Грустный волшебник. Романтическая история любви автора романа "Алые паруса"

Поделись с подружками :
Александра ГРИНА считали странным человеком, не вписавшимся в революционный ХХ век. На страницах своих книг он создавал удивительные страны и города, чтобы хотя бы на время спрятаться в них от суровой действительности. А из дальних странствий его всегда ждала невыдуманная Ассоль, которую в реальной жизни звали Ниной...
Феодосия
Никто не знал, чем он занимается, никто не посетил его. Слышали иногда, как он разговаривает сам с собой или, смотря в книгу, тихо смеется. Бесполезно расставлять ему пепельницы, потому что окурки все равно валяются на полу.
Александр Грин. Блистающий мир

— Вы слышали, голубушка: на днях в нашем городе поселился писатель с женой. Кажется, Грин. О чем пишет? Да кто его знает: люди говорят, все больше фантазии свои описывает. Остановились в гостинице “Астория”. Рассказывают, будто уж очень мрачные эти Грины: ни с кем не общаются, к себе не зовут, ни к кому не ходят. Только в Коктебель иногда, к чудаку-поэту Волошину, — говорила ранним майским утром 1924 года одна соседка другой, стоя у калитки своего дома. И хотя для маленькой Феодосии приезд знаменитости из самого Петрограда стал событием, далеко не все местные жители знали о нем. Потому с любопытством и недоверием смотрели на чету, слишком явно выделявшуюся манерой поведения и строгими нарядами, которые они носили даже в самую жаркую погоду. Александр Степанович — так звали литератора — ходил неизменно застегнутым на все пуговицы, а его молодая супруга Нина Николаевна — в длинном, ниже голени, платье. Через некоторое время всезнающие кумушки уже обсуждали другую новость: Грин с женой сняли дом на Севастопольском бульваре, а осенью переехали на Галерейную улицу — там и осели. Поздними вечерами, когда уставшие горожане уже спали, редкие прохожие могли заметить единственное светящееся окно, а приглядевшись — фигуру худощавого человека за столом. Он что-то быстро писал, на мгновение оторвавшись от листа бумаги, вглядывался в ночь, будто пытался прочесть на темном южном небе видимые лишь ему письмена. “Дул ветер”, — написав это, я опрокинул неосторожным движением чернильницу, и цвет блестящей лужицы напомнил мне мрак той ночи, когда я лежал в кубрике “Эспаньолы”... — так рождался его роман “Золотая цепь”. Но до этого обывателям не было дела так же, как филистерам от культуры, занимавшим роскошные кабинеты в бывших царских дворцах столицы. Как примут его новое детище? Слагая слова в стройный рассказ, писатель Александр Грин твердо знал лишь то, что на этой земле у него есть один преданный поклонник — Нинушка. “Мне во сто крат легче написать роман, чем протаскивать его через дантов ад издательств”, — признавался он жене. Так было каждый раз, когда готовая рукопись отправлялась по инстанциям и... возвращалась к автору с резолюцией: “Весьма несовременно, не заинтересует читателя”. Происходило это несколькими годами раньше — с его “Бегущей по волнам” — и позже, когда самодовольные критики строчили свои рецензии в газеты на “идеологически вредную” “Дорогу никуда”... Денег мучительно не хватало, а аванс за ненаписанное произведение был давно истрачен. Но даже эти обстоятельства не могли заставить его “стать в строй” и идти в ногу с советской действительностью.
    ...Ночь подходила к концу, на посветлевшем небе таяли звезды. Начинался новый день. “Что он принесет?” — думал Александр Степанович, закуривая: в клубах табачного дыма, казалось, сливались картины прошлого и настоящего, а утомленное сознание уносило к другим берегам...

Чужой
Но печальнее этих мыслей — печальных потому, что они были болезненны, как старая рана в непогоду, — явилось воспоминание многих подобных случаев, о которых следовало сказать, что их по-настоящему не было.
Александр Грин. Бегущая по волнам

Да-да, он только странник, занесенный волею судьбы в эти места: ему сорок четыре года, из которых двадцать восемь прошли в бесконечных скитаниях. И даже это их с Ниной временное пристанище сейчас кажется непозволительной роскошью. Хотел бы Александр Степанович забыть о том, что было раньше, переписать жизнь заново — как он нередко делал с неудачными, на его взгляд, главами? Возможно... Но разве от этого что-нибудь изменится? Нет, все останется по-прежнему: и его невеселое детство, проведенное в городе Слободском Вятской губернии, и странное пророчество всегда раздраженной матери Анны Степановны, которая предсказала ему неприкаянную жизнь: “Вот увидишь, будешь бродяжкой голодным таскаться. Не хочешь учиться, быть послушным, под забором сдохнешь”, — говорила женщина, вероятно, таким образом желая подстегнуть интерес сына к учебе. Тогда ее слова вызывали у него лишь неприязнь, однако невероятным образом повлияли на будущее. Правда, об этом она уже не узнала. “Я родился в 1881 году 11 августа, но еще грудным ребенком был перевезен в Вятку, где и жил до шестнадцати лет вместе с родителями. Мой отец, Степан Евсеевич Гриневский, происходит из рода дворян Виленской губернии. Дедушка, то есть отец моего отца, был крупным помещиком Дисненского уезда. В 1863 году отец по делу польского восстания был арестован, просидел три года в тюрьме, а затем пробыл два года в ссылке в Тобольской губернии. Имение, разумеется, конфисковали. Освобожденный общей амнистией того времени, отец пешком добрался до Вятки и здесь в конце концов основался, поступил на земскую службу, где служит и сейчас бухгалтером губернской земской больницы. Ему 71 год. Он женился в Вятке на девице из мещан, Анне Степановне Ляпковой, моей матери, умершей, когда мне было 12 лет”, — писал Александр Грин много лет спустя в автобиографическом очерке. В его воспоминаниях есть неточности: будущий писатель появился на свет в 1880-м... Но рано ушедшая мама Аня и правда не была нежной и ласковой. Мальчику всегда не хватало ее материнского внимания: он всю жизнь искал этой любви. “Я не знал нормального детства. Меня безумно, исключительно баловали только до восьми лет, дальше стало хуже и пошло хуже”, — с сожалением говорил он. В девять лет Сашу Гриневского отдали в подготовительный класс вятского земского Александровского училища. Учился он неплохо, но отличался “неудовлетворительным поведением”, о чем красноречиво свидетельствовали записи в журнале. Отношения не складывались не только с учителями: он ссорился с домашними, не дружил с одноклассниками, которые придумывали для него обидные прозвища. “Меня дразнили двумя кличками: Грин-блин и Колдун. Последняя кличка произошла потому, что, начитавшись книги Дебароля “Тайны руки”, я начал всем предсказывать будущее по линиям ладони. В общем, сверстники меня не любили, друзей у меня не было”. Но именно у них, язвительных и недобрых, будущий писатель позаимствовал свой псевдоним. О том, что замкнутый хмурый мальчишка с непростым характером станет в будущем известным писателем, они тогда знать не могли. Да и сам Саша вряд ли об этом догадывался. Несколько лет спустя за неуспеваемость и плохое поведение он был отчислен из Александровского и продолжил занятия в Вятском городском четырехклассном училище. А 23 июня 1896 года началась его самостоятельная жизнь: шестнадцатилетний Александр отправился в далекую Одессу поступать в Мореходные классы. Только так, казалось ему, может осуществиться мечта о дальних странствиях, где “моряки и в особенности матросы в их странной, волнующей отблесками неведомого одежде, — были герои, гении, люди из волшебного круга далеких морей”. Но морская эпопея юного искателя приключений оказалась недолгой — после конфликта с капитаном он был отправлен на берег. За несколько последующих лет побывал служащим в канцелярии Вятской городской управы, зарабатывал перепиской ролей для актеров театра, играл небольшие роли, побывал на рыбном промысле в Баку, сотрудничал с эсерами. Но... “все окружающее подавляло меня силой грандиозной живописной законченности; в ней чувствовал я себя ненужным — чужим”, — признается он. Душа рвалась на волю — прочь от обывательского быта, революционного пыла и контрреволюционной борьбы: она жаждала сказки, волшебства, на которое так мало походила действительность 1903 года.

С первых же дней я увидела, что он завоевывает мое сердце...

Катя, Вера, Нина
...Если любовь велика, все должно умолкнуть, все другие соображения. Пусть другие судят о наших поступках как хотят, если есть это вечное оправдание. Ни разница положений, ни состояние не должны стоять на пути и мешать. Надо верить тому, кого любишь, нет высшего доказательства любви.
Александр Грин. Золотая цепь

Ее звали Киской. Точнее, так звучала партийная кличка эсерки Кати Бибергаль, в которую впечатлительный Александр Гриневский влюбился без памяти. О том, что преданную идеям своей партии девушку гораздо больше волнуют судьбы мира, чем собственная, он понял позже. А тогда ради единственного слова одобрения, слетевшего с ее прекрасных уст, готов был пожертвовать жизнью. Позже, в “Автобиографической повести” Грин напишет, что в тот день, 11 ноября 1903 года, у него было нехорошее предчувствие, и он уговаривал свою начальницу и ровесницу Екатерину Бибергаль, чтобы та разрешила ему не ходить на назначенное собрание. Но Киска назвала его трусом и сказала: “Приказы не обсуждаются”. Интуиция, как это не раз бывало, его не обманула: “Меня отвели в участок; из участка — ко мне в комнату, сделали обыск, забрали много литературы и препроводили в тюрьму”. Вышел оттуда Гриневский лишь два года спустя. И хотя время, проведенное в заключении, остудило желание участвовать в политической борьбе, его чувства к Кате не угасли. Правда, Екатерина их совсем не разделяла: в канун Нового 1906 года произошло их роковое объяснение. Лишенный самообладания, Гриневский выхватил револьвер. “Она держалась мужественно, вызывающе, а я знал, что никогда не смогу убить ее, но и отступить тоже не мог и выстрелил”, — рассказывал о случившемся Александр Степанович. “Пуля попала в грудную клетку, в левый бок, но прошла неглубоко. Она была доставлена в Обуховскую больницу, где ее оперировал знаменитый хирург — профессор И. И. Греков. Грина Киска не выдала”, — вспоминали знакомые. Больше они никогда не виделись. Правда, с тех пор за Александром потянулся шлейф легенд, в одной из которых утверждается, что он убил свою первую жену.
В январе 1906 года Гриневский был снова арестован и выслан в Сибирь. Первым революционным трофеем в этой не им придуманной игре для молодого человека стал агитационный рассказ, написанный по заданию партийной организации и положивший начало писательству. Тогда же у него появилась “тюремная невеста”, вскоре ставшая женой — сначала гражданской, а потом законной. Найти девушку, которая бы под видом невесты носила ему передачи, сестре Александра Степановича посоветовали знакомые. Вера Павловна Абрамова, выпускница Бестужевских курсов, работала на общественных началах в “Красном Кресте” и таким образом не раз помогала заключенным. Она была дочерью богатого чиновника, “сочетавшего успешную карьеру и награды с либеральными убеждениями”. “Поцелуй Гриневского был огромной дерзостью, но вместе с тем и ошеломляющей новостью, событием”, — писала она спустя десятилетия в воспоминаниях. Тогда Вера Павловна влюбилась в него страстно и навсегда. Она не была похожа на его знакомых женщин-эсерок: не требовала поступков во имя революции, а сама стала добрым ангелом, сестрой милосердия. Он отблагодарил ее в произведениях, наделив чертами Веры своих героинь. Вот только жизнь с неуравновешенным Александром Грином, как теперь подписывал он свои творения, год от года становилась все сложнее. Ведь блистающий мир, рожденный его воображением, не имел ничего общего с правдой жизни, от которой он все чаще спасался алкоголем. Публиковать его “несвоевременные” сочинения удавалось с большим трудом, что не могло не сказаться на настроении Грина. В 1913-м, через семь не самых счастливых лет совместной жизни, они расстались. “Я хотел жену — для преданности и глубокой любви, высшего ее воплощения; жена представлялась мне благородством в стильном, дорогом платье; хотел женщину-хамелеона, бешеную и прелестную; хотел одну-две в год встречи, поэтических, птичьих”, — скажет он устами одного из своих героев. Вера Павловна, как видно, оказалась не такой. Однако даже после расставания бывшие супруги сохранили дружеские отношения, которые волшебник Александр Степанович невероятным образом передал своей третьей супруге — Нине Николаевне Мироновой. Ей же рассказал однажды о скоропалительном и неудачном втором браке с некой Марией Владиславовной Долидзе. “Не удалось ей из меня выгодного мужа сделать, не поняла она меня, я же, видимо, и виноват остался. Это дерево не для меня росло”, — пояснил Грин Нинушке, указывая на дородную даму, которая шла по противоположной стороне улицы. “У нас все будет иначе”, — думала Нина, ревниво глядя на Александра Степановича, провожающего взглядом бывшую. Так и получилось.

Под парусами
Я еду к жене. Она еще не жена мне, но будет ею. Мне нужны алые паруса, чтобы еще издали, как условлено с нею, она заметила нас. Вот и все.
Александр Грин. Алые паруса

“Грин слушал споры и дискуссии писателей и молчал. Он был неразговорчивый и невеселый человек. Имя “Александр Грин” звучало дико и бесприютно, как имя странного и очень одинокого создателя нереальных, только в воображении автора живущих людей и стран”, — писал один из самых веселых современников писателя Михаил Слонимский. В отличие от многих, желавших казаться, Грин ничего не делал для того, чтобы произвести впечатление и “создать имидж. Даже если речь шла о романтическом знакомстве. Дело в том, что, как и многие обитатели Дома искусств, куда часто захаживал Александр Степанович, он был влюблен в семнадцатилетнюю Марию Сергеевну Алонкину, литературного секретаря. Ей Грин подарил свою книгу рассказов и написал два письма: “Дорогая Мария Сергеевна! Не очень охотно я оставляю Вам эту книжку — только потому, что Вы хотели прочесть ее. Она достаточно груба, свирепа и грязна для того, чтобы мне хотелось дать ее Вашей душе. Ваш А. Г.”, — говорилось в одном из них. Вероятно, Мария Сергеевна книгу не оценила, равно как и неловкие ухаживания ее автора: выбор у юной красавицы был большой — расположения девушки добивались многие. Чтобы сгладить разочарование, постигшее его, судьба послала Грину встречу с Ниной. Ей исполнилось 23 года, была она “озорна, смешлива, чем-то очень похожа на Алонкину, а он в ее глазах — почти старик, угрюмый, некрасивый, побитый жизнью, и скрытое душевное обаяние его надо было уметь рассмотреть”. Несмотря на юный возраст, Нина Миронова успела побывать замужем и овдоветь. Ее муж, студент-юрист, погиб на Первой мировой в одном из боев. “Нина Николаевна, Грин к вам не равнодушен, берегитесь его, он опасный человек — был на каторге за убийство своей жены. И вообще, прошлое его очень темно”, — заботливо предупреждали знакомые в 1919-м. Обстоятельства тоже устроили им испытание временем: Нину, заболевшую сыпным тифом, мама отправила из Петрограда к родственникам в Подмосковье. В делах и заботах прошли долгих три года. “Необходимо было каждому из нас отмучиться отдельно, чтобы острее почувствовать одиночество и усталость. А встретились случайно снова, и души запели в унисон”, — заметила однажды Нина, вспоминая об их случайном свидании в феврале 1921-го на Невском. “Мокрый снег тяжелыми хлопьями падает на лицо и одежду. Мне только что в райсовете отказали в выдаче ботинок, в рваных моих туфлях хлюпает холодная вода, оттого серо и мрачно у меня на душе — надо снова идти на толчок, что-нибудь продать из маминых вещей, чтобы купить хоть самые простые, но целые ботинки, а я ненавижу ходить на толчок и продавать”, — жаловалась она. А Александр Степанович пообещал избавить ее от этой неприятной необходимости. Они расписались 7 марта 1921 года. “С первых же дней я увидела, что он завоевывает мое сердце. Изящные нежность и тепло встречали и окружали меня, когда я приезжала к нему в Дом искусств”, — вспоминала Нина Николаевна.
“...Ты будешь большой, Ассоль. Однажды утром в морской дали под солнцем сверкнет алый парус. Сияющая громада алых парусов белого корабля двинется, рассекая волны, прямо к тебе. Тихо будет плыть этот чудесный корабль, без криков и выстрелов; на берегу много соберется народу, удивляясь и ахая: и ты будешь стоять там. Корабль подойдет величественно к самому берегу под звуки прекрасной музыки!” — так говорил Эгль, известный собиратель песен, легенд, преданий и сказок, маленькой Ассоль. А писатель Александр Грин отметил на титульном листе своей рукописи, названной “Алые паруса”: “Феерия. Нине Николаевне Грин подносит и посвящает автор. 23 ноября 1922 года”. Как хотел он тогда стать для милой девушки капитаном Греем, чтобы увезти ее от безнадежной повседневности в прекрасное далеко. Увы, не удалось. Но за 11 лет, которые Нина Николаевна провела рядом с ним, несдержанным, вечно нуждающимся, все больше пьющим — чтобы утолить тоску по несбывшемуся, — Александр Грин убедился: Нинушка — награда, посланная ему небом. Ведь реальность и блистающий мир только соприкоснулись, но так и не соединились. “Мне грустно без тебя, Сашечка, друг мой. Очень уж, оказывается, я привязана к тебе. И все время сердце томится — не холодно ли тебе в Москве, ешь ли досыта; так бы взяла тебя за головушку и прижала к себе и нежно погладила. Сашечка, любовь ты моя ненаглядная... Все кажется, что ты сейчас войдешь...” — писала она десять лет спустя после свадьбы, еще не зная, что дни, отпущенные ему Богом, сочтены: весной 1932 года здоровье Александра Степановича резко ухудшилось. Диагноз — рак в запущенной форме, который поставили врачи, не оставлял шансов. Последней каплей стала телеграмма, полученная из Союза писателей, с выражением соболезнований в связи с “кончиной” писателя. Высокие чиновники, не нашедшие денег, чтобы поддержать коллегу, поторопились его похоронить. В это время маленькая семья Грин уже жила в Старом Крыму — городке, расположенном недалеко от Феодосии: здесь незадолго до смерти Александра Нина Николаевна купила домик — их единственную собственность.
“Как печальны летние вечера! Ровная полутень их бродит, обнявшись с усталым солнцем по притихшей земле; их эхо протяжно и замедленно-печально, их даль — в беззвучной тоске угасания. На взгляд — все еще бодро вокруг, полно жизни и дела, но ритм элегии уже властвует над опечаленным сердцем...” — прощался он.
...Александр Степанович умер летним вечером 8 июля, не дожив двух месяцев до 52 лет. Нина Николаевна пережила мужа на 38 лет. Она прошла через ужасы немецкой оккупации и лагерей, чтобы сохранить память о Грине — в изданных воспоминаниях и доме-музее, который и теперь стоит в Старом Крыму, воскрешая волшебный мир, когда-то пригрезившейся ему:

Где морями шли капитаны,
Где от счастья пели глаза,
Где от Лисса до Зурбагана
Ветром полнились паруса...

Поделись с подружками :