Ги де Мопассан: в поисках незнакомки.

Поделись с подружками :
Ги де Мопассан любил говорить, что влетел в литературу как метеор и уйдет из нее подобно молнии. Но в гораздо большей степени жизнь его напоминала фейерверк, который долго готовится, мгновенно вспыхивает, поражает зрителей чередой чудес, а потом медленно и грустно угасает...
Нормандский бычок
Анри-Рене-Альбер-Ги де Мопассан родился 5 августа 1850 года в нормандском замке Миромениль. Как красиво и благородно звучит! Если не знать, конечно, что Гюстав, отец будущего писателя, всегда был просто Мопассаном, а дворянской частицы “де” добился через суд, отыскав в архивах какого-то знатного предка — таково было требование его невесты Лоры Пуатевен, дочери мануфактурщика, возжелавшей приобщиться к высшему обществу. Да и замок Мопассаны лишь арендовали незадолго до родов, и это тоже была идея Лоры, буквально помешанной на подобных деталях, — она считала, что атмосфера старины должна пробудить в младенце дух древнего рыцарства. Выросший Ги действительно, когда хотел, блистал манерами и галантностью, но гораздо лучше у него получалось, по примеру матери, пускать пыль в глаза и приписывать себе несуществующие заслуги, хотя его несомненный и огромный литературный талант в этом вроде бы и не нуждался...
При всем своем снобизме Лора де Мопассан отнюдь не была пустышкой, отличалась умом, образованностью, начитанностью и водила дружбу со многими известными литераторами. По литературной стезе она мечтала направить и старшего сына, но первые двадцать лет его жизни это никак не получалось. Время замков прошло довольно быстро. Доходы семьи упали, пришлось перебираться в Париж, а там Гюстав де Мопассан, достойный отец своего сына, не устояв перед многочисленными соблазнами, раз за разом принялся нарушать супружеский обет. Постоянные ссоры и даже драки супругов закончились разъездом и переселением Лоры с сыновьями (Ги и его младшим братом Эрве) на старинную виллу в нормандском городке Этрета. Тринадцати лет Ги поступил в богословское заведение в соседнем городе Ивето, откуда его вскоре выгнали за сочинение фривольных стишков, и наконец получил звание бакалавра словесности в лицее Руана — столицы Нормандии.
Отпраздновав завершение образования в ближайшем борделе, Мопассан оказался в растерянности, не зная, чем бы таким заняться. Он уже некоторое время упражнялся в сочинении стихов и прозы под руководством двух друзей Лоры — поэта Луи Буиле и романиста Гюстава Флобера, — но ни тот, ни другой пока не считали своего ученика готовым к появлению на публике. Литературное будущее представлялось весьма туманным. Ги собрался было учиться дальше на юриста, но тут началась война с Германией, и он записался добровольцем в армию. Романтик и прагматик одновременно, юноша мечтал вкусить боевых побед, но рисковать жизнью ради этого совсем не желал, и потому пошел в интенданты. Быстрый разгром Франции избавил его от многих иллюзий. Он чудом не попал в плен, чудом сумел избавиться от военной службы (а ведь мог загреметь на семь лет в артиллеристы — но даже это повторение карьеры Наполеона его не прельстило!) и чудом же получил теплое, но скучное место министерского клерка.
Литературный успех по-прежнему оставался недостижимой мечтой, хотя Ги уже не разрывался между стихами и прозой: учитель поэзии Буиле умер и единственным наставником Мопассана остался Флобер, неизменно отвергавший все творения своего ученика. Но внелитературная жизнь Мопассана уже полностью соответствовала его будущей репутации. Вырываясь на свободу из затхлой канцелярии, он с друзьями — их компания называлась “Общество сутенеров” — творил бог весть что. Лодочные прогулки по Сене, буйные попойки, танцы до упаду и оргии с веселыми девицами — это были еще цветочки. “Сутенеры” то ставили похабную пьеску (конечно, Мопассанова сочинения), где изображали обнаженных мужчин и женщин, одевшись в трико с нарисованными гениталиями, то устраивали “посвящения” в свой клуб, многократно доводя кандидатов до оргазма (один скромный сослуживец Мопассана не вынес напряжения и умер, но нашим молодцам это сошло с рук). Подхватив наконец-то сифилис, Мопассан страшно гордился, что стал настоящим мужчиной, и радовался, что можно уже не бояться заразы...
Занятно, что почтенный мэтр Флобер, да и другой великий классик Тургенев, живший в те годы в Париже, не только не порицали эскапады своего молодого друга, но в некоторых и сами принимали участие. А министерские начальники — вот умора! — аттестовали Мопассана как способного, но “вялого и безынициативного” работника. Не видели они его в выходные...

Ги даже мысли не допускал, что может быть отвергнут

Поиски продолжаются
Но любым испытаниям приходит конец, и вот тридцатилетний Мопассан с предсмертного благословения Флобера опубликовал свою прославленную “Пышку”, а на следующий день о нем заговорила вся Франция. Реалистический талант нового автора, по общему мнению, не знал себе равных, и это подтверждалось все новыми и новыми шедеврами, выходившими из-под его пера. Прожигатель жизни? Как бы не так! Еще в пору безвестности Ги приучил себя посвящать литературе не менее трех часов ежедневно и, став живым классиком, не изменил этому правилу. За одиннадцать лет, что оставались ему из отпущенных судьбой, он выдал на-гора три сотни новелл и шесть романов, не говоря уже о статьях и сборниках стихотворений.
Отдыхать Мопассан тоже умел и любил, причем совсем не так, как в молодости. Разбогатевший писатель оставил службу, обустроил поместье в Этрета, купил яхту и целые дни проводил в море — он был первоклассным моряком, плавал и нырял, как дельфин, не вылезая иногда из воды по три-четыре часа. Спорт он вообще обожал, выглядел настоящим атлетом-силачом, каждый день принимал ледяные ванны и упражнялся в пистолетной стрельбе или же отправлялся на охоту. Но здоровье Мопассана только казалось несокрушимым: его преследовали жестокие мигрени, а во время работы отчаянно болели глаза — давали себя знать не то последствия плохо залеченного сифилиса, не то унаследованные от матери неврозы.
Ну а время, остававшееся после всего этого — получается, не так уж много! — он тратил исключительно на женщин. Это признавали даже целомудренные литературоведы, уверенные почему-то, что гений, уличенный в беспорядочных половых связях, уже не может считаться гением. Но скажите на милость, как без всесторонних и углубленных исследований можно было достичь славы лучшего в мире знатока женской души? Конечно, Мопассан был величайшим донжуаном и ловеласом, можно поверить даже, что он страдал (хотя это слово тут не вполне уместно) сатириазисом — непреходящим и неутолимым плотским желанием. Но не подлежит сомнению и другое: даже в минуты экстаза он оставался наблюдателем и исследователем — и, как всякий добросовестный исследователь, тщательно оберегал свою “базу данных”.
Об альковных развлечениях “нормандского бычка” ходило множество сплетен, но его подлинная личная жизнь была закрыта для журналистов и в значительной мере остается тайной и сейчас. На публике-то он появлялся с удовольствием, но интервью давать не любил, друзей просил распространяться о нем поменьше, газетными и кулуарными сплетнями о себе ужасно возмущался, мог даже вызвать за них на дуэль — но только в тех случаях, когда не распускал эти сплетни сам. А перед широкими массами Мопассан представал именно таким, каким хотелось ему — непревзойденным спортсменом, прожженным циником и победительным любовником, презирающим любые условности и готовым на все ради достижения цели.

Ради такого иногда не грех было и соврать. Случайно задев курок при чистке пистолета и поранив палец, Ги рассказывал во всех салонах, что в него стрелял очередной муж-рогоносец — имя дамы галантный любовник, понятно, огласить не мог. До сих пор по миру ходят байки о Мопассане: что он не уставал и после двадцати соитий подряд, что мог приходить в боевую готовность в любой момент, когда захочет, и так далее. Что из этого правда, а что нет — трудно сказать. Но и при жизни Мопассана его завиральные истории, да и вообще вся фанфаронская манера поведения частенько раздражали даже ближайших друзей и интимных подруг. Над его самоуверенностью, хвастовством и преувеличенной страстностью потешалось все высшее общество. Ги легко “велся” на розыгрыши: он получал приглашение на “красную вечеринку”, а когда являлся, оказывалось, что в красное одет только он, а все остальные в черном. Каждый раз он негодовал и злился — и это было так забавно...
В то же время смешно отрицать, что Мопассан пользовался у женщин грандиозным успехом, несмотря на то что не раз публично подвергал прекрасный пол осмеянию и уничижению. И дело здесь не только в его всемирной славе. Ги даже мысли не допускал, что может быть отвергнут, и это нахальство, уверенное и вместе с тем наивно-смешное, влекло к нему дам и девиц всех возрастов и сословий. Далеко не прекрасный принц, не рыцарь без страха и упрека, Мопассан тем не менее являл собой великолепный экземпляр брутального самца, а многим женщинам ничего другого и не требовалось. Благодаря своему позерству он не казался опасным, не был ни скучен, ни назойлив, ни ревнив — одним словом, самый подходящий партнер для короткого приключения...

Иветта, Лизетта, Мюзетта...
Сам же Мопассан нередко высказывался в том смысле, что все его многочисленные связи — лишь поиск несуществующего идеала, некой абстрактной Незнакомки, средоточия всех совершенств и достоинств. Короче, стандартная отмазка ловеласов, но почему-то поиски претенденток на роль Незнакомки продолжаются и поныне. Главных кандидатур немного — не так уж велик круг прелестниц, к которым Милый друг питал симпатию на протяжении хоть сколько-нибудь длительного времени.
Банкирша Мария Канн (кстати, родом из Украины), загнавшая в сумасшедший дом собственного мужа, томная болезненная красавица, всегда капризная и скучающая. Ги покорил ее за званым обедом натуралистическими до отвращения описаниями утопленников, которых он якобы лично вытаскивал из Сены. Мария продержалась в любовницах Мопассана дольше всех и вспоминала потом, что получила от него больше тысячи любовных писем...
“Лесная нимфа” Женевьева Стро, вдова композитора Жоржа Бизе, супруга адвоката и хозяйка литературного салона, интеллектуалка и любительница эпатажных разговоров. Мопассан предложил ей для начала свидания наедине, с галантным цинизмом объяснив, что находит эту просьбу вполне естественной — ведь при встречах тет-а-тет он сумеет лучше оценить ее достоинства. А если она опасается, что он станет домогаться большего — так зачем же ждать? Эти грубоватые ухаживания поначалу потешали Женевьеву, но вскоре она обнаружила, что уже не может без них...
Одна из первых суфражисток Франции, художница и журналистка Жизель д’Эсток, прославившаяся своими бисексуальными похождениями. Однажды она чуть не убила на дуэли изменившую ей подружку, а с Мопассаном они на пару вдыхали эфир, говорили о смерти и регулярно практиковали “лямур де труа”, причем в обоих возможных вариантах. Скорее всего, именно Жизель была той загадочной “дамой в сером”, которая преследовала уже больного Мопассана, выкачивая из него последние остатки энергии, но об этом чуть позже...
Графиня Эммануэла Потоцкая, прекрасная и безбашенная наркоманка, не уступала Мопассану в презрении к условностям и приличиям. В ее салоне мужчины, стремясь получить в награду благосклонность хозяйки, фехтовали на малярных кистях или изображали смерть от любовного переутомления. Познакомившись с Мопассаном, она для проверки послала ему странный подарок — шесть накрашенных и надушенных кукол. Тот, недолго думая, вложил каждой кукле в живот тряпичного пупсика и отослал обратно с запиской: “Всех за одну ночь”. После этого графиня признала Ги “своим”, он стал завсегдатаем ее вечеров, а что они вытворяли, оставаясь наедине, — можно только догадываться. Говорили, что Эммануэла была единственной женщиной, которой Мопассан позволял доминировать в любовных играх...
Весьма близка к идеалу была Эрмина Леконт де Нуи, обитавшая в Этрета на соседней вилле. Соломенная вдовушка (ее муж-архитектор годами что-то строил в далеком Бухаресте) не могла не заинтересоваться знаменитым соседом, вовсю кокетничала с ним, но переступить черту никак не решалась. И вот чудеса — при всей незаурядной привлекательности Эрмины и при всем своем сатириазисе Мопассан ни разу не попытался покорить ее обычным бульдозерным напором — только поддразнивал неприличными шуточками. Три года они ходили друг к другу в гости, Эрмина ухаживала за Ги во время его ужасных мигреней, а он называл ее “гением дружбы” и наслаждался тем, как она верит ему — ему, ужасному и безжалостному соблазнителю! Такое трогательное доверие не мог обмануть даже циник Мопассан. И не обманул — они с Эрминой так и остались близкими друзьями...
Не стоит забывать и сотни безвестных простолюдинок, среди которых Мопассан мог обрести свою несравненную с тем же успехом, что и среди дам бомонда. По крайней мере, некую Жозефину Литцельман из города Венсенна считали и считают до сих пор матерью троих детей Мопассана...

Она отыскивала Мопассана, где бы он ни прятался, и всегда добивалась близости

Тьма в конце тоннеля
Но была в жизни Мопассана и настоящая светлая Незнакомка, молодая русская художница Мария Башкирцева, жившая в Париже. В двадцать пять лет, зная уже, что умирает от чахотки, она отправила любимому писателю интригующее анонимное послание, предлагая переписку. Получила слегка раздраженный назидательный ответ — сентиментальная романтика нашего циника не впечатляла — и сама ответила весьма едко. Тут уже “завелся” и Ги, они обменялись еще несколькими письмами, соревнуясь в остроумии и обидных шпильках и в то же время не скрывая растущего интереса друг к другу. Но когда нетерпеливый Ги стал настаивать на встрече “в реале”, Мария решительно прекратила игру, а полгода спустя умерла. Мопассан в конце концов узнал, кто была его собеседница, посетил ее могилу на кладбище Пасси и произнес очень красивые слова — но это были только слова...
Как бы для равновесия судьба свела Мопассана и с темной Незнакомкой, сыгравшей поистине зловещую роль в его жизни. К сорока годам здоровье некогда могучего “нормандского быка” было не в лучшей форме; полный покой и отдых, может, и помогли бы ему, но женщины... женщины никак не хотели оставить его в покое. А ему, потратившему столько сил на завоевание реноме Великого Любовника, легче было умереть, чем признать свою несостоятельность... И самой кровожадной среди вампирш, терзавших истощенного до предела писателя, была таинственная “дама в сером” — неописуемая красавица, носившая только серые платья и пелерины. Она отыскивала Мопассана, где бы он ни прятался, и всегда добивалась близости — по какой-то неведомой причине он не находил в себе сил ей отказать. Конечно, “дама в сером” — незнакомка только для нас. Сам-то Мопассан знал свою гостью прекрасно, отзывался о ней неизменно восторженно и никому, даже ближайшим друзьям, не раскрыл ее имени — может, действительно любил?
Письмо от “дамы в сером”, пришедшее на новый 1892 год и положенное слугой на столик у кровати спящего писателя, стало фатальным для Мопассана. Оставшись наедине с конвертом, он сперва пытался застрелиться (пистолет, по счастью, оказался разряжен), а потом распорол себе горло ножом для бумаг, но, опять-таки к счастью, артерию не задел. Впрочем, к счастью ли? Друзей, примчавшихся его спасать, Мопассан громогласно призвал немедленно отправляться на фронт — брать реванш у проклятых пруссаков. И это был конец фейерверка по имени Ги де Мопассан... Безумие прогрессивного паралича — поздней стадии нейросифилиса — овладевало им день за днем. Полтора года он отбивался от несуществующих пауков, кричал о миллионах, украденных у него издателями, о том, что Иисус с Эйфелевой башни провозгласил его своим сыном... Потом бегал на четвереньках по палате и слизывал известку со стен. А потом уже ничего не говорил и не делал. Однажды его даже сочли умершим — но он внезапно открыл глаза и зашевелил рукой. И только через неделю после этого, 6 июля 1893 года, за Мопассаном явилась долгожданная Незнакомка.
Не та, наверное, о которой он мечтал — но другой достойной спутницы в этом мире для него не нашлось...

Поделись с подружками :