Горький мед Саши Черного

Поделись с подружками :
“Получив свежий номер журнала, читатель прежде всего искал в нем стихи Саши Черного”, — говорили о поэте современники. Возможно, потому, что именно он учил смеяться над нелепостями мрачной эпохи. Ему же выжить помогла супруга Мария — “лучшая из писательских жен”. А началась эта история со служебного романа.
День 8 сен­тя­б­ря 1898 го­да для жи­то­мир­ско­го чи­нов­ни­ка Кон­стан­ти­на Кон­стан­ти­но­ви­ча Ро­ше на­чал­ся обыч­но: ран­ний подъ­ем, ут­рен­ний ко­фе на ве­ран­де до­ма, про­смотр прес­сы. “Рос­сий­ский тя­же­ло­ат­лет Ге­орг Гак­кен­шмидт по­бил ре­корд ми­ра в жи­ме од­ной ру­кой!” — со­об­ща­лось в га­зе­те. “От­кры­та под­пи­с­ка на “При­а­зовский Край”. По­то­ро­пи­тесь!” — призы­ва­ла дру­гая. “Сре­зал­ся по ал­ге­б­ре”, — про­чи­тал он не­ожи­дан­ный за­го­ло­вок и, не от­ры­ва­ясь, про­бе­жал гла­за­ми не­боль­шую за­мет­ку, опуб­ли­ко­ван­ную в по­с­лед­нем но­ме­ре жур­на­ла “Сын оте­че­ст­ва”. “В од­ной из ме­ст­ных гим­на­зий ми­нув­шей вес­ной “сре­зал­ся на ал­ге­б­ре”
Жизнь бес­цвет­на?  На­до, друг мой, Быть упор­ным и ис­кать:
 Ра­за два в го­ду ты мо­жешь,
Как ко­роль, тор­же­ст­во­вать...
Са­ша Чер­ный
 ше­ст­на­д­ца­ти­лет­ний гим­на­зист. Он дол­жен был ос­тать­ся на вто­рой год в пя­том клас­се, но ро­ди­те­ли его на это не со­г­ла­си­лись и... от­ка­за­лись от маль­чи­ка. Мать и отец его жи­вут в Одес­се и с ап­ре­ля ме­ся­ца до ны­неш­не­го дня не при­сы­ла­ют ему ни ко­пей­ки на со­дер­жа­ние. Все, что они от­пра­ви­ли, это стран­ное пись­мо, в ко­то­ром на­зва­ли сы­на за его “про­сту­пок” под­ле­цом. Ме­ж­ду тем отец юно­ши в ка­че­ст­ве пред­ста­ви­те­ля од­ной круп­ной фир­мы по­лу­ча­ет, как го­во­рят, ог­ром­ное жа­ло­ва­нье”, — со­об­щал пи­тер­ский жур­на­лист Але­к­сандр Яб­ло­нов­ский. Ре­ше­ние к Кон­стан­ти­ну Кон­стан­ти­но­ви­чу при­шло мгно­вен­но: “Я дол­жен спа­сти это­го маль­чи­ка!” — со­об­щил он род­ным. “Бла­жен­ный”, — под­жав гу­бы, вор­ча­ли со­се­ди-обы­ва­те­ли. Им ли бы­ло по­нять, как мож­но при­ютить у се­бя без­до­мно­го от­ро­ка, от ко­то­ро­го от­ка­за­лась род­ная се­мья? Но те, кто близ­ко знал Кон­стан­ти­на Ро­ше, не­да­ром на­зы­ва­ли его “пев­цом ми­ло­сер­дия”, с лю­бо­вью ци­ти­руя на­и­зусть луч­шие из на­пи­сан­ных им сти­хо­тво­ре­ний: Толь­ко они понимали, ка­кой бо­лью от­зы­ва­ет­ся его бес­ко­ры­ст­ное серд­це на люд­ские тяготы. Поз­же в Санкт-Пе­тер­бур­ге ти­ра­жом ты­ся­ча эк­зем­п­ля­ров вый­дет сбор­ник сти­хов Ро­ше — “По­э­ма ду­ши”. Но про­изой­дет это во­семь лет спу­с­тя, в 1906 го­ду. По­ка же по­том­ст­вен­ный дво­ря­нин и дей­ст­ви­тель­ный стат­ский со­вет­ник го­то­вил­ся при­нять в сво­ем до­ме маль­чиш­ку, судь­ба ко­то­ро­го так глу­бо­ко тро­ну­ла его
.“Ну, здрав­ст­вуй, Са­ша”, — ска­зал он, по-оте­че­ски об­няв гос­тя, ко­гда че­рез не­сколь­ко дней маль­чик пе­ре­сту­пил по­рог жи­то­мир­ско­го до­ма. “Здрав­ст­вуй­те”, — ти­хо про­из­нес тот, гля­дя ку­да-то в сто­ро­ну. Тем­ные во­ло­сы, серьез­ное ли­цо, по­тер­тый гим­на­зи­че­ский ко­с­тюм — Кон­стан­тин Ро­ше не­за­мет­но раз­гля­ды­вал Але­к­сан­д­ра, ко­то­ро­го мыс­лен­но уже на­зы­вал сы­ном, ста­ра­ясь не от­де­лять от род­но­го Ива­на. Один Бог веда­ет, как сло­жат­ся их от­но­ше­ния в бу­ду­щем. Но сей­час он по­ста­ра­ет­ся сде­лать все, что­бы этот юноша су­мел по­чув­ст­во­вать се­бя нуж­ным в бес­при­ют­ном ми­ре. 
Го­ря­чий чай с пи­ро­гом и ва­рень­ем из кры­жов­ни­ка, ед­ва уло­ви­мый аро­мат ан­то­нов­ки, вни­ма­тель­ный взгляд Кон­стан­ти­на Кон­стан­ти­но­ви­ча, ко­то­рый не ус­та­ет рас­спра­ши­вать его обо всем. По­жа­луй, пер­вый раз в жиз­ни Са­ша Глик­берг ощутил, что дей­ст­ви­тель­но 
И ес­ли б смерть моя иль тяж­кие стра­да­нья, 
Мог­ли за­жечь в серд­цах 
лю­дей лю­бовь,
Я от­дал бы, по­верь, без дум, 
без ко­ле­ба­нья,
Им все: и жизнь мою, и кровь.
не без­раз­ли­чен это­му, в сущ­но­сти, со­вер­шен­но чу­жо­му че­ло­ве­ку. И, как об­лег­ча­ю­щую ду­шу ис­по­ведь, по­ве­дал ему свою ис­то­рию — то­ро­п­ли­во, сбив­чи­во, не­по­с­ле­до­ва­тель­но. Из рас­ска­за но­во­го зна­ко­мо­го гос­по­дин Ро­ше по­нял, что ро­дил­ся он в 1880-м в Одес­се, в се­мье про­ви­зо­ра Ми­ха­и­ла Глик­бер­га и его же­ны Ма­рии. Кро­ме Са­ши у че­ты под­ра­с­та­ло еще два маль­чи­ка и две де­воч­ки. Мать, веч­но боль­ную, ис­те­рич­ную жен­щи­ну, де­ти раз­дра­жа­ли. Отец, за­ня­тый ра­бо­той, по­дол­гу от­сут­ст­во­вал. А ко­гда воз­вра­щал­ся, Ма­рия жа­ло­ва­лась ему на не­по­слуш­ных от­пры­сков. И то­г­да на­сту­пал час рас­пра­вы: Ми­ха­ил Яко­в­ле­вич, от­ли­чав­ший­ся кру­тым нра­вом, в под­роб­но­сти не вни­кал, на­ка­зы­вая всех без ис­клю­че­ния. Ка­кое-то вре­мя се­мей­ст­во жи­ло в го­род­ке Бе­лая Цер­ковь. Ко­г­да Але­к­сан­д­ру ис­пол­ни­лось 10 лет, его от­да­ли в гим­на­зию, а в пят­на­д­цать он, не вы­дер­жав от­цов­ско­го про­из­во­ла, ре­шил­ся бе­жать из до­му. Свое бу­ду­щее юный про­вин­ци­ал свя­зы­вал с се­вер­ной сто­ли­цей, по­то­му от­пра­вил­ся в Пе­тер­бург и да­же су­мел по­сту­пить там в гим­на­зию. Как ему это уда­лось? Об этом маль­чик ни­че­го не ска­зал. Ве­ро­ят­но по­то­му, что в ито­ге его за­тея по­тер­пе­ла фи­а­ско. “Эх, ес­ли бы не ал­ге­б­ра! — за­клю­чил он, без­на­деж­но мах­нув ру­кой. По­том по­че­му-то до­ба­вил: — А Глик­берг в пе­ре­во­де оз­на­ча­ет “сча­ст­ли­вая го­ра”. — “Все бу­дет хо­ро­шо, мой маль­чик”, — про­из­нес Кон­стан­тин Кон­стан­ти­но­вич. И Са­ша, не­лю­ди­мый, замк­ну­тый, ко­лю­чий, вдруг бе­зо­го­во­роч­но по­ве­рил это­му че­ло­ве­ку: впер­вые за дол­гие дни на ли­це по­я­ви­лась не­сме­лая улыб­ка. В эту ночь ему при­снил­ся сон: буд­то он сто­ит пе­ред рас­пах­ну­той две­рью, в ко­то­рую льют­ся по­то­ки све­та.
А 2 ок­тя­б­ря Але­к­сандр Глик­берг уже был уче­ни­ком пя­то­го клас­са вто­рой жи­то­мир­ской гим­на­зии. Во вре­мя лет­них ка­ни­кул по со­ве­ту Кон­стан­ти­на Ро­ше от­пра­вил­ся с бла­го­тво­ри­тель­ной экс­пе­ди­ци­ей ока­зы­вать по­мощь го­ло­да­ю­щим Бе­ле­бе­ев­ско­го уез­да Уфим­ской гу­бер­нии. Ко­му, как не Са­ше, бы­ло по­нять тех, кто ос­тал­ся без ку­с­ка хле­ба? Он чув­ст­во­вал се­бя по­лез­ным в этом да­ле­ком ураль­ском крае, а воз­вра­ща­ясь, с ра­до­стью осоз­на­вал, что его ждут в Жи­то­ми­ре — до­ма. Те­перь жизнь ка­за­лась впол­не оп­ре­де­лен­ной и без­об­лач­ной. Од­на­ко но­вый учеб­ный 1899 год на­чал­ся не­ожи­дан­но пло­хо. Пос­ле уче­ни­ки еще дол­го об­су­ж­да­ли кон­фликт Глик­бер­га с ди­ре­к­то­ром гим­на­зии, в ре­зуль­та­те ко­то­ро­го Са­ша был ис­клю­чен из ше­с­то­го клас­са — “без пра­ва по­сту­п­ле­ния”. Вос­ста­но­вить вос­пи­тан­ни­ка не уда­лось да­же Ро­ше, поль­зу­ю­ще­му­ся в го­ро­де боль­шим ува­же­ни­ем. К сча­стью, до­сад­ный ин­ци­дент, сто­ив­ший Кон­стан­ти­ну Кон­стан­ти­но­ви­чу не
 Как тру­д­но, как нуд­но по­эту!..
Сло­ва­ми сви­ре­по-сол­дат­ски­ми
Хо­чет­ся дол­го и гру­бо ру­гать­ся,
Ци­нич­но и дол­го сме­ять­ся?
Са­ша Чер­ный  
 од­ной бес­сон­ной но­чи, ни­как не по­вли­ял на их от­но­ше­ния. Ро­ше по-преж­не­му на­зы­вал его “мой маль­чик”, про­яв­лял за­бо­ту и вни­ма­ние. А по ве­че­рам не­пре­мен­но на­хо­дил вре­мя, что­бы по­чи­тать вслух сти­хо­тво­ре­ния — лю­би­мых по­э­тов или соб­ст­вен­ные, толь­ко что на­пи­сан­ные. И с ра­до­стью по­ощ­рял по­э­ти­че­ские опы­ты Але­к­сан­д­ра.
Вре­мя шло. В сен­тя­б­ре 1900-го Са­ша Глик­берг “на пра­вах воль­но­оп­ре­де­ля­ю­щих­ся” по­сту­пил на сроч­ную служ­бу в пе­хот­ный полк. На­дев сол­дат­скую фор­му, он от­чет­ли­во по­нял: его дет­ст­во — бес­при­ют­ное, не­ве­се­лое — за­кон­чи­лось, ми­но­ва­ла и не­дол­гая по­ра бла­го­ден­ст­вия в уди­ви­тель­ном до­ме Ро­ше. На­ча­лась взрос­лая жизнь. “Ка­кой она бу­дет?” — с тре­во­гой ду­мал но­во­бра­нец.

Два го­да служ­бы за­вер­ши­лись, и ря­до­во­му Глик­бер­гу пред­ло­жи­ли ме­с­то в та­мож­не ма­лень­ко­го го­род­ка Но­во­се­ли­цы, рас­по­ло­жен­но­го на гра­ни­це с Ав­ст­ро-Вен­гри­ей. Од­на­ко пер­спе­к­ти­ва про­ве­с­ти жизнь в долж­но­сти чи­нов­ни­ка “Об­ще­ст­ва подъ­езд­ных пу­тей” по­ка­за­лась ему скуч­ной и без­ра­до­ст­ной. Тос­к­ли­вые ве­че­ра скра­ши­ва­ло толь­ко лю­би­мое за­ня­тие: не про­хо­ди­ло и дня, что­бы в его те­т­ра­ди не по­я­ви­лось но­вое сти­хо­тво­ре­ние. Это ув­ле­че­ние ста­ло для не­го свое­об­раз­ной пси­хо­те­ра­пи­ей, ко­то­рая по­мо­га­ла не толь­ко ско­ро­тать вре­мя, но и вы­плес­нуть на бу­ма­гу эмо­ции. Прав­да, опу­сы до по­ры скры­вал от по­сто­рон­них глаз. “Лю­ди бы­ли скром­нее. Свои пер­вые опы­ты-чер­но­ви­ки мо­ло­дые сти­хо­пи­с­цы по­с­ле на­стой­чи­вых при­ста­ва­ний чи­та­ли раз­ве ближ­ним друзь­ям и род­ст­вен­ни­кам, да из­ред­ка кал­ли­гра­фи­че­ским по­чер­ком пе­ре­пи­сы­ва­ли их в аль­бом един­ст­вен­ной гимна­зи­ст­ке”, — го­во­рил Саша впо­с­лед­ст­вии. Ве­ро­ят­но, сам он лишь ино­гда де­к­ла­ми­ро­вал поэтические сочинения но­во­се­лиц­ким кра­са­ви­цам, оча­ро­вы­вая юных дам га­лант­ным об­хо­ж­де­ни­ем и уме­ни­ем на хо­ду риф­мо­вать сло­ва. Воз­мож­но, имен­но о том вре­ме­ни на­пи­сал поз­же в весь­ма воль­ных сти­хах:
Это бы­ло в про­вин­ции, 
в страш­ной глу­ши, 
Я имел для ду­ши
Дан­ти­ст­ку с те­лом 
бе­лее из­вест­ки и ме­ла,
А для те­ла —
Мо­ди­ст­ку с уди­ви­тель­но 
неж­ной ду­шой.
Пред­ста­вить свои про­бы пе­ра на суд об­ще­ст­вен­но­сти на­чи­на­ю­щий по­эт ре­шил­ся лишь в 1904-м: вер­нув­шись в Жи­то­мир, он пред­ло­жил один из фель­е­то­нов га­зе­те “Во­лын­ский вест­ник”. Там же бы­ли на­пе­ча­та­ны и не­сколь­ко его сти­хо­тво­ре­ний, под пи­сан­ных псев­до­ни­ма­ми “Сам по се­бе” и “Меч­та­тель”. Треть­е­го ию­ня го­ро­жа­не чи­та­ли и от ду­ши сме­я­лись над тем, как мет­ко вы­сме­ял не­ра­ди­вых чи­нов­ни­ков вос­пи­тан­ник гос­по­ди­на Ро­ше. Кон­стан­тин Кон­стан­ти­но­вич ис­крен­не ра­до­вал­ся ус­пе­хам Са­ши. А ме­сяц спу­с­тя бла­го­сло­вил его на пу­те­ше­ст­вие в Пе­тер­бург, пре­крас­но по­ни­мая, что толь­ко в сто­ли­це Але­к­сан­д­ру уда­ст­ся по-на­сто­я­ще­му ре­а­ли­зо­вать­ся.
В жиз­ни Са­ши про­изо­шел оче­ред­ной по­во­рот. Гля­дя в ок­но по­ез­да, уно­сив­ше­го его из ма­лень­ко­го уезд­но­го го­род­ка в Се­вер­ную Паль­ми­ру, он пы­тал­ся уга­дать бу­ду­щее. Бла­го до­б­рей­ший Ро­ше дал ему пись­мо к сво­им род­ст­вен­ни­кам, ко­то­рые на пер­вых по­рах долж­ны бы­ли при­ютить у се­бя гос­тя.

Может быть, эти лю­ди по­мог­ли но­во­ис­пе­чен­но­му пе­тер­бурж­цу уст­ро­ить­ся в Служ­бу сбо­ров Вар­шав­ской же­лез­ной до­ро­ги. И хо­тя кан­це­ляр­ская ра­бо­та со­в­сем не нра­ви­лась бу­ду­ще­му по­э­ту, вы­би­рать не при­хо­ди­лось. Поз­же Але­к­сандр по­нял, по­че­му судь­ба при­ве­ла его имен­но сю­да...
“По­зна­комь­тесь, Ма­рия Ива­нов­на, те­перь Але­к­сандр Глик­берг бу­дет ра­бо­тать под ва­шим на­ча­лом”, — 
“Мой ро­ман”
Лю­бовь долж­на быть сча­ст­ли­вой —
Это пра­во люб­ви.
Лю­бовь долж­на быть кра­си­вой —
Это муд­рость люб­ви
Где ты ви­дел та­кую лю­бовь?
Са­ша Чер­ный
пред­ста­ви­ли Са­шу. Не­вы­со­кая жен­щи­на, сдер­жан­ная и очень серь­ез­ная, кив­ну­ла и сра­зу на­ча­ла объ­яс­нять, чем он бу­дет за­ни­мать­ся. Сна­ча­ла мо­ло­дой че­ло­век чув­ст­во­вал се­бя не­лов­ко в ее при­сут­ст­вии: ему ка­за­лось, что Ма­рия Ва­силь­е­ва на­хо­дит­ся на не­до­ся­га­е­мой вы­со­те. Кол­ле­ги рас­ска­зы­ва­ли, что она — уче­ни­ца из­вест­но­го про­фес­со­ра фи­ло­со­фии Але­к­сан­д­ра Ива­но­ви­ча Вве­ден­ско­го и род­ст­вен­ни­ца куп­цов Ели­се­е­вых. Но вско­ре на­пря­же­ние ис­чез­ло, и Са­ша по­нял: Ма­ша — так те­перь он об­ра­щал­ся к на­чаль­ни­це вне ра­бо­ты — очень лег­кий че­ло­век. А стра­ст­ная лю­бовь к по­э­зии и “от­вле­чен­ной” фи­ло­со­фии, о ко­то­рой она мог­ла го­во­рить ча­са­ми, ни­чуть не ме­ша­ла ей быть пра­к­тич­ной в бы­ту. Вско­ре раз­го­во­ры о нрав­ст­вен­ном дол­ге и бес­смер­тии ду­ши пе­ре­шли на обыч­ные для влюб­лен­ных те­мы: о том, как уди­ви­тель­но кра­си­во от­ра­жа­ют­ся звез­ды в Не­ве, и пред­сто­я­щей по­езд­ке в Цар­ское Се­ло на вы­ход­ные.
Бла­го­да­ря Ма­ше 1905 год был для Але­к­сан­д­ра Глик­бер­га са­мым сча­ст­ли­вым: на пред­ло­же­ние стать его же­ной она, не за­ду­мы­ва­ясь, от­ве­ти­ла со­г­ла­си­ем. И, пре­не­б­ре­гая ме­щан­скими пред­ста­в­ле­ни­ями о мо­ра­ли, не ста­ла на­ста­и­вать на офи­ци­аль­ном под­твер­жде­нии бра­ка. Они про­сто ре­ши­ли жить вме­сте, и это­му не по­ме­ша­ли ни раз­ни­ца в воз­рас­те — Ма­рия бы­ла на не­сколь­ко лет стар­ше, — ни на­ре­ка­ния ее род­ных, ни по­ли­ти­че­ские ка­та­к­лиз­мы, по­тря­са­вшие стра­ну. Ме­до­вый ме­сяц влюб­лен­ные про­ве­ли в Ита­лии: кар­ти­ны ска­зоч­ных пей­за­жей по­з­во­ля­ли на вре­мя за­быть о бе­зу­мии, ца­рив­шем на ро­ди­не.
 На даль­них бе­ре­гах Я, как фи­лин, на об­лом­ках 
Пе­ре­ло­ман­ных бо­гов.
В не­ро­див­ших­ся по­том­ках
Нет мне брать­ев и вра­гов.
Са­ша Чер­ный
А 27 но­я­б­ря жи­те­ли Пе­тер­бур­га, ку­пив­шие еже­не­дель­ный са­ти­ри­че­ский жур­нал “Зри­тель”, с улыб­кой чи­та­ли сти­хо­тво­ре­ние “Че­пу­ха”, со­чи­нен­ное не­из­вест­ным ав­то­ром Са­шей Чер­ным. Поз­же со­в­ре­мен­ни­ки уве­ря­ли, что оно бы­ло по­доб­но ра­зо­рвав­шей­ся бом­бе: в счи­тан­ные дни “Че­пу­ха” ра­зо­шлось в спи­сках по всей Рос­сии. С тех пор ее ав­тор стал же­лан­ным гос­тем во всех са­ти­ри­че­ских жур­на­лах. Его яз­ви­тель­ные и гнев­ные по­сла­ния в ад­рес тех, кто оли­це­тво­рял власть, по­сто­ян­но публиковались в разных из­да­ниях. “Не бы­ло та­кой кур­си­ст­ки, та­ко­го сту­ден­та, та­ко­го вра­ча, ад­во­ка­та, учи­те­ля, ин­же­не­ра, ко­то­рые не зна­ли бы их на­и­зусть”, — вспо­ми­нал по­эт Кор­ней Чу­ков­ский. “Но по­че­му Чер­ный?” — спра­ши­ва­ли зна­ко­мые, уди­в­лен­ные стран­ным псев­до­ни­мом Са­ши Глик­бер­га. “Нас бы­ло двое в се­мье с име­нем Але­к­сандр. Один брю­нет, дру­гой блон­дин. Ко­г­да я еще не ду­мал, что из мо­ей “ли­те­ра­ту­ры” что-ни­будь вый­дет, я на­чал под­пи­сы­вать­ся этим се­мей­ным про­зви­щем”, — тер­пе­ли­во по­яс­нял он лю­бо­пыт­ным. С тех пор так и по­ве­лось.

Пи­тер­ские жур­на­лы “Стре­ко­за”, “Са­ти­ри­кон”, га­зе­ты “Ки­ев­ская мысль” и “Одес­ские но­во­сти” — все меч­та­ли раз­ме­с­тить на сво­их стра­ни­цах хо­тя бы од­но его про­из­ве­де­ние. По­то­му что фа­ми­лия Чер­ный, сто­я­щая в ог­ла­в­ле­нии, бы­ла сто­про­цент­ной га­ран­ти­ей то­го, что ти­раж но­ме­ра ра­зой­дет­ся мгно­вен­но. И Са­ша вы­да­вал на-го­ра сот­ни риф­мо­ван­ных строк, над ко­то­ры­ми сме­я­лись и пла­ка­ли чи­та­те­ли, по­нимая, что в не­за­тей­ли­вых на пер­вый взгляд сти­хах от­ра­же­на вся их не­ле­пая жизнь:А Ма­ша сде­ла­ла все, что­бы ог­ра­дить 
Се­мья — ера­лаш, а зна­ко­мые — ны­ти­ки, 
Смеш­ной кар­на­вал ме­люз­ги.
От служ­бы, от друж­бы, от пре­лой по­ли­ти­ки
Без­мер­но ус­та­ли моз­ги.
Возь­мешь ли книж­ку — муть и мразь:
Один ко­та хо­ро­нит,
Дру­гой слю­нит, раз­во­дит грязь
И сла­до­ст­ра­ст­но сто­нет.
лю­би­мо­го Са­шу от всех про­б­лем: об­ща­лась с “ли­те­ра­тур­ны­ми кро­ко­ди­ла­ми” — так ее су­п­руг на­зы­вал ра­бот­ни­ков из­да­тельств, об­су­ж­да­ла раз­мер го­но­ра­ров, ве­ла хо­зяй­ст­во. “Ма­рия Ива­нов­на бы­ла из пи­са­тель­ских жен — ан­ге­лов-хра­ни­те­лей; та­ких я встре­чал мно­го. По ка­ж­дой ме­ло­чи бы­ло вид­но, как она ох­ра­ня­ет и бо­го­тво­рит сво­его Са­шу”, — го­во­рил пи­са­тель Ро­ман Гуль. Ом­ра­ча­ло су­п­ру­гов лишь од­но: от­сут­ст­вие де­тей. Воз­мож­но, по­то­му не­рас­тра­чен­ные чув­ст­ва вы­ли­ва­лись в тро­га­тель­ные сти­хо­тво­ре­ния для малышей — ими за­чи­ты­ва­лась дет­во­ра всей ог­ром­ной стра­ны. Зна­ли на­и­зусть “Гри­ши­ны сны”, “Бо­би­ну ло­шад­ку” и “Про де­воч­ку, ко­то­рая на­шла сво­его миш­ку”. “Од­ним из се­к­ре­тов вол­шеб­ст­ва Са­ши Чер­но­го бы­ло ис­кус­ст­во пе­ре­во­пло­ще­ния. Он мог без вся­ко­го тру­да пред­ста­вить се­бя хоть ба­боч­кой, оп­ро­мет­чи­во за­ле­тев­шей в ком­на­ту. Вот она бьет­ся о сте­к­ло, рвет­ся на во­лю, вот сло­жи­ла кры­лья, за­ду­ма­лась. О чем? И тут ро­ж­да­ет­ся чуд­ный вы­мы­сел: по­хо­же, что Са­ша Чер­ный ко­гда-то до сво­ей зем­ной жиз­ни уже бы­вал сквор­цом, бел­кой, пче­лой — так до­с­то­вер­но их гла­за­ми он опи­сы­ва­ет мир”, — восхищался Чу­ков­ский, вспо­ми­ная о том, как ис­крен­не и не­по­сред­ст­вен­но он общался с деть­ми.
А ко­гда по­эт, по­бы­вав в Гер­ма­нии, ув­ле­к­ся пе­ре­во­да­ми Ген­ри­ха Гей­не, зна­ко­мые отмечали, что не­мец­кий по­эт-ро­ман­тик пол­но­стью за­вла­дел его во­о­б­ра­же­ни­ем. Не­ко­то­рые да­же ус­мо­т­ре­ли по­хо­жесть их су­деб: с по­да­чи дру­зей Чер­но­го на­ча­ли на­зы­вать “рус­ским Гей­не”.
Но дей­ст­ви­тель­ность же­ст­ко вме­ши­ва­лась, вно­си­ла кор­ре­к­ти­вы в судь­бу ка­ж­до­го: не обош­ла сто­ро­ной и Са­шу. 
Двадцать шестого ию­ля 1914 го­да в свя­зи с объ­я­в­ле­ни­ем вой­ны с Гер­ма­ни­ей он, в чис­ле про­чих, был при­зван в ар­мию и от­пра­в­лен на фронт. Уча­стие в бо­ях и ра­бо­та в ка­че­ст­ве смо­т­ри­те­ля гос­пи­та­ля по­тряс­ли впе­чат­ли­тель­но­го по­э­та. За не­сколь­ко ре­во­лю­ци­он­ных лет он ус­пел по­бы­вать да­же заместителем ко­мис­са­ра Се­вер­но­го фрон­та, но был бес­ко­неч­но да­лек от стра­стей, ки­пев­ших в обе­зу­мевшем ми­ре. В мар­те 1920 го­да вме­сте с вер­ной Ман­той, как лю­бя на­зы­вал же­ну, Чер­ный ре­шил эми­г­ри­ро­вать. Он втай­не на­де­ял­ся, что ко­гда-ни­будь все вос­ста­но­вит­ся, и жизнь вой­дет в преж­ний ритм. Пер­вое вре­мя жи­ли в Бер­ли­не, че­рез не­сколь­ко лет пе­ре­еха­ли в Рим, по­се­ли­лись в до­ме, ко­то­рый сни­ма­ла се­мья пи­са­те­ля Ле­о­ни­да Ан­д­ре­е­ва. Он сочинял стихи, за­ни­мал­ся пе­ре­во­да­ми, учил де­тей Ле­о­ни­да Ни­ко­ла­е­ви­ча и... не­ве­ро­ят­но то­с­ко­вал.

“...Са­ша Чер­ный. Со­вер­шен­но не по­хо­жий на всех ос­таль­ных, ху­до­ща­вый, уз­ко­пле­чий, не­вы­со­ко­го ро­с­та, он, ка­за­лось, очу­тил­ся сре­ди этих лю­дей по­не­во­ле и был бы рад уй­ти от них по­даль­ше. Он не уча­ст­во­вал в их шум­ных раз­го­во­рах, и, ко­гда они шу­ти­ли, не сме­ял­ся. Грудь у не­го бы­ла впа­лая, шея тон­кая, ли­цо без улыб­ки. Да­же сво­ей оде­ж­дой он был не по­хож на то­ва­ри­щей... На Са­ше Чер­ном был веч­но один и тот же ин­тел­ли­гент­ский кур­гу­зый пид­жак и об­вис­лые, из­мя­тые брю­ки”, — го­во­ри­ли о нем со­в­ре­мен­ни­ки. По­па­дая в ком­па­нию, обыч­но мол­чал. И “бы­ло в его мол­ча­нии что-то ко­лю­чее, желч­но-на­смеш­ли­вое и в то же вре­мя глу­бо­ко пе­чаль­ное. Ка­за­лось, ему в тя­гость не толь­ко по­сто­рон­ние лю­ди, но и он сам для се­бя”, —
“Пе­чаль и боль в мо­ем серд­це”
И вот то­г­да, мо­лю без­звуч­но,
Дай мне ис­чез­нуть в чер­ной мгле, —
В раю мне бу­дет очень скуч­но,
А ад я ви­дел на зе­м­ле.
Са­ша Чер­ный
 отме­чал близ­ко знав­ший его Чу­ков­ский. Будто си­ла и энер­гия, пи­тав­шие его на ро­ди­не, по­сте­пен­но по­ки­да­ли поэта. А из Рос­сии все ча­ще до­хо­ди­ли ле­де­ня­щие ду­шу рас­ска­зы о том, как бес­след­но ис­че­за­ют сот­ни, ты­ся­чи тех, кто попал в немилость но­во­му ре­жи­му. “Ох, не ми­но­вать Са­ше их доли, ес­ли бы ос­тал­ся”, — шеп­та­лись дру­зья, зная, как ед­ко и бес­ком­про­мисс­но он уме­ет вы­сме­ять про­ис­хо­дя­щее. Но и это чу­дес­ное спа­се­ние те­перь не ра­до­ва­ло. Осо­бен­но се­то­вал на то, что обы­ва­те­ли — не­за­ви­си­мо от воз­рас­та — об­ра­ща­лись к не­му па­ни­брат­ски. “Черт ме­ня дер­нул при­ду­мать се­бе та­кой псев­до­ним! — сер­дил­ся по­ста­рев­ший по­эт. — Те­перь вся­кий... зо­вет ме­ня Са­шей”. 
“Я по­м­ню Але­к­сандр Ми­хай­ло­вич Глик­берг при­е­хал из Бер­ли­на в Па­риж. Ох уж это вре­мя! — не­умо­ли­мый па­рик­махер. В Пе­тер­бур­ге я его ви­дел на­сто­я­щим брю­не­том, с бле­стя­щи­ми чер­ны­ми не­по­слуш­ны­ми во­ло­са­ми, а те­перь пе­ре­до мной сто­ял на­сто­я­щий Са­ша Бе­лый, весь ук­ра­шен­ный се­ре­б­ря­ной се­ди­ной. Я по­м­ню его то­г­даш­ние сло­ва, ска­зан­ные с по­кор­ной улыб­кой: “Ка­кой же я те­перь Са­ша Чер­ный? При­дет­ся се­бя на­зы­вать по­не­во­ле не Са­шей, а Але­к­сан­дром Чер­ным. Так он и стал под­пи­сы­вать­ся А. Чер­ный”, — рас­ска­зы­вал друг, пи­са­тель Але­к­сандр Ку­прин.

Един­ст­вен­ной от­ра­дой для не­го и Ма­шень­ки ста­ли по­се­ще­ния фран­цуз­ско­го ме­с­теч­ка Ла Фавь­ер, рас­по­ло­жен­но­го в Про­ван­се, на Ла­зур­ном бе­ре­гу Сре­ди­зем­но­го мо­ря. Там с не­ко­то­рых пор обос­но­ва­лась ко­ло­ния рус­ских эми­г­ран­тов. А в 1929-м Са­ша и Ма­ша ку­пи­ли уча­сток зе­м­ли и вы­стро­и­ли уют­ный до­мик. Но ни об­ще­ние с друзь­я­ми, ко­то­рые лю­би­ли бы­вать в гос­тях у Чер­ных, ни мысль о том, что его кни­ги из­да­ют­ся и поль­зу­ют­ся спро­сом, ни по­езд­ки по го­ро­дам Фран­ции не да­ри­ли ощу­ще­ния пол­но­ты жиз­ни. “В об­щем, так из­мо­тал­ся, что ми­ну­та­ми хо­чет­ся уже ни­ко­гда ни­че­го не пи­сать, не из­да­вать­ся”, — ска­зал он од­на­ж­ды в серд­цах в 1909-м. То же по­вто­рял и те­перь, 23 го­да спу­с­тя. “Не пе­чаль­тесь, — го­во­ри­ли ему, — вы еще по­бы­ва­е­те там”. — “Нет! Что бы ни слу­чи­лось, я не вер­нусь об­рат­но, мо­ей Рос­сии бо­лее нет и ни­ко­гда не бу­дет!” — от­ве­чал с го­ре­чью че­рез мно­го лет.

Это про­изош­ло 5 ав­гу­ста 1932 го­да во фран­цуз­ском Ле-Ла­ван­ду. “Воз­вра­ща­ясь до­мой от со­се­да, по­эт ус­лы­шал крик “По­жар!” и сра­зу же уст­ре­мил­ся к ме­с­ту не­сча­стья. С его по­мо­щью по­жар бы­ст­ро по­ту­ши­ли, но до­ма он по­чув­ст­во­вал се­бя пло­хо и че­рез не­сколь­ко ча­сов, по­с­ле силь­но­го сер­деч­но­го при­сту­па, скон­чал­ся”, — на­пе­ча­та­ли о слу­чив­шем­ся га­зе­ты все­го ми­ра. “Да Са­ша и не мог ина­че”, — уте­ша­ли зна­ко­мые пла­чу­щую Ма­рию Ива­нов­ну.

“Са­ша Чер­ный умер — не­у­же­ли прав­да? Са­ша Чер­ный скон­чал­ся! Ка­кое не­сча­стье, ка­кая не­спра­вед­ли­вость! За­чем так ра­но?” И это го­во­рят все: быв­шие по­ли­ти­ки, быв­шие во­и­ны, шо­фе­ры и ра­бо­чие, жен­щи­ны всех воз­рас­тов, де­вуш­ки, маль­чи­ки и де­воч­ки — все! Ти­хое на­род­ное го­ре. И ры­жая дев­чон­ка лет один­на­д­ца­ти, на­у­чив­ша­я­ся чи­тать по его аз­бу­ке с кар­тин­ка­ми, спро­си­ла ме­ня под ве­чер на ули­це: 
— Ска­жи­те, это прав­ду го­во­рят, что мо­е­го Са­ши Чер­но­го боль­ше нет?
И у нее за­дро­жа­ла ниж­няя гу­ба.
— Нет, Ка­тя, — ре­шил­ся я от­ве­тить. — Уми­ра­ет толь­ко те­ло че­ло­ве­ка, по­доб­но то­му, как уми­ра­ют ли­стья на де­ре­ве. Че­ло­ве­че­ский же дух не уми­ра­ет ни­ко­гда. По­то­му-то и твой Са­ша Чер­ный жив и пе­ре­жи­вет всех нас, и на­ших вну­ков, и пра­вну­ков и бу­дет жить еще мно­го со­тен лет, ибо сде­лан­ное им сде­ла­но на­ве­ки и об­ве­я­но чи­с­тым юмо­ром, ко­то­рый — луч­шая га­ран­тия для бес­смер­тия”, — на­пи­сал Але­к­сандр Ку­прин в сво­ем очер­ке. А Вла­ди­мир На­бо­ков до­ба­вил: “Ос­та­лись лишь не­сколь­ко кни­жек и ти­хая пре­ле­ст­ная тень”. Го­во­рят, на мо­ги­ле по­э­та в Ле-Ла­ван­ду бы­ли на­чер­та­ны стро­ки из лю­би­мо­го им пуш­кин­ско­го сти­хо­тво­ре­ния: “Жил на све­те ры­царь бед­ный”.

P.S. Ма­рия Ива­нов­на Ва­силь­е­ва до­жи­ла до глу­бо­кой ста­ро­с­ти и умер­ла во Фран­ции в 1961 го­ду. 

Поделись с подружками :