Ремарк против Крамера

Поделись с подружками :
Автор считает своим долгом предупредить, что персонаж по имени Эрих Мария Ремарк, вполне возможно,
не имеет со знаменитым писателем ничего общего. Совпадение имен, дат и фактов еще ни о чем не говорит...
Знаменитая психотерапевтическая кушетка оказалась короткой и слишком жесткой. Пока Ремарк безуспешно пытался устроиться поудобнее, ему пришло в голову занятное объяснение: этот дискомфорт задуман нарочно, чтобы пациенты не засыпали во время сеанса. Он уже собрался было поразить миссис Хорни своим открытием, но тут, как всегда, подоспел Крамер и все испортил. “Мы ведь не в городском кабинете, — резонно заметил он, — а на даче, и это не рабочая кушетка, а так, случайный диванчик...” Конечно же, он был прав, но красивой догадки было жаль до невозможности. “Тешься, тешься, — подумал Ремарк, — недолго тебе осталось...”

Но неугомонный Крамер явно не понимал, что ему осталось недолго. Несколько минут Ремарк не в состоянии был даже сосредоточиться на беседе с миссис Хорни — Крамер в голову постоянно лез со своими мыслями. “А старушка-то в твоем вкусе, — твердил он. — Будь она лет на тридцать моложе, уже лежала бы рядом, а не сидела где-то за пределами поля зрения, задавая дурацкие вопросы... Хоть бы выпить предложила, что ли...” 
Однако миссис Хорни, опытная профессионалка, быстро положила этому конец. “Кушетка вовсе не обязательна, — заметила она, — пациент вполне может посидеть и в кресле. Да и рюмочка кальвадоса не помешает, но только одна!” Крамер был надежно нейтрализован, и наконец-то начался разговор, от которого Ремарк ждал многого — впервые в жизни ему предоставлялась возможность досконально разобраться в себе и избавиться от роковых привязанностей, медленно, но верно сводивших его с ума. Избавиться от снобизма и хвастовства, от алкоголизма и невоздержанности, от лени и неуверенности в себе... Избавиться от Крамера... 

В ОДНОМ ФЛАКОНЕ
До сих пор иногда можно услышать, что настоящая фамилия Эриха Марии Ремарка была Крамер и, придумывая себе псевдоним, он попросту прочитал ее наоборот. Тем, кто убеждает в этом окружающих, часто и невдомек, что они повторяют выдумку нацистской пропаганды, сочиненную вскоре после выхода романа “На Западном фронте без перемен”. Когда в мае 1933 года книги Ремарка — самого популярного тогда автора Германии, да и всей Европы, — были приговорены к публичному сожжению, потребовалось убедить массы в том, что никакой он не ариец. Тогда-то, по прямому указанию Гитлера, и распространили весьма правдоподобную ложь о французском еврее Крамере, который трусливо уклонился от военной службы в Первую мировую, а теперь оскорблял боевой дух германской нации своими измышлениями о войне.

За сорок девять дней войны рядовой Ремарк не сделал ни одного выстрела и не увидел ни одного врага

Хотя на самом деле франко-немецкие предки писателя были Ремарками с деда-прадеда, а в Первую мировую он и Гитлер служили в Бельгии на одном фронте и чуть ли не в соседних подразделениях, вымышленный Крамер оказался весьма живучей личностью. Ремарку не раз приходилось опровергать его существование, и постепенно фантомный двойник стал для впечатлительного гения своеобразным воплощением темной стороны его собственной натуры. Все свои недостатки Ремарк, как явствует из его дневника, прекрасно осознавал, но преодолеть их ему удавалось только в воображении. Так и получались у него герои романов — настоящие мужчины почти без страха и практически без упрека. Нужно было только мысленно изгнать из себя эгоистичного Крамера — сибарита, болтуна, пьяницу и бабника.

В реальности же с Крамером что-то поделать было трудно, но Ремарк недаром слыл великим мастером слова — чарующими речами и дивными образами ему удавалось скрывать или хотя бы облагораживать крамеровские похождения. Он нашептывал проникновенные признания своим возлюбленным, и как-то отходило на второй план, что утром ему могла внимать одна женщина, а вечером — уже другая. Он пел дифирамбы своему любимому кальвадосу, и никого не волновало, что “напиток грез” бесповоротно разрушает его организм, приводя к диабету и неизлечимой болезни Меньера. Романы Ремарка с гениальной правдивостью воссоздавали быт солдат-окопников, эмигрантов-нелегалов, узников концлагеря — и разве имело значение, что ни в одном бою он не участвовал, в эмиграции жил как у Христа за пазухой и вообще куда больше прожигал жизнь, чем работал?

Ремарк ясно видел всю пагубность существования, на которое обрекал его Крамер, но существование это было не только пагубно, но и прекрасно... Он ненавидел и ругал себя за неспособность противостоять соблазнам, но снова и снова шел на поводу у Крамера, становясь из-за постоянной внутренней борьбы раздражительным, злым и циничным. К пятидесяти годам Ремарк совершенно измотался, так и не найдя выхода, но теперь все могло измениться: за его лечение взялась мировая звезда психоанализа Карен Хорни, дерзнувшая не так давно поправлять самого Фрейда. В полном соответствии со своей теорией неврозов миссис Хорни принялась искать корень всех бед в детских разочарованиях и обидах пациента. 

Родом из детства
Эрих Пауль Ремарк родился 22 июня 1898 года в патриархальном саксонском городке Оснабрюке, и никто его в детстве не обижал и не разочаровывал. Отец и мать в нем души не чаяли, товарищи любили, учителя уважали... Однако дотошная миссис Хорни все-таки докопалась до истины. Оказалось, что когда Эриху было три года, умер его старший брат, и потрясенные родители некоторое время не уделяли младшему сыну должного внимания, а он был уверен: это оттого, что его любят меньше, чем брата. Вот она, обида, вызвавшая невроз! Ремарк тут же вспомнил и записал в дневнике, как он “целые дни просиживал на лестнице, проклиная своих родителей. Мечтал, как они разорятся, а я приезжаю из дальних стран разбогатевшим и показываю, что преуспел больше и спасаю их — с холодком удовлетворенного тщеславия”. 

С тех самых пор в нем стала расти уверенность, что любить его не за что, а чтобы все-таки любили, необходимо измениться, стать или хотя бы выглядеть другим. Ремарк всю жизнь уверял, что именно это стремление к иной жизни, так и не понятое окружающими, вызвало у него жажду самопознания и самосовершенствования. На самом деле, оно всего лишь породило Крамера... 

Крамер стал вмешиваться в жизнь Ремарка лет с тринадцати, и поначалу это выглядело вполне безобидно: ничего ведь нет дурного в том, что мальчик любит показывать друзьям фокусы и проводить сеансы гипноза, а одеваться хочет, как столичный денди. Крамеру с самого начала важно было находиться в центре внимания, тогда как мечтательный Ремарк всему на свете предпочитал уединенное чтение и музыку. Впрочем, в детстве хватает времени на все... 
Родители не сомневались, что способного и много читающего мальчика ждет карьера школьного учителя — ничего более грандиозного они представить не могли, да сын провинциального переплетчика и не мог рассчитывать на большее. Денег на гимназию у семьи не было, Эрих Пауль учился в народной школе, а потом поступил в учительскую семинарию. Оттуда осенью 1916 года его и призвали в армию. 

Марлен очень ценила Ремарка как любовника и собеседника и разрывать с ним отношения не собиралась

Скромный герой
Считать ли Ремарка бывалым фронтовиком — вопрос неоднозначный. Конечно, когда читаешь у некоторых восторженных поклонников про “три года фронтовой лямки”, становится смешно: неужели трудно подсчитать, сколько времени прошло с ноября 1916 года по январь 1919-го, когда Ремарк уволился из армии? А война закончилась и того раньше... Кроме того, согласно документам, он, как полагалось, сначала проходил первичную подготовку, потом отслужил в запасном полку (все это не покидая родного Оснабрюка) и только в июне 1917 года попал в резервные части Западного фронта, да и там провел всего семь недель... 

За сорок девять дней пребывания на фронте рядовой Ремарк не сделал ни одного выстрела и не увидел ни одного врага. Резервисты занимались вспомогательными работами: погрузкой-разгрузкой, ремонтом дорог, а больше всего — установкой проволочных заграждений. Но фронт есть фронт, и жизнью они рисковали не меньше, чем окопники. Рота, где служил Ремарк, попадала под обстрел чуть ли не ежедневно. Уже на третий день ему пришлось во время артналета тащить к своим раненого товарища, через пару недель у него на глазах человека разорвало на части снарядом, а вскоре и сам Ремарк был тяжело ранен. На этом его фронтовая эпопея завершилась. 

В лазарете города Дуйсбурга Ремарка быстро подлечили и оставили писарем при канцелярии. По сравнению с ужасами Западного фронта тут был настоящий санаторий. Крамер, притихший было на передовой, теперь ожил — вовсю флиртовал с медсестрами и крутил роман с Эрикой, дочерью начальника госпиталя, а Ремарк устраивал музыкальные вечера для раненых (он хорошо играл на рояле) и, не размениваясь на мелочи вроде рассказов или новелл, делал наброски сразу к большому роману. Назад на фронт он совершенно не рвался, и только когда в лазарет привозили новую партию калек, ощущал легкие уколы совести. Так прошло больше года — Ремарка выписали из госпиталя в запас всего за полторы недели до конца войны. 

Вскоре он с удивлением узнал, что удостоен Железного креста — оснабрюкские земляки похлопотали, — но героем себя ни в коей мере не считал и, увольняясь из армии, от награды отказался. Зато тщеславный Крамер тут же заставил его раздобыть лейтенантский мундир, а к нему штук пять фальшивых орденов. В таком виде, да еще с огромной овчаркой на поводке красавчик Ремарк был неотразим для наивных провинциалок Оснабрюка, но его облик служил только приманкой, а занимался барышнями вплотную уже Крамер. В частности, одну из красоток, некую Люцию, он исхитрился соблазнить сразу после ее обручения, а Ремарк по этому случаю занес в свой дневник пространное рассуждение о том, как упоительна любовь, не ограниченная понятиями греха и неверности... 

Резиновый барон
Эрих Мария (свое второе имя он изменил в память об умершей матери) не слишком отчетливо представлял, что будет делать в мирной жизни. Свой писательский дар он уже вполне осознал, но пока не мог найти ему применения: его первый роман “Мансарда снов” вышел крохотным тиражом и никого не заинтересовал. По инерции Ремарк все же окончил учительскую семинарию и начал преподавать в сельских школах. Но эта скукотища была не для Крамера, да и сам Ремарк года через полтора бросил неприбыльную работу, которая тяготила его, почти не оставляя времени на творчество. Он снова повел жизнь свободного художника, перебиваясь случайными заработками, — играл в церкви на органе, давал частные уроки, а лучше всего у него получалось продавать надгробные памятники. 

Так у них и пошло: Крамер, завсегдатай кафе и пивных, содержал любовницу-актрису и имел в Оснабрюке репутацию законодателя мод, а Ремарк слушал классическую музыку, ходил на общеобразовательные лекции, много читал... и временами впадал в отчаяние, не понимая, зачем он все это делает. С просьбой о поддержке он обратился к самому Стефану Цвейгу, и мэтр одобрительно отозвался о его творчестве — правда, помогать с изданием не стал, но Ремарку и этой мелочи было достаточно. 

В том же 1921 году фортуна улыбнулась ему еще раз: он получил работу составителя рекламных текстов в фирме каучуковых изделий “Континенталь”. Там он без труда стал ведущим автором и редактором корпоративного журнала компании, и это наконец-то помогло покончить с надоевшей провинциальной полужизнью. Ремарк перебрался в большой город Ганновер, объездил с заданиями от фирмы всю Германию, несколько раз побывал за границей, а вскоре стал вращаться в элитных журналистских кругах и даже сочинил эссе, о котором заговорили. Правда, называлось оно довольно специфично — “О смешивании дорогих сортов шнапса”. Вершиной журналистской карьеры Ремарка стало приглашение редактировать берлинский спортивный журнал “Шпорт им Бильд” (туда его устроила одна из крамеровских пассий — Эдит, дочь издателя). 

Новая жизнь пришлась по вкусу Крамеру. Благодаря врожденному ремарковскому умению держаться в обществе, на журналистских тусовках он был заметной фигурой, а для пущего шику еще и купил за пятьсот марок баронский титул. У Ремарка же были свои заботы. Пока его антипод предавался кутежам и с калейдоскопической быстротой менял подружек, он написал еще два романа — оба они, как и первый, замечены не были — и нашел, как вначале казалось, идеально подходившую ему женщину. 

Ютта на шее
Редкого мужчину не преследует страшный призрак “женщины-судьбы”, чья внешность и манеры действуют на него гипнотически, вызывая непреодолимое влечение, тоску в разлуке и постоянное желание помочь и спасти неизвестно от чего. Это не любовь, это болезнь. Какова избранница на самом деле — умна, глупа, невинна, порочна — не имеет значения: жертву неумолимо затягивает водоворотом, и на дне воронки ох как редко ждут радость и покой... Многим удается проплыть по жизни, счастливо миновав опасные омуты; Ремарк же ухитрился наступить на эти грабли целых три раза. И первую из трех своих сирен встретил еще в Ганновере. 
Ее сценическое имя было Жанна, Ремарку нравилось называть ее Петером, а на самом деле звали его первую страсть Ильзой Юттой Цамбонной. Она была замужем за неким господином Винкельхофом, с которым как раз собиралась разводиться. Элегантная холодновато-отстраненная красавица с чуть надменным взглядом огромных глаз замечательно смотрелась рядом с Ремарком, и когда они год спустя поженились в Берлине, это выглядело вполне естественно. 

Далеко не так естественно выглядела их семейная жизнь, лишенная главного ориентира — супружеской верности. Ремарк, стараясь доказать себе, что его психологическая зависимость от Ютты не так уж и сильна, даже не пытался приструнить Крамера. Тот и подавно отягощать себя соображениями морали не собирался, встречаясь как до, так и после свадьбы минимум с двумя другими женщинами. Ютта, дитя богемы, тоже любила свободу нравов, так что их брак вообще представлялся чистой формальностью. Может быть, поэтому оба официально вышли из католической церкви — чтобы в нужный момент без хлопот развестись. 

Через пару лет, когда Ремарк уже стал известен, они действительно развелись, но не расстались — бывшая жена продолжала жить в доме бывшего мужа и за его счет, а он объяснял знакомым, что по-прежнему чувствует себя обязанным оградить ее от ужасов и мерзостей бытия. К тому же Ютта страдала от туберкулеза, могла в любой момент умереть, а значит, вдвойне требовала заботы. Страх навсегда ее потерять отразился позже в печальной концовке “Трех товарищей” — Патрицию, свою любимую героиню, Ремарк наделил многими чертами Ютты, в том числе и смертельным заболеванием. Вот только настоящая Ютта явно преувеличивала свою немощность, так что облегчать ей существование Ремарку пришлось до конца своих дней. 

Держись, солдат!
Роман о войне Ремарк собирался писать еще в восемнадцатом году, но только девять лет спустя, поднакопив писательского мастерства, вернулся к старому замыслу. “Западный фронт...” родился на одном дыхании, меньше, чем за два месяца, — Крамеру все это время пришлось сидеть на голодном пайке. Похоже, Ремарк и сам не представлял всех последствий — то есть писал-то он наверняка в расчете на большую аудиторию бывших солдат, даже специально для них упрощал язык, — но какого демона выпустил на свободу, понял уже потом. 

Парадокс заключался в том, что Ремарк, человек абсолютно аполитичный, сумел написать книгу, оказавшуюся в самом центре политической борьбы. О романе не заговорили — о нем завопили на самые разные голоса. Правые обвиняли писателя в клевете на героического немецкого солдата, левые — в нежелании до конца разоблачать империализм. А он просто рассказал правду, которая, как выяснилось, политикам была не нужна. Обсуждение книги быстро превратилось в настоящую травлю, выдумка о Крамере — это были еще цветочки. Роман запретили в Австрии и в Италии; в Германии под давлением нацистов сняли с проката его американскую экранизацию. А коллеги-писатели позорно молчали, завидуя молниеносной славе Ремарка и миллионным тиражам его романа — чем больше изощрялись критики, тем лучше расходилась книга. 

В одночасье разбогатев и став мировой знаменитостью, Ремарк несколько растерялся — к новому статусу он был не очень-то готов. Крамер-то как раз чувствовал себя в своей стихии — первым долгом устроил показательный многомесячный загул, начал без разбору скупать дорогие вещи и менять дорогих женщин. А ремарковский невроз получил новую пищу: ему, не без влияния критиков, стало казаться, что его успех случаен, что он больше никогда не напишет ничего стоящего и будет с позором сброшен с литературного олимпа. Кроме того, он старался избегать великосветских раутов и приемов, опасаясь, что кто-нибудь разоблачит и высмеет его провинциальное происхождение и недостаток образования.

Выручила Ремарка, как уже не раз бывало, очередная дама сердца Крамера. Берлинская актриса Рут Альбу помогла новичку освоиться в высшем свете и привила представления о “стиле” — со своим природным вкусом он оказался чрезвычайно способным учеником. По совету Рут он приобрел виллу в Швейцарии, сюда же перевел все свои сбережения, начал коллекционировать картины и восточные ковры, и вскоре стал настоящим знатоком в этой области.

Как раньше он не мог покинуть Марлен, так теперь не находил в себе сил оставить Наташу

В тисках орхидеи
Чудом успев покинуть Германию накануне гитлеровского переворота, Ремарк поселился на своей уединенной вилле, которая тут же перестала быть уединенной — туда стекались беженцы от нацистского режима. Потом явилась Ютта — ей он тоже не мог отказать в гостеприимстве, а несколько лет спустя поступил еще более благородно — снова женился на ней, иначе ее выслали бы обратно в Германию. Рукопись “Трех товарищей” месяцами лежала без движения — Крамер требовал все новых женщин и новых впечатлений: Рим, Вена, Зальцбург, Париж, Будапешт, Венеция... Именно в Венеции, на пляже Лидо, в сентябре 1937 года, Ремарк свернул с накатанной колеи, увлеченный новым зовом, которому не мог противиться. 

...С великой Марлен Дитрих они впервые увиделись еще в 1930 году — оба только-только осваивались на вершине славы, были заняты этим по горло и внимания друг на друга почти не обратили. Семь лет спустя она стала совсем другой — звездой до мозга костей, столь же прекрасной и недостижимой, как настоящие звезды космоса, богиней, равнодушно принимавшей поклонение и выбиравшей мужчин исключительно по собственной прихоти. Ремарк, образец элегантности, учтивости и красноречия, сумел ее заинтересовать, но если и была меж ними любовь, то всего лишь противоестественная любовь кролика и удава.

В роли кролика выступал, понятно, Ремарк, и его путь в удавью утробу оказался недолгим. Весь остаток осени он наслаждался объятиями Марлен, потом писал ей изумительные письма — “Прелестная дриада, осенняя луна над садами чувственных астр, страстных георгинов, мечтательных хризантем! Приди и взойди...” —  самые поэтичные строки из всего им сочиненного. Но уже летом следующего года, когда они снова встретились в Антибе, стал постигать ужасную истину — для своей несравненной Пумы он был только одним из многих привлекательных мужчин. И если бы только мужчин! Когда Марлен на глазах у Ремарка сошлась с канадской миллионершей Джо Кастерс, он еще мог считать это несчастной случайностью, ошибкой страстной натуры. Но вскоре у бедного влюбленного не осталось никаких иллюзий. Ему лгали, признаваясь в любви, его обманывали в письмах, его оставляли в дураках, тайно встречаясь бог знает с кем... Никогда раньше он так не ревновал: крамеровским подружкам прощались любые вольности, а Ютту Ремарк однажды выслеживал с полицией, но не из ревности, а просто, чтобы знала свое место. Теперь же он то и дело погружался в бездны отчаяния и мог ненадолго забыться только в обществе Крамера и кальвадоса.
И это было еще не все. При близком знакомстве “прелестная дриада” оказалась дамой весьма прагматичной и хозяйственной, экономила каждую копейку, любила готовить и заниматься уборкой, и эта низменная, по мнению Ремарка, склонность возмущала его больше, чем все измены. Но, покинув любимую в праведном гневе, он тут же начинал тосковать и мучиться в ожидании ее звонка.

А хуже всего было то, что Марлен очень даже ценила Ремарка как любовника и собеседника и разрывать с ним отношения не собиралась. Когда началась война, оставаться в Европе Ремарку стало небезопасно, и он вынужден был переехать в Нью-Йорк. Тут уж Дитрих окончательно зачислила его в свою свиту — наравне с горничными, парикмахерами и шоферами — на штатную должность первого фаворита, и уволиться с этого поста не было никакой возможности. За его связями бдительно следили: однажды, узнав, что Ремарк хочет встретиться со старой знакомой Рут Альбу, Марлен спрятала все его туфли, и ему пришлось остаться в номере.

Трижды Ремарк пытался обрести независимость, трижды объявлял, что уходит навсегда, но непобедимые чары “стальной орхидеи”, как он прозвал Марлен, держали крепко. И если ему в конце концов удалось освободиться, то лишь после случайной встречи с другой, столь же могущественной волшебницей.

Из огня да в полымя
В очередной раз рассорившись с Марлен в самом конце 1940 года, Ремарк отправился развеяться на новогодний вечер в один из нью-йоркских ресторанов. Ушел он оттуда совершенно очарованный новой знакомой — актрисой и манекенщицей Натали Палей. Не прошло и недели, как в его дневнике появилась недвусмысленная запись, которую целомудренные биографы истолковывают как “начало близких отношений”. Словом, это была обычная победа в стиле Крамера, но впервые Ремарк действовал заодно со своим антиподом. И впервые за несколько лет он заметил, что на свете, кроме Марлен, есть и другие женщины. 

Впрочем, Наташу Палей было трудно не заметить. Все тот же непреодолимый для Ремарка магнетизм сочетался в ней с не менее притягательным для сноба Крамера происхождением: Наташа была ни много ни мало — дочерью Великого князя и внучкой русского императора Александра II. “Смятенная русская душа”, — записал Ремарк, хотя русской крови в наследнице дома Романовых было немногим больше, чем в нем самом. Как и почему она попала в модельный бизнес — это уже другая история... 

Подробности их взаимоотношений биографам известны мало, так что приходится полагаться в основном на реализм самого Ремарка, изобразившего Наташу в романе “Тени в раю”; русскую манекенщицу, возлюбленную главного героя, там так и зовут — Наташа Петровна... Уже одно то, что автор оставил ее в живых, говорит о многом — ведь Ютту он символически прикончил в “Трех товарищах”, а с Марлен расправился в “Триумфальной арке”: написанная с нее героиня, прекрасная и неверная Жоан, погибает от пули ревнивца. 

Ну а если серьезно, то Наташа в любовной “фэйр плэй” превосходила обеих своих предшественниц — она не сидела на шее у Ремарка и не подавляла его, а легко и весело любила... пока он был рядом. Страдать и хранить верность в разлуке было не в ее характере. А расставаться им приходилось часто: за десять лет близких отношений — сначала в Америке, а после войны в Европе — они не провели вместе и полугода. И при каждой новой встрече у Ремарка был повод ревновать, но после недолгой размолвки пиршество любви возобновлялось. Интересно, что Крамеру он то и дело позволял короткие романчики (самый известный из них — с Гретой Гарбо), причем его-то совершенно не волновало, где находится в этот момент Наташа. “Каждый день Наташа. Каждый день Сандра... — писал он в дневнике 1943 года, — одному Богу известно, чем это кончится!”

А кончиться это могло очень плохо для Ремарка. Наташа, при всех ее достоинствах, не отличалась сдержанностью характера, впадая в ярость по самому мелкому поводу. А уж когда за любимым стали водиться серьезные грехи... Великокняжеская кровь не позволяла ей опускаться до сцен ревности, зато Ремарку (точнее, Крамеру) доставалось и за нежелание работать, и за неумеренное пьянство, и даже за то, что он немец. Понятно, что от этого творческих сил у него не прибавлялось, а наступал очередной приступ депрессии, от которой помогала только водка...

Выхода из этого заколдованного круга не было. Литературная работа стоила Ремарку все большего напряжения, здоровье расшаталось окончательно, а разрушительные ссоры только учащались, возникая уже из-за совершеннейших мелочей. Безумная тяга к Наташе помогла Ремарку разорвать чары Марлен Дитрих, но, вырвавшись из трясины прежней страсти, он тут же угодил в зыбучие пески нового увлечения. Как раньше он не мог покинуть Марлен, так теперь не находил в себе сил оставить Наташу, хотя временами она злила его неимоверно. “Эта стерва месяцами не давала мне взяться за перо”, — жаловался он дневнику.

Исцеление души
Вот в каком состоянии Ремарк обратился за помощью к Карен Хорни. Вернее, она сама заинтересовалась Ремарком после того, как Крамер закрутил роман с ее дочерью Бригиттой. За Бригитту миссис Хорни, конечно, не волновалась — та была женщиной весьма здравомыслящей и прекрасно разбиралась в психоанализе, — зато в раздвоенной личности Ремарка нашла много интересного для себя. Сеансы длились два месяца, потом Карен уехала и на прощание подарила Ремарку свою книгу о неврозах, которую, к неописуемому удивлению психотерапевта, он прочел от корки до корки.

“Случай романиста Р.” стал одной из самых больших удач психоанализа и несомненным успехом Карен Хорни. Хотя и пациент ей достался весьма неординарный. Мало кто смог бы, подобно Ремарку, в нескольких строках дневника нарисовать с такой беспощадной точностью портрет своего невроза. Крамер предстает в этих записях во всей красе: неуверенность, болезненное самолюбие, наркотическая привязанность не к любимому человеку, а к самому чувству любви, алкогольный самообман (“считал, что пью не с горя, а от наслаждения жизнью”). Страх перед критиками и желание им угодить, страх оказаться несостоятельным в постели — и отсюда непродолжительность связей, страх прилюдно выставить себя глупцом — и отсюда отказы от публичных выступлений... Наконец, забвение родственных чувств — о том, что нацисты казнили сестру Ремарка Эльфриду, он узнал только через год после войны... 

Психоаналитики уверяют, что стоит только осознать причины невроза, как его можно считать излеченным. Ремарк целый год по капле выдавливал из себя упорно сопротивлявшегося Крамера, и неизвестно еще, чем бы все закончилось, если бы не его последняя спутница — актриса Полетт Годдар, муза великого Чаплина и звезда его комедий. Ремарк, хорошо помнивший ее трогательно-непосредственных героинь, быстро убедился, что лицедействовать в этих ролях ей почти не пришлось. В Полетт не было ни нарочитой беспомощности Ютты, ни деловитой властности Марлен, ни непредсказуемой вспыльчивости Наташи. Одной-единственной улыбкой она справлялась с любыми комплексами Ремарка, не обращала внимания на его грубые выходки во время нервных срывов, искренне восхищалась его творчеством. Не требовала денег — она сама была миллионершей, не требовала времени и участия — сама готова была неделями не выходить в свет, разделяя тоскливое одиночество Ремарка. Полетт любила его открыто и самозабвенно, наплевав на богемные правила, и сама наслаждалась этим — так любили когда-то героев Первой мировой простые девчонки из Оснабрюка...

И Крамер сдался. Выпестованные им вредные пристрастия уже сделали свое темное дело и лечению не подлежали, но сам Крамер исчез навсегда. Остался депрессивный и много пьющий писатель Ремарк, певец мужской дружбы и женской смерти, никогда не имевший друзей и не хоронивший любимых. В своих романах он с удивительной точностью описывал то, чего никогда не видел, а значит, был гением и мудрецом. Да и кем еще мог стать человек, ухитрившийся прожить сразу две жизни? 

Поделись с подружками :