Ты выдумал меня…

Поделись с подружками :
В начале ХХ века Анну АХМАТОВУ называли “богемной примадонной”, восхищаясь ее талантом и пророческим даром. А она творила “вдохновенную поэзию”, которая, по словам современников, “раскрепостила женщин, научив их выражать свои чувства”.
И эпатировала общественность “сложной жизнью сердца” — многочисленными романами, каждый из которых становился роковым для ее возлюбленных. Первым в этой цепочке, сплетенной из судеб, оказался Николай Гумилев...

 Колдунья
Ты выдумал меня. Такой на свете нет,
Такой на свете быть не может.

Анна Ахматова

— Венчается раб Божий Николай с Анной, Божиею рабою... — голос священника напевно звучал в тишине церкви Никольской Слободки, расположившейся на склоне Днепра в древнем городе Киеве. Немногочисленные гости, проникшись торжественностью момента, молчали, наблюдая за совершением таинства старинного обряда 25 апреля 1910 года.
— А невеста-то уж больно грустна, — шептались старушки. — Не к добру это! Ох, не к добру...
Но Аня Горенко, погруженная в свои мысли, не замечала происходившего вокруг, лишь послушно исполняла все, что от нее требовалось. “Гумилев — моя судьба, и я покорно отдаюсь ей... Я клянусь всем для меня святым, что этот несчастный человек будет счастлив со мной!” — повторяла, как заклинание. Зато ее обычно сдержанный жених, казалось, не пытался скрывать чувства. “Неужели сбылось?!” — читалось на его лице. Не смущало Николая Гумилева и отсутствие родителей нареченной. Мать и отец против их брака? Не верят в то, что он и есть Аннушкина судьба отныне и навеки? Да разве не убедило их упорство, с каким вчерашний гимназист сватался к несравненной Анне, а получив очередной отказ, он, гордый, болезненно самолюбивый, начинал все сначала? Господи, знали бы, какой ценой далось ему ее едва уловимое: “Я согласна”! Но теперь Николай Гумилев готов забыть все пережитые горести и печали: ведь женщина, одним именем которой он жил все эти годы, отныне принадлежит только ему. И не просто женщина — волшебница, прорицательница — от нее невозможно утаить ничего.

Из логова Змиева,
Из города Киева,
Я взял не жену, а колдунью, —

написал вскоре после свадьбы, когда поезд уносил их в романтическую парижскую сказку. Сидя напротив любимой в тесном купе, он вдыхал воздух, напоенный ароматом ее духов. А Анна, откинувшись на спинку бархатного дивана, была похожа на мраморное изваяние: молчалива, бледна, губы сжаты, длинная челка спадает на лоб, скрывая глаза. О чем думала, что видела в те моменты, когда вздрагивали ресницы и пальцы крепче сжимали шаль, укрывавшую узкие плечи? Возможно, пыталась разглядеть будущее — то далекое время, которое скрыто до поры. А ведь Аня, по уверениям близких и друзей, обладала пророческим даром. Да и сама не раз говорила, что она ясновидящая: читает мысли, видит чужие сны. Только, как это часто бывает, события собственной жизни оставались для нее тайной. А может быть, глядя на мелькающие за окном деревья, под перестук колес вспоминала прошлое: евпаторийский дом у моря, Киев, Царское Село и день их знакомства. Когда это было? В канун Нового, 1903 года. Даже день запомнила: 24 декабря.

Встреча
Не тайны и не печали,
Не мудрой воли судьбы —
Эти встречи всегда оставляли
Впечатление борьбы.

Анна Ахматова

“Я родилась 11 (23) июня 1889 года под Одессой (Большой Фонтан). Мой отец был в то время отставной инженер-механик флота. Годовалым ребенком я была перевезена на север — в Царское Село. Там я прожила до шестнадцати лет”, — написала Анна Андреевна в своей автобиографии. Упомянула Евпаторию и Киев, в котором окончила последний класс Фундуклеевской гимназии и поступила на юридический факультет Высших женских курсов. А после снова вернулась в Царское Село. В этом скупом перечне дат и событий не нашлось места романтике (может, просто встреча, которая оказалась для юного Николая Гумилева роковой, была для нее одной из многих). Так или иначе, но о том, как это произошло, Анечка Горенко не обмолвилась ни словом. Зато для него, привыкшего во всем видеть тайный смысл, знакомство вылилось в поэтические признания, которых за три года собралось на целый стихотворный сборник. Стоит ли говорить, что единственным адресатом посланий начинающего поэта стала она, Аня Горенко. Тонкая, изящная, язвительная... Жестокая? Но кто в четырнадцать лет готов серьезно воспринять страдания другого, тем более если твое сердце молчит?

И снова, рыдая от муки,
Проклявши свое бытие,
Целую я бледные руки
И тихие очи ее, —

поверял бумаге горечь неразделенного чувства Гумилев. “Ане он не нравился; вероятно, в этом возрасте девушкам нравятся разочарованные молодые люди, старше 25 лет, познавшие уже много запретных плодов и пресытившиеся их пряным вкусом. Но уже тогда Коля не любил отступать перед неудачами”, — рассказывала много лет спустя подруга Анны Валерия Срезневская. Но ведь для чего-то судьба привела его, родившегося в Кронштадте и проведшего детство в Тифлисе, сюда, на царскосельские аллеи? По некоторым сведениям, семья отца Гумилева происходила из духовного сословия, чему косвенным подтверждением служит фамилия — производное от латинского слова humilis (“смиренный”). Ах, как не хватало Николаю этого смирения в те “баснословные года”, когда, казалось, мир вокруг рождался и погибал в зависимости от того, как посмотрела на него гимназистка Аня! Вот только шансов завоевать ее расположение, по его собственному убеждению, было немного. Недаром в одном из стихотворений написал о себе — “некрасив и тонок”. “Юноша был... строен, в элегантном университетском сюртуке, с очень высоким, темно-синим воротником (тогдашняя мода) и причесан на пробор тщательно. Но лицо его благообразием не отличалось: бесформенно-мягкий нос, толстоватые бледные губы и немного косящий взгляд (белые точеные руки я заметил не сразу). Портил его и недостаток речи: Николай плохо произносил некоторые буквы, как-то особенно заметно шепелявил...” — вспоминал петербургский поэт и художественный критик Сергей Маковский. “При первой же встрече меня поразила внешность Ани: что-то было очень оригинальное, неповторимое, во всем ее облике”, — мог бы сказать о ней Гумилев, с горечью понимая: красавице нет до него никакого дела. “Анна Андреевна всегда была самобытна и независима настолько, чтобы не играть кем-то определенную для нее роль”, — признавали те, кто близко знал эту женщину. Возможно, потому, что роли она всегда выбирала сама. В пору их юности Аня примерила на себя наряд ироничной девушки... Николай поджидал ее в переулках, терпеливо сносил насмешки и колкости, когда гимназистка Горенко с подругой нарочно разговаривала на немецком, который он не любил. Чтобы проникнуть в их довольно замкнутый дом, Николай познакомился с ее братом Андреем Горенко. “Настойчивость Коли в отношении “завоевания близости Ани” была, по-моему, одной из “мужских черт Гумилева”, — делилась Срезневская. Добиться ее любви, казалось, стало смыслом и целью всей его жизни. И ради ее достижения он готов был пойти на все. “Бесконечное жениховство Николая Степановича и мои столь же бесконечные отказы наконец утомили даже мою кроткую маму, и она сказала мне с упреком: “Невеста неневестная”, что показалось мне кощунством. Почти каждая наша встреча кончалась моим отказом выйти за него замуж”, — вспоминала Анна Андреевна. Вероятно, потому вымоленное “да” воспринял как благословление небес. Молодая жена Николая Гумилева вошла в семью супруга “третьей Анной” — после матери, Анны Ивановны Гумилевой, и старшей невестки, тезки Анны Андреевны Фрейганг. В этом тоже был “особый знак”. До того момента, когда она станет всемирно известной поэтессой Ахматовой, а он — признанным литератором, путешественником и покорителем Африки, оставались годы. Но механизм, приводящий в движение колесо судьбы, уже был запущен...

Парижские тайны
Дни томлений острых прожиты
Вместе с белою зимой.
Отчего же, отчего же ты
Лучше, чем избранник мой?

Анна Ахматова

Итак, свершилось то, о чем он грезил столько лет, почти не веря в возможность осуществления своей мечты. Весенний Париж, бульвары в зелени молодых листьев, атмосфера вечного праздника, и рядом с ним — она. Вот только сердце замирает не от предвкушения радости — тоскливо сжимается. И свадебное путешествие, в которое отправились сразу после венчания, все больше напоминало ему “проводы любви”, а не ее счастливое начало... Конечно, они гуляли по городу, где каждый камень на мостовой хранил следы любимых обоими французских поэтов-символистов — Верлена, Лафорга, Малларме, Бодлера. Восхищались работами Ренуара и Тулуз-Лотрека, бродя по залам музея д’Орсе. Не обошли стороной и неизбежное кафе “Ротонда” — приют художников, маршанов-торговцев, натурщиц, литераторов, монпарнасской богемы... Там, сквозь клубы сигаретного дыма и богемную суету Анна впервые увидела Амедео: возможно, кто-то из общих знакомых представил молодого непризнанного гения Модильяни никому не известной начинающей поэтессе Анне Гумилевой. “Он был совсем не похож ни на кого на свете”, — лаконично отвечала всем, кто пытался узнать подробности этого далекого свидания. “Думаю, какой интересный еврей... А он думает, какая интересная француженка...” — рассказывала о том дне. Николай украдкой смотрел на любимую Аннушку, понимая: ускользает. Интуиция подсказывала, что этот странный художник с итальянским именем не виноват: его жена из тех женщин, для которых нет ничего дороже свободы, и нет такой силы, которая могла бы остановить ее в стремлении к ней. Не раз после той встречи в “Ротонде” она исчезала, чтобы “побродить по городу”, сказав неопределенно: “Я ненадолго...” Возвращалась, пряча искорки тайной радости. А через год, когда она отправилась в Город любви одна, Гумилев уже не сомневался: к Модильяни.

Взлетевших рук излом больной,
В глазах улыбка исступленья,
Я не могла бы стать иной
Пред горьким часом наслажденья... —

изливала душу Ахматова. Кто скажет, что чувствовал молодой супруг, прочитав в начале 1912-го весьма откровенные строки и зная точно: они посвящены не ему? Видел ли рисунки в стиле ню, сделанные Моди с натуры, моделью для которых стала обожаемая Аннушка? Черты ее лица, линии гибкого тела еще долго появлялись в скульптурных портретах Модильяни, в его кариатидах. Но это было позже — в другой жизни, когда стало понятно, что наметившийся на заре их отношений разрыв неизбежен. А пока оба старательно уходили от действительности: он — в неизведанную Африку, она — в поэтические дали и новые увлечения. На фоне кипевших страстей, встреч-расставаний супруги довольно спокойно отнеслись к предстоящему рождению первенца. “1 октября 1912 года родился мой единственный сын Лев”, — с бесстрастностью хроникера констатировала Анна Андреевна. И почти сразу перепоручила воспитание младенца свекрови. “Лева читает вслух и мешает мне писать”, — сетовала в одном из писем. И хотя каждое ее послание к мужу, собирающему “романтические цветы” под “чужим небом” неизменно заканчивалось словами: “Целую тебя. Всегда твоя Аня”, — дни, которые им суждено было провести вместе, были сочтены...

“Да, я знаю, я вам не пара...”

Ты, для кого искал я на Леванте
Нетленный пурпур королевских мантий,
Я проиграл тебя, как Дамаянти
Когда-то проиграл безумный Наль...

Николай Гумилев

“На ком-то он собирался жениться (Рейснер), на ком-то женился (Энгельгардт), по кому-то сходил с ума (“Синяя звезда”), с кем-то ходил в меблированные комнаты (Ира Одоевцева), с кем-то без особой надобности заводил милые романы (Дмитриева и Лиза Кузьмина-Караваева), а от бедной милой Ольги Николаевны Высотской даже родил сына Ореста (1913 г.). Все это не имело ко мне решительно никакого отношения. Делать из меня ревнивую жену в 10-х годах очень смешно и очень глупо”, — отвечала Ахматова на упреки мнимых друзей. В конце концов, их отношения — личное дело двоих. Разве виновата она в том, что так и не смогла полюбить? Что по неопытности поверила — чувство придет с годами? Возможно, за семь лет, которые она знала Николая Гумилева до свадьбы, показалось, будто он стал частью ее самой. Но были и другие. “У Ахматовой большая и сложная жизнь сердца... Но Николай Степанович, отец ее единственного ребенка, занимает в жизни ее сердца скромное место. Странно, непонятно, может быть, и необычно, но это так”, — говорила близкая подруга поэтессы. “Конечно, оба они были слишком свободными и большими людьми для пары воркующих “сизых голубков”. Их отношения скорее были тайным единоборством — с ее стороны для самоутверждения как свободной женщины, с его стороны — желанием не поддаться никаким колдовским чарам и остаться самим собой, независимым и властным, увы, без власти над этой вечно ускользающей от него многообразной и не подчиняющейся никому женщиной... — отмечала она. — Сидя у меня в небольшой темно-красной комнате на большом диване, Аня сказала, что хочет навеки расстаться с ним. Коля страшно побледнел, помолчал и сказал: “Я всегда говорил, что ты совершенно свободна делать все, что ты хочешь”. Встал и ушел. Многого ему стоило промолвить это... Ему, неистово желавшему распоряжаться женщиной по своему усмотрению и даже по прихоти. Но все же он это сказал!” Эти слова поставили точку в многолетнем мучительном “романе”. Но их общение не прекратилось, да и весь уклад жизни для обоих мало в чем изменился: те же редкие встречи, поэтические успехи и любовные увлечения, — с той только разницей, что 5 августа 1918 года брак был расторгнут официально.

Да, я знаю, я вам не пара,
Я пришел из иной страны,
И мне нравится не гитара,
А дикарский напев зурны... —

написал в эти годы Николай Гумилев. А вскоре — как в омут головой — окунулся в новые отношения: неожиданно для всех женился на Асе, Анне Николаевне Энгельгардт, начинающей писательнице, “румяной, с пушистыми белокурыми волосами и голубыми наивными глазами”. Она, по словам знакомых, простодушно полюбила Гумилева и во всем ему подчинялась. Может быть, он и правда искал такую, которая, затаив дыхание, ловила бы каждое слово, — любящую, покорную? “У Гумилева была холодная душа и горячее воображение... Ему не хотелось иметь в своей жизни просто спокойную, милую, скромную жену, мать нескольких детей, хозяйку дома...” — рассуждала Валерия Срезневская. Потому, наверное, меньше чем через год он отправил юную Анечку с новорожденной дочкой на руках к маме в Тверскую губернию. “Вот это тот Гумилев, который только раз (но смертельно) был сражен в поединке с женщиной”, — считала подруга Ахматовой. Все прочие, встретившиеся на его пути, были всего лишь тенью, ее слабым отголоском.
А что Ахматова? “Женщины с таким свободолюбием и таким громадным внутренним содержанием счастливы только тогда, когда ни от чего и, тем более, ни от кого не зависят. До некоторой степени и Аня смогла это себе создать”, — отмечали близко знавшие ее люди. Правда, после развода с Николаем Гумилевым Анна Андреевна еще дважды побывала в законном браке. Вторым ее мужем стал филолог-востоковед, поэт, переводчик Владимир Шилейко. Третьим — искусствовед Николай Пунин. А многочисленные романы всегда были излюбленной темой в литературных кругах и обывательской среде. Но покоя душе не принесли.

“Я гибель накликала милым...”
И пусть не узнаю я, где ты,
О Муза, его не зови,
Да будет живым, не воспетым
Моей не узнавший любви.

Анна Ахматова

В юности Аня Горенко гордилась своим особым даром прорицательницы: возможно, тонкой поэтической душе небо действительно поверяло свои секреты. С годами лишь утвердилась в мысли, что необычная способность — не плод ее воображения. Позже, в страшном 1944-м, она написала пьесу “Энума элиш” (“Там вверху”), сюжет которой, по ее рассказам, привиделся в горячечном тифозном бреду в Ташкенте, в эвакуации. Главная сцена — судилище, на котором автора обвиняли во всех возможных и невозможных прегрешениях. Уже после того как пьеса была ею записана, Ахматова почувствовала, что в ней сама себе — в который раз! — напророчила беду. И в испуге сожгла черновики. Но предвидения сбылись, как сбывалось все, о чем она писала. Как в беспечной молодости эти строки, сыгравшие с ней злую шутку:

Отыми и ребенка, и друга,
И таинственный песенный дар.

Обращаясь к невидимому собеседнику, не подозревала, что слова сбудутся с пугающей неизбежностью: все, кто был дорог и любим, уйдут в небытие, сгорая один за другим в адском пламени войн и революций. Исчезали друзья и родные: Владимир Казимирович Шилейко умер от туберкулеза 5 октября 1930 года, не дожив до сорока лет. В августе 1953-го в лагере Абезь (Коми АССР) скончался Николай Пунин. Но начало этой трагической цепочке положил Николай Гумилев, расстрелянный 25 августа 1921 года за “участие в антисоветском заговоре”. Ему было 35 лет. А их единственный наследник, будущий ученый-историк Лев Гумилев, получив клеймо “сына врага народа”, на долгие годы отправился в сталинские лагеря.

Я гибель накликала милым,
И гибли один за другим.
О, горе мне! Эти могилы
Предсказаны словом моим, —

писала в отчаянии Ахматова в 1921-м, еще не зная, что долгие годы ни одно ее стихотворение не будет напечатано: десятилетиями они хранились только в памяти. Как, впрочем, все, чем “жива была ее душа”. Из мира снов и призрачных видений приходили те, кто был дорог: время и страдания стерли былые обиды, примирив с вечностью. “В 1924-м три раза подряд видела во сне Х — 6 лет собирала “Труды и дни” и другой материал: письма, черновики, воспоминания. В общем, сделала для его памяти все, что можно. Поразительно, что больше никто им не занимался”, — писала Анна Ахматова, даже в “оттепель” не решаясь произнести вслух имя опального поэта. И на закате лет она хранила память о нем и томик стихотворений Николая Гумилева: как последнее “прости” он оставил ей послание, пришедшее из прошлого в будущее:

И я из светлого эфира,
Припомнив радости свои,
Опять вернулся в грани мира,
На зов тоскующей любви...

Анна Ахматова пережила Николая Гумилева на 42 года: этот срок оказался больше, чем ему самому было отпущено Богом. А “мучительный роман”, который от дня встречи до момента расставания продлился 15 лет, оставил в ее душе отсвет пролетевшей кометы, разделив жизнь на “до” и “после”.
Поделись с подружками :