Маэстро Шлягер - жизнь и любовь композитора Имре Кальмана

Поделись с подружками :
Застенчивый пессимист Имре Кальман не отличался привлекательной внешностью и даром красноречия, однако рядом с ним всегда были первые красавицы. Король оперетты предпочитал тишину и уединение, но музыкальный мир планеты под чарующие мелодии “Сильвы”, “Марицы”, “Принцессы цирка” 24 октября шумно и весело отметит 130 лет со дня его рождения.
На берегах Балатона
Писать музыку не так уж трудно, сложнее всего — зачеркивать лишние ноты.
Иоганнес Брамс
Подходил к концу 1882 год. В маленьком венгерском городке Шиофок, расположенном на берегу озера Балатон, стояла золотая осень. А в доме неподалеку старшие дети тихо играли в гостиной, пока прислуга и отец суетились возле матери и их новорожденного брата Эммериха, или Имре, как стали называть мальчика в семье.
Когда время спустя уважаемый в Шиофоке делец и глава большого семейства зерноторговец Коппштейн предложил состоятельным согражданам вложить деньги в благоустройство города с тем, чтобы превратить его в модный курорт с чудесным приозерным парком и разнообразными увеселениями, многие его поддержали. Обладавший неплохой коммерческой смекалкой, господин Коппштейн предусмотрел, казалось, все: вскоре там действительно появились первые туристы, привлеченные энергичными предпринимателями. Не учел он лишь собственные риски и... прогорел. С тех пор как дом и имущество семьи были арестованы и отобраны за долги, детство Имре, его брата Белы, сестер Милики и Илонки закончилось. А в душе поселилась вечная тревога и страх, что однажды этот кошмар повторится: снова придут приставы, которые опишут все, что на протяжении многих лет бережно, с любовью собирали родители, что было дорого сердцу, хранило прикосновение рук матери и отца — кроватки в детской, игрушки, подаренные на Рождество и ко дню рождения. После знакомые не раз подсмеивались над скупостью состоятельного композитора и его нежеланием расставаться с ненужными вещами, даже сочиняли анекдоты. Например, такой: однажды секретарша композитора спросила, можно ли выбросить бесполезные бумаги десятилетней давности. На что он ответил: “Ладно! Только сделайте копии!” Ах, если бы они знали, как унизительно, больно и страшно в одночасье лишиться всего! Если бы знали...
Так тринадцатилетний ученик гимназии Имре стал репетитором — давал уроки нерадивым соученикам — и каллиграфом, помогая отцу разбирать деловые бумаги и заниматься корреспонденцией ради грошового заработка. К тому времени его семья обосновалась в Будапеште, где жили родственники, — подальше от любимого Шиофока и печальных воспоминаний. Пожалуй, единственное, что спасало юношу от унылой действительности, была музыка: его талант еще в четырехлетнем возрасте оценил сосед — профессор Лидль. Согласно семейной легенде, малыш надоедал игравшему на скрипке Лидлю своим назойливым вниманием. А когда рассерженный господин в сердцах спросил, знает ли мальчишка, какое произведение он исполняет, тот, не задумываясь, ответил: “Вторую рапсодию Листа”. И тут же с абсолютной точностью напел сложную мелодию. Оказалось, он не раз слышал ее, сидя под роялем, когда старшая сестра Милика музицировала. Правда, на вопрос, кем хочет стать Имрушка, маленький вундеркинд важно заявил: “Государственным прокурором!”
С годами его планы кардинально изменились: “Я буду заниматься только музыкой”, — шептал он как заклинание, выполняя очередное скучное поручение отца. Хотя прекрасно понимал, что далекие от мира искусства и по-житейски прагматичные родители никогда не согласятся, чтобы он осуществил мечту — поступил в консерваторию. Ради этого он в пятнадцать лет начал учиться игре на рояле, штудировал критические статьи. А окончив гимназию, втайне от матери и отца отправился в Музыкальную академию имени Ференца Листа к маститому профессору Кесслеру и... осенью того же 1900-го стал студентом. К слову, не только музыкального вуза: параллельно, по желанию папы, поступил на юридический факультет Будапештского университета. Жизнь налаживалась.

Журналист И. К.
Не прилагай столько усилий: все лучшее случается неожиданно.
Габриэль Гарсиа Маркес
Еще будучи студентом консерватории Имре написал несколько музыкальных произведений, однако денег такое сочинительство не приносило, потому он начал сотрудничать с редакцией венгерской газеты “Пешти Напло” — работал оперным и концертным критиком, подписываясь инициалами “И. К.”. Но музыку не оставил. Правда, как серьезный симфонист, следуя настроениям времени, свысока относился к “невоспитанному детищу муз” — оперетте. Возможно, Эммерих Коппштейн так бы и остался одним из многих, чье имя утонуло в сонме других, никому неведомых творцов, если бы не случай. В октябре 1906 года молодой композитор получил заказ написать для Венгерского театра музыку к мелодраме “Прощание Микши”. Стоит ли говорить, что “Прощание” с успехом состоялось на сцене театра уже через два месяца и было с восторгом встречено публикой и коллегами-критиками?!

По произведениям Имре Кальмана ставились оперетты, снимались фильмы, записывались пластинки.Мировая премьера “Герцогини из Чикаго” состоялась 5 апреля 1928 года в Вене на сцене Theater an der Wien.
По произведениям Имре Кальмана ставились оперетты, снимались фильмы, записывались пластинки.
Мировая премьера “Герцогини из Чикаго” состоялась 5 апреля 1928 года в Вене на сцене Theater an der Wien.

Говорят, именно тогда родился Имре Кальман, которому фортуна заботливо приготовила королевскую корону, а чтобы по праву владеть ею, оставалось лишь немного потрудиться. Но главное — с этого момента его путь в музыке и жизни круто изменился: творить в легком жанре “оперетки”, как ее презрительно называли его современники, уже не казалось недостойным. “Я знаю, что половина партитуры Листа перевесит все оперетты, которые я написал и которые будут мною написаны. Но я знаю также и то, что половина страницы этой партитуры требует высокоодухотворенной публики, которая составляет самую незначительную частицу тех, кто обычно ходит в театр”, — рассуждал Кальман спустя десятилетия в интервью “Новому венскому журналу”. И был абсолютно прав.

Имре Кальман.В юности Вера Макинская мечтала стать знаменитой актрисой. 1930 г
Имре Кальман.
В юности Вера Макинская мечтала стать знаменитой актрисой. 1930 г.

Ангел Паула
Женщина больше мечтает о том, чтобы доставить счастье, нежели о том, чтобы быть счастливой.
Александр Гольц
А в феврале 1908-го в будапештском Театре комедии с аншлагом прошла премьера оперетты Кальмана “Татарское нашествие”. О его успехах теперь наперебой писали все венгерские издания. Репутация подающего большие надежды композитора, закрепленная прессой, и хвалебные отзывы знатоков привлекли внимание дирекции знаменитого Theater an der Wien, где Кальману предложили ее поставить. “Не пытайся победить наследников Штрауса их же оружием. Это удалось Легару, но он оплатил успех потерей своей венгерской сути. Твой слух воспитан чардашем. Держись за него, и он вынесет тебя на гребень волны. Сохрани лицо — это главное. Ты победишь”, — такими словами, согласно семейной легенде, напутствовал Имре отец, провожая его на вокзале в Вену. Слова старого Коппштейна оказались пророческими.
Прошло совсем немного времени, и “Осенние маневры” — под таким названием в столице Габсбургов поставили “Татарское нашествие” — покорили австрийскую публику и отправились триумфальным шествием дальше по театральным подмосткам Европы и Америки. Однако небывалый успех принес Имре не только славу и деньги...

Оперетта “Сильва” (“Королева чардаша”) с успехом идет в театрах мира без малого 100 лет.Наталья Белохвостикова и Игорь Кеблушек в кинофильме “Принцесса цирка”. 1982 г.Все оперетты Кальмана называют сказками для взрослых.
Оперетта “Сильва” (“Королева чардаша”) с успехом идет в театрах мира без малого 100 лет.
Наталья Белохвостикова и Игорь Кеблушек в кинофильме “Принцесса цирка”. 1982 г.
Все оперетты Кальмана называют сказками для взрослых.

Однажды неподалеку от театра в кафе, где он обычно сидел в одиночестве за чашечкой кофе, к нему подошла высокая стройная дама. “Будем знакомы — Паула Двожак”, — без предварительных общих фраз произнесла она. — “Кальман”, — ответил Имре. “Автор “Осенних маневров”, что свели с ума старушку Вену? Высокий блондин с волосами до плеч. У него романтическая внешность, и все женщины от него без ума...” — не унималась она, подшучивая над собеседником. А потом хорошо поставленным голосом пропела несколько строк из его оперетты и призналась, что влюблена в его произведения. Из кафе они ушли вместе и долго гуляли вдвоем по ночной Вене. “Вы совсем не похожи на создателя легкой музыки”, — заявила Паула. “Легкая музыка — дело серьезное. Разве вы не наблюдали, что комики, юмористы, клоуны, паяцы, все профессиональные весельчаки — грустные люди...” — заметил он.
С этого вечера они не расставались: красавица Паула стала для него, робкого и нерешительного, панически боявшегося премьер и неожиданного визита незнакомых людей (вдруг, снова опишут имущество, а его выставят на улицу?), доброй волшебницей, отводящей беды и напасти. А заодно другом, женой, поверенной и экономкой. Она терпеливо выслушивала жалобы на нерадивых либреттистов, подбадривала перед поездкой в театр (а что если новое произведение будет освистано?) и накануне серьезного разговора с лукавым директором, норовящим отложить спектакль на неопределенное время. “Пауле посвящается” — эти слова стали обязательным атрибутом титульной обложки нотной партитуры. Вместе с Паулой в его жизнь пришел небывалый успех: каждая новая оперетта — “Цыган-премьер”, “Королева чардаша”, больше известная как “Сильва”, “Фея карнавала”, “Баядера”, “Марица”, “Принцесса цирка” — становилась настоящим событием для искушенной венской публики. “Красотки, красотки, красотки кабаре! Вы созданы лишь для развлечения!” — распевали на улицах. “О, баядера, ты любовь и мечта!..” — заливались трубочист и почтальон. А он гениальным чутьем улавливал новые веяния — ритмы фокстрота и шимми — и умело сочетал их с классикой вальсов и народным чардашем. “Теперь в католических храмах вместо “Аве, Мария” поют “О, баядера”, — шутили современники. Рассказывали, что во время премьеры “Феи карнавала” в сентябре 1917-го угля не хватало, потому в зрительном зале было невероятно холодно, но это не помешало спектаклю пройти при аншлаге. Правда, самого автора такой ажиотаж совсем не радовал — больше раздражал. А причина была.
Любовь чуткой Паулы, которой она окружила ранимого и абсолютно беспомощного в быту суженого, как любое настоящее чувство, не ограничилась словами и обустройством быта. Она знала, что больна, и что чахотка неизлечима. Девятнадцать лет, проведенных рядом, научили ее по шуму его шагов понимать настроение Имре, по взгляду — угадывать мысли. А его — ни на минуту не сомневаться: пока Паула с ним, все будет хорошо. Даже когда она, изнуренная недугом, не могла больше передвигаться самостоятельно, прославленный Кальман возил ее на прогулки в инвалидном кресле и не допускал мысли о том, что когда-нибудь любимой женщины не станет. “Приучайся жить без меня, — сказала она однажды. — Ты не сможешь быть один. Но не заводи пустых связей. Женись. Возьми молодую, здоровую, хорошую женщину, и пусть она подарит тебе сына — я не могла родить. Ты будешь прекрасным отцом, вырастишь и воспитаешь не одного ребенка”, — говорила, словно сыну, готовя его к будущему. А потом сама нашла себе замену — будто случайно познакомила со взбалмошной красавицей, звездой немого кино и представительницей старинного венгерского графского рода Агнессой Эстерхази. Вот только не учла, что ее мальчик Имре, избалованный бесконечной преданностью Паулы, не простит ветреной Агнессе маленький недостаток — неверность. Словом, роль будущей жены великого композитора Агнессе не удалась. А Паулы больше не было. В сердце Кальмана снова, как когда-то в юности, поселилась тоска, казалось, навсегда. Тысяча девятьсот двадцать восьмой год начинался под знаком траура.

“Вилла Роз”
Мужчины говорят о женщинах все, что им нравится, а женщины делают из мужчин все, что им хочется.
Софья Сегюр
Но ангел Паула, лишенная плоти, незримо оберегала его от житейских бурь и напастей. Иначе как объяснить, что вторая судьбоносная встреча случилась тоже в кафе. Согласно еще одному семейному преданию, знакомство с русской эмигранткой Верой Макинской произошло в знаменитой венской кофейне “Захер” вскоре после ухода Паулы. Сама Верушка — так впоследствии величал ее влюбленный Кальман — много лет спустя написала о себе и о нем целую книгу. Не забыла и о той самой встрече, которая полностью изменила будущее не только семнадцатилетней красавицы, но и немолодого композитора, чья слава давно шагнула за океан. “Мы с подругами жили в пансионе, в комнате без гардин, без шкафа, лампочка свисала с потолка на шнуре. Каждый день я ходила в кафе “Захер” в ожидании своего шанса и выпивала в долг чашечку кофе с булкой. “Завтра, фройляйн, лучше не приходите, если не оплатите мне все булки и кофе”, — сказал однажды кельнер. Как во сне я пошла в гардероб за своей ощипанной кроличьей шубкой. “Что я могу для вас сделать? — услышала я. — Меня зовут Эммерих Кальман”. — “Маэстро Кальман! — обрадовалась я. — Я бы очень хотела выступить в вашей оперетте “Герцогиня из Чикаго”. Может, найдется роль для статистки?..” Контракт на малюсенькую роль был получен. Через несколько дней Кальману удалось уговорить меня купить платье — в долг, конечно”. А еще через несколько он признался: “Верушка, вы выиграли битву при Чикаго!”
Мечта Веры о красивой жизни осуществилась как по мановению волшебной палочки невидимой феи. Из бедной Золушки, вывезенной в детстве матерью из революционного ада в равнодушную к чужим бедам Европу, она превратилась в принцессу, очутившись в самом центре венской сказки. Новая история новоиспеченной мадам Кальман началась на “Вилле Роз”, которую Имре приобрел незадолго до этого события. Верушке он посвятил самую романтическую из своих оперетт — “Фиалку Монмартра”. А юная жена — одного за другим — подарила ему троих детей: сына Кароя и двух дочерей — Лили и Ивонку.
Однако феерия праздника продолжалась недолго: накануне войны Кальман, отказавшись от предложения гитлеровских чиновников стать “почетным арийцем”, вынужден был эмигрировать. Полгода семья провела в Париже, а затем на старом океанском лайнере “Конте ди Савойя” отправилась в Америку. “Вернемся ли?” — думал Имре, глядя на медленно приближающийся берег чужой и чуждой страны. О том, как малообразованные американские таможенники на границе, не узнав мировую знаменитость, посмеялись над ошибкой в его документе — вместо Имре там значилось Ирма — очевидцы рассказывали как анекдот. Но ему самому смеяться совсем не хотелось.

Осень в Париже
Воспоминание — это единственный рай, из которого нас не могут изгнать.
Жан-Поль Рихтер
Закоренелый пессимист, Кальман не очень надеялся на радушный прием на другом континенте. Так и случилось. И хотя в Голливуде о нем, конечно, знали, предложений о сотрудничестве не последовало. Здесь и пригодился талант предприимчивой Верушки, которая устроилась в магазин, торговавший мехами. Продав “платиновую норку” самой Грете Гарбо, она поклялась себе иметь такую же. И слово сдержала. Ее не смутило, что для достижения цели пришлось переступить через семью. “Что делать? Чувствам не прикажешь...” — резюмировала она неожиданное для Имре решение развестись и выйти замуж за другого — француза-миллионера, которого полюбила с первого взгляда. “Как же наши девочки, наш мальчик?” — выдвинул последний аргумент Кальман. “У них есть отец — ты, Имрушка”, — ответила она, поцеловав на прощание. Итак, в 1942-м он остался один с тремя детьми — стареющая звезда, до которой здесь никому не было дела. “Тридцать лет разницы в возрасте — все-таки слишком много...” — думал он, печально глядя на облака, проплывающие над пыльной улицей.
А несколько месяцев спустя Верушка вернулась — так же внезапно, как когда-то ушла. “Как мне вас не хватало! — воскликнула она с порога, а немного позже обмолвилась: — Вообще-то, он оказался взбалмошным и истеричным”. Дети были счастливы: папа и мама снова будут вместе — они даже сыграли свадьбу. Был ли счастлив Кальман? Кто знает, ведь он по обыкновению молчал.
Вера с новой энергией взялась обустраивать жизнь. Откуда-то появились деньги — она таки купила заветную шубку, как у Гарбо, — в доме устраивались праздничные обеды-ужины, куда съезжались “только свои” — всего триста-четыреста человек — весь бомонд. У них снова было все. Но Муза ушла: за восемь лет, проведенных в Новом Свете, Имре почти не писал.
А когда появилась возможность вернуться, не задумываясь, отправился в Европу. По настоянию Верушки поселились в Париже. Его окружили почетом и вниманием — правительство Французской Республики даже наградило Орденом Почетного легиона, а затем Офицерским крестом, который редко присуждается иностранцам. Опять, как в былые времена, его ценили, им восхищались. Пришло вдохновение — начал сочинять чудесную “Леди из Аризоны” как дань стране, приютившей их в сложные годы. Вот только жизнь угасала. Медленно, превозмогая болезнь (“Один инфаркт, другой, перелом руки, инсульт, все это очень наполняет жизнь”, — шутил он), писал партитуру своей последней оперетты. Дети выросли, Вера, светская львица, целыми днями пропадала на благотворительных балах, а вечерами — на приемах и раутах. Рядом с Имре оставалась лишь преданная сиделка Ирмгард Шпис. Она одна видела, как 29 октября 1953 года он наконец завершил работу: пробежал глазами исписанные нотами листы, удовлетворенно вздохнул и закрыл тетрадь. А утром его не стало. Мнительной Ирмгард показалось, что в тот момент, когда она, заглянув в спальню Имре, поняла это, Кальман был не один: у его изголовья сидела женщина. Или ей действительно почудилось — прозрачный силуэт растаял, как только она подняла штору.
...Давным-давно Верушка его спросила: “Ты часто вспоминаешь Паулу?” — “Нет... — покачал головой Кальман. — Я просто никогда не забываю о ней”.
Вероятно, только теперь его душа была абсолютно спокойна и счастлива: в царстве света и музыки он и его ангел будут неразлучны. А на земле снова стояла осень, падали листья. Цветы роняли лепестки на песок...
Поделись с подружками :