Иван Крамской. Таинственные знаки.

Поделись с подружками :
Ивана Крамского называют гениальным портретистом, однако художник всю жизнь тяготился необходимостью изображать великих. Его личные качества все считали эталоном человеческих добродетелей, а он женился на женщине с “испорченной репутацией”.
Электрическая искра
“Я родился в мае 1837 года в уездном городке Острогожске, в слободе Новая Сотня, от родителей, приписанных к мещанству... Учился в Острогожском училище, где и окончил курс с похвальными листами по всем предметам — двенадцати лет от роду. В тот же год лишился отца, писаря Городской Думы. В той же Думе упражнялся в каллиграфии, служил посредником по полюбовному межеванию. А когда минуло шестнадцать, представился случай вырваться из Острогожска”, — сдержанно и по-деловому написал художник много лет спустя в своей автобиографии. Совсем по-иному звучали строки его юношеских дневников, когда жизнь только начиналась, а будущее казалось светлым и безоблачным. “Как часто делаюсь я задумчивым, взглянув несколько раз на какой-нибудь ландшафт. Я преимущественно люблю ландшафты, а в особенности если они представляют ночь, вечер или что-нибудь в этом роде... О! Как я люблю живопись! Милая живопись! Я умру, если не постигну тебя хоть столько, сколько доступно моим способностям... Слово “живопись” есть электрическая искра, и при его произнесении я весь превращаюсь в какое-то внутреннее трясение”, — признавался он, ощутив еще в детстве страстное желание узнать этот неведомый мир, в который путь ему, казалось, был заказан. Ведь родители-мещане видели сына представителем более престижной профессии — писаря, а если повезет — чиновника. На “крамольные” просьбы Ивана отдать его в обучение к живописцу, которые он затевал при каждом удобном случае, назидательно указывали на полунищего соседа-художника Петра Агеевича, ходившего на рынок в изношенных сапогах с отрезанными по щиколотку голенищами и халате. Но Ваня не сдавался, убеждая, что кроме петров агеевичей на свете существуют другие, более талантливые и успешные. Например, Карл Брюллов, слава о котором гремела по всей стране и докатилась даже до их уездного городка. “Ведь он же смог! Почему мне не удастся?” — недоумевал Крамской, с замиранием сердца разглядывая едва различимые очертания лиц на репродукциях в старом журнале. И мать уступила: отвезла пятнадцатилетнего сына в Воронеж к одному из лучших городских иконописцев. Счастью юноши не было предела, ведь на протяжении шести лет он сможет обучаться прекраснейшему в мире искусству. Правда, восторг перед открывающимися перспективами вскоре прошел: Иван понял, что все последующие годы ему придется подносить краски и доставлять учителю обеды, если тот находится на “объекте”. А об искусстве придется забыть — такова была “метода” его педагога. Поэтому через три месяца Крамской вернулся домой, но надежду обучаться живописи не оставил. И время от времени брал уроки у художника-любителя Михаила Тулинова, с которым его познакомил брат Федор. Как оказалось, Тулинов увлекался не только живописью, но и фотографией, к чему приобщил и своего молодого ученика.
А в 1853-м произошло событие, которое решило судьбу будущего художника: по случаю Севастопольской кампании в Острогожск прибыл драгунский полк. С ним приехал из Харькова и фотограф Яков Данилевский. Время спустя Крамской поступил к нему на службу в качестве ретушера и акварелиста на жалованье в два рубля пятьдесят копеек в месяц. Позже отправился вместе с Данилевским по городам и весям необъятной страны. Мечты начинали сбываться. “Положим так, что мне будущее очень и очень льстит, потому что в нем я предвижу конец всех моих стремлений; но, Боже мой! Как сказать в последний раз “прости”?! — записал он в дневнике, прощаясь с домом. Однако от шанса, предложенного судьбой, не отказался, сочтя таинственным знаком, который небо послало в ответ на его страстные мольбы.

Бог ретуши
Сам Данилевский оказался специалистом и учителем не более талантливым, чем воронежский преподаватель. Но три года, проведенные под его началом, дали возможность получить практику. Она пригодилась юному ретушеру, когда он перешел к петербургскому фотографу Александровскому. На новом месте Крамской сразу сумел отличиться, да так, что благодаря созданным им фотошедеврам Александровский получил должность “фотографа Его Императорского Величества” и был отмечен “Орлом”. Но главное — теперь весь двор пользовался только его услугами. Сам Крамской был приглашен в фотоателье Андрея Деньepa, где от заказов не было отбоя. Слух о волшебной кисти молодого мастера прошел по всему Петербургу: благодарные клиенты прозвали его “богом ретуши”.

Я не очарован и не влюблен, а люблю просто и обыкновенно, по-человечески, всеми силами души...

Vivat Academia!
“Ах, как я жалею о своей юности. Вы не можете представить себе, с какой завистью я смотрю на всех студентов и на всех ученых!.. Не воротишь... Я иногда думаю: может быть, я и не художник совсем, может быть, я и не остался бы в сфере искусства при других обстоятельствах”, — сказал как-то Иван Крамской, прославленный и знаменитый. Эти мысли о недостаточности образования не покидали его и в молодости. Вероятно, поэтому он не сразу решился поступать в Академию художеств — считал себя неподготовленным. А став студентом, оказался в числе лучших учеников. Но и прибыльное занятие ретушера не оставлял, благодаря чему удавалось жить безбедно и даже устраивать товарищеские вечеринки, послужившие началом постоянных собраний в его съемной квартире после окончания занятий. Кто-то из гостей читал вслух модные новинки, остальные рисовали, выполняя домашнюю работу или платный заказ. Вот только методы преподавания и устои, царившие в Академии, быстро разочаровали вольнолюбивого Крамского. Потому-то в 1863 году он выступил зачинщиком “бунта четырнадцати”, возглавив группу лучших выпускников Императорской Академии художеств, отказавшихся от участия в конкурсе на большую золотую медаль. В результате чего им выдали дипломы классного художника второй степени. Говорили, что о сорванном конкурсе было доложено императору Александру II и по высочайшему повелению за бунтарями установили негласный полицейский надзор. Но им казалось все ни по чем.
“Когда все прошения были поданы, мы вышли из правления, затем из стен Академии, и я наконец почувствовал себя на этой страшной свободе, к которой мы все так жадно стремились. Дальше вспоминать нечего. Началась действительность, а не фантазии”, — рассказывал Крамской. Бывшие академисты организовали первую в России Артель художников, ее уклад строился на принципах коммуны. Но в жизни самого мастера произошли события не менее значительные.

Профессия — жена
Незадолго до окончания Академии Иван познакомился с девушкой, за которой тянулся шлейф нелестных слухов и домыслов. И все же Софья показалась ему особенной — чистой, светлой и ни на кого не похожей. “Не знаю, отчего я угадал человека, но я угадал его потому, что во всех критических случаях жизни этим человеком все приносилось в жертву, если, по моему мнению, мое искусство этого требовало”, — говорил он о своей жене. И хотя решение жениться на “женщине с прошлым” принял не сразу, жалеть, судя по всему, ему не пришлось. А ведь репутация Сони Прохоровой, по законам того времени, была, мягко говоря, испорчена. Так сложилось, что несколько лет она прожила в гражданском браке с художником Поповым. И вероятно, не сразу узнала, что он был официально женат на другой женщине. Неизвестно, чем бы закончился этот роман для Софьи, если бы Попов однажды не отправился за границу, оставив экс-возлюбленную в одиночестве решать, как восстановить в глазах общества свое доброе имя.
Но стремление Крамского не следовать установленным кем-то законам сказалось не только в живописи, но и в жизни: в 1862-м Софья и Иван обвенчались. “Я не очарован и не влюблен, а люблю просто и обыкновенно, по-человечески, всеми силами души и чувствую себя только способным если не на подвиги, то, по крайней мере, на серьезный труд”, — писал он о своем чувстве к Соне. “Где грань между нравственным и порочным? Кто ее установил?” — спрашивал тех, кому не давало покоя прошлое его супруги. “Всегда, где бы я ни был, где много публики, мне как-то грустно именно потому, что мне женщины тут кажутся такими подлыми, каждая одевается именно так, как мне не нравится, старается выставить как будто напоказ то, что она считает в себе самым лучшим, та показывает плечи, та грудь, а та еще что-нибудь, одним словом, гнусно... Только осмысленных лиц не видишь. Везде повальное кокетство”, — говорил он в сердцах о дамах с незапятнанным реноме. Его Софья была другой.
Возможность убедиться в том, что в своем выборе он не ошибся, представилась сразу после того, как была организована Артель: теперь Софья занималась решением всех бытовых вопросов. “Дверь квартиры Крамских в ту пору не закрывалась — тут завсегдатаями были Шишкин, Васильев, Савицкий, Якоби, Мясоедов, Репин... И самовар “артельный” благодаря добрейшей Софье Николаевне, жене Крамского, не переставая, кипел”, — вспоминали гости. “Ты одна мне можешь помочь вести это дело. Если ты уедешь оттуда, то не знаю, быть может, начнутся ссоры”, — обращался в письме к жене Крамской. И Соня терпеливо принимала всех и все, что было близко и дорого ее супругу. Ей первой показывал свои работы, советовался в делах, ждал благословения. “Молись за меня”, — просил, прежде чем приступить к ответственному заказу. “Если она говорит мне что-нибудь относительно моих работ, я беспрекословно подчиняюсь. Одиннадцатилетний опыт сделал меня таким”, — писал друзьям. Она же вдохновила на создание одного из лучших портретов — “За чтением”. На полотне “Неутешное горе” тоже изображена Софья, потерявшая в течение трех лет двух сыновей. “Странно даже, казалось, что это не картина, а точно живая действительность”, — говорили об этой работе современники. Всего в семье Крамских родилось шестеро наследников — пять мальчиков и девочка, названная в честь матери Соней. Ей, будто предчувствуя, предсказал отец печальную долю. Но все это случится позже — в ХХ веке. А пока...

“Кокотка в коляске” и невыносимые великие
Весной 1883 года художественный Петербург облетела новость: на новой картине Крамского, представленной на очередном вернисаже, изображена дама полусвета. И что совсем невероятно — от ее приобретения отказался знаменитый коллекционер Павел Михайлович Третьяков, который покупал для своей галереи “все ценное, что есть в русском искусстве”. “За исключением неприличного!” — добавляли те, кто разглядел в красавице куртизанку. Один из острословов, побывавших на выставке, тут же окрестил портрет “Кокотка в коляске”: так шумно вошла в историю знаменитая “Неизвестная”. К слову, имя прототипа автор так и не раскрыл.
Многочисленная семья, забота о которой полностью лежала на нем, требовала больших расходов, но денег катастрофически не хватало. А дни, проведенные в сырой мастерской, не могли не сказаться на здоровье. Однако заняться им и даже просто “отдаться радости свободного творчества” возможности не было. “С ужасом помышляю о том времени, когда надо будет воротиться к своим обычным занятиям: портретам!” — признавался он. И хотя они приносили главный доход, сил и желания запечатлевать для истории великих современников оставалось все меньше. “Работаю теперь волом, и завтра, самое позднее послезавтра, кончу проклятых великих людей. Одурел: по три портрета в день!” — не скрывал отчаяния в письмах к близким. Потому прекрасно представлял, какую участь может приготовить судьба его любимой дочери Сонечке, если она пойдет по его стопам. “Девочка, а так сильна, как будто уже мастер. Опять личная жизнь грозит превратиться в трагедию. Ведь это женщина!” — говорил о работах Софьи. И будто предвидел ее трагическое будущее. Создав немало прекрасных работ, художница Юнкер-Крамская, которой восхищались Илья Репин и  Альберт Бенуа, 25 декабря 1930 года была обвинена в контрреволюционной пропаганде и отправлена по этапу в Сибирь. Вернулась она благодаря стараниям друзей лишь через два года с диагнозом “тяжелая форма паралича”. Но этот факт ее биографии в семье тщательно скрывали. “Она уколола себе палец при очистке селедки и заболела общим заражением, от которого и умерла”, — писал в конце 30-х годов ее брат Анатолий. И хотя сыновьям Крамского повезло больше — репрессии лично их не коснулись, — есть сведения, что в 30–40-е годы пострадали члены их семей.

Он ушел весной, в день, когда над обычно пасмурным Петербургом ярко светило солнце

Последний штрих
Но об этом Иван Крамской не узнал. Разногласия, возникшие в Товариществе передвижных художественных выставок, одним из основателей которого он был, и финансовые трудности усугубили болезнь. Сильный сухой кашель, по которому его всегда безошибочно узнавали даже в многолюдном зале, боли, унять которые в последние годы удавалось только постоянными инъекциями морфия, изнуряли. Даже знаменитый врач Сергей Боткин удивлялся крепости организма своего пациента, на протяжении стольких лет боровшегося с недугом. Правда, название болезни от Крамского скрывал, как и близкие, последовавшие его совету. Но однажды Иван Николаевич, приехав погостить на дачу к доктору, взял забытый на столике у кровати том медицинской энциклопедии, и прочитал в статье о грудной жабе полное описание знакомых ощущений. Иллюзий больше не оставалось... Судьба снова подавала знак — увы, на сей раз печальный.
Но в его доме, как в дни юности, по-прежнему было многолюдно, слышался смех, и радушная Софья Николаевна угощала всех ароматным чаем. “Голос его был слаб, глаза светились кротким любовным светом. Теперь он любил всех и прощался со всеми”, — отмечали близкие, вспоминая, как по субботам там собиралась молодежь, сверстники детей. Гости спорили, играли в винт, а он с улыбкой смотрел на них и будто переносился во времена своей молодости. “Стонет, вскрикивает от боли и продолжает с увлечением”, — говорили те, кто видел его в эти дни за работой.
“Бодро и весело чувствовал он себя в последнее утро. Без умолку вел оживленный разговор с доктором Раухфусом, с которого писал портрет. И за этой беседой незаметно и виртуозно вылепливалась характерная голова доктора. Но вот доктор замечает, что художник остановил свой взгляд на нем дольше обыкновенного, покачнулся и упал прямо на лежащую на полу перед ним палитру; едва Раухфус успел подхватить его — уже тело”, — написал в воспоминаниях ученик Крамского Илья Репин.
Его не стало весной 1887-го, за два месяца до полувекового юбилея, в день, когда над обычно пасмурным Петербургом ярко светило солнце...

Поделись с подружками :