Советник и мышиный король

Поделись с подружками :
Любой порок сопряжен с каким-либо достоинством, так что, избавляясь от одного, теряешь и другое.
Ночная прогулка
Холод и мрак царили на улицах Берлина, холод и мрак. Новогодняя ночь выдалась до крайности морозной, и ни яркий свет, лившийся изо всех окон, ни веселье в жарко натопленных комнатах не могли озарить и согреть темный промерзший город. В такую погоду на улицах можно встретить только малолетних героинь святочных рассказов — тех, что замерзают под забором, не отрывая зачарованного взгляда от богато украшенной елки в окне напротив, — да еще редких неудачников, коих выгнала из дому жестокая необходимость.

Государственный советник Гофман, разумеется, принадлежал ко вторым, однако здесь нужно сделать оговорку: никакой необходимости покидать свое уютное жилище у него в эту ночь не было. И тем мучительнее становилась его досада. Изо всех сил торопясь домой, он громко проклинал заговор, очевидно, затеянный против него злыми демонами. Несомненно, это их коварные происки привели господина Гофмана к нынешнему плачевному положению: один из демонов помрачил разум советника, заставив его принять новогоднее приглашение какого-то жалкого филистера; другой мелкий бес наслал ужасную мигрень на госпожу советницу, из-за чего та осталась дома, и некому было проследить, чтобы советник не употреблял свой любимый шнапс сразу после горячего пунша; наконец, последний адский выкормыш, подло завладев рукой Гофмана, изобразил на запотевшем изнутри стекле балконной двери столь же обидную, сколь и узнаваемую карикатуру на хозяина и хозяйку...

После этого, как может догадаться даже самый непроницательный читатель, советнику оставалось только покинуть вмиг ставший негостеприимным филистерский дом и скорым шагом — ибо экипажей на улицах не наблюдалось — устремиться к собственному обиталищу на Тауденштрассе в надежде провести остаток ночи в творческом труде — а сие, да будет вам известно, лучшее средство, чтобы разогнать хмель и злость. Цель эта завладела всеми помыслами господина Гофмана, но как бы ни был советник ею поглощен, он все же не мог не почувствовать за спиной чье-то леденящее душу присутствие. Кто-то невидимый, неслышимый, но явственно ощутимый неотступно следовал за ним всю дорогу. Однако сколько ни оглядывался советник, ему только раз или два удалось заметить таинственную тень, мелькнувшую на стене в неверном свете уличного фонаря, — и оттого, что тень эта почудилась ему знакомой, стало еще страшнее.
Сонный привратник, с недовольным ворчанием отворивший тяжелую дверь, показался советнику апостолом Петром, а мрачноватый вестибюль — райскими кущами. Господин Гофман ступил на лестницу и неторопливо начал восхождение к своей квартире, наслаждаясь нахлынувшим теплом и домашними ароматами, приятно щекотавшими немедленно согревшийся нос. Но странное дело — нос согрелся, согрелись и щеки, перестали зябнуть руки и ноги, а холод, поселившийся в сердце, никак не проходил. Впрочем, подобным вещам советник не удивлялся — его неутомимая фантазия, разогретая алкоголем, каждую ночь порождала образы столь жуткие, что самому их создателю становилось не по себе. К счастью, он давно открыл верное средство против кошмаров — нужно было разбудить жену и попросить, чтобы она взяла вязание или вышивку и просто посидела рядом...

Однако на этот раз, памятуя о постигшем супругу приступе, советник решил обойтись своими силами и, миновав спальню, направился в предусмотрительно протопленный с вечера кабинет. На окнах там висели тяжелые шторы, надежно скрывая от глаз ледяную уличную мглу, на каминной полке лежала любимая трубка, а рядом стояло уютное кресло — самое время было удобно усесться, вытянуть ноги к теплым угольям и, попыхивая ароматным дымом, поразмыслить, как скоротать остаток ночи — поработать ли над рукописью “Повелителя блох”, приступить ли к наброскам новой, пока не названной, оперы, или же дать волю чувствам и по свежей памяти зарисовать кое-кого из сегодняшних гостей, чьи тупые самодовольные физиономии так и просились на бумагу...
Но ничем этим советнику не суждено было заняться, ибо лишь только зажег он свечи, холод в его груди усилился многократно. Уже не таясь, а вольготно раскинувшись на весь простенок, между окнами размеренно помахивала хвостом давешняя тень — тень гигантской мыши с пятью... шестью... нет, семью головами!

Зловещий визитер
— Приветствую тебя, советник Гофман! — пронзительно пропищала тень.
— И я приветствую тебя, Мышиный Король, — ответил советник, из чего следует, что он опознал своего страшного гостя. Да и могло ли быть иначе, если сам Эрнст Теодор Амадей Гофман и сочинил шесть лет назад сказку о злом и жадном Мышином Короле! И конечно, только Гофман и никто иной мог сохранить самообладание, узрев в своем кабинете столь злобное и отвратительное — да еще и вымышленное — существо. Хотя было совершенно ясно, что визит его не сулил советнику ничего хорошего: ведь в сказке Король получал по заслугам, пронзенный саблей отважного Щелкунчика, и теперь, вернее всего, явился мстить своему создателю.
— Готов ли ты к смерти, советник Гофман? — еще более пронзительным голосом вопросил Мышиный Король.
— Если ты собрался угрожать мне, то знай: я не боюсь тебя, исчадие зла! — ровным голосом отвечал советник. — Делай то, за чем пришел, или уходи, не мешай мне работать.
— Полно тебе геройствовать! — насмешливо сказала мышь. — Убивать тебя я не собираюсь, да и не смогу: ведь я всего-навсего тень. Кстати, и насчет зла ты, верно, погорячился. Кому, как не тебе, знать, что нет в мире ни чистого зла, ни чистого добра, и любой добрый поступок может обернуться для кого-то бедой, а злой — пойти кому-то на пользу. Разве не ты множество раз философствовал на эту тему? Разве не ты, купив прошлым летом несколько груш для бедной девочки, потом целую неделю изводил себя, опасаясь, как бы от этих груш не сделалась у нее дизентерия?
— Ладно, ладно, возможно, ты и прав, — примирительно произнес советник, у которого, правду сказать, сильно полегчало на душе. — Но тогда, прости мое любопытство, что ты имел в виду, говоря о моей смерти? Неужто желал мне добра?
— Тебе трудно будет в это поверить, но так оно и есть, — усмехнулся Мышиный Король. — Мне ведомо, как и когда ты умрешь — умрешь очень скоро и очень страшно. Но я могу и хочу избавить тебя от этой участи.
— И какая же кончина мне уготована? — поинтересовался советник, снова ощущая легкий холодок в груди.
— О-о! — с нескрываемым удовольствием протянула тень. — Я бы и сам не пожелал тебе худшей доли. Не пройдет и трех недель, как у тебя начнет отмирать спинной мозг, а это означает полный паралич всего тела. Сначала у тебя отнимутся ноги, потом ты разучишься сидеть, потом откажут руки. Тебя будут лечить прижиганиями. Адская боль от раскаленного железа почти на полгода станет твоей постоянной спутницей. Днем ты будешь крепиться, шутить, диктовать новые рассказы, а ночами — призывать смерть. Но боль пройдет только перед самым концом, когда паралич поразит шею...
— Достаточно! — решительно прервал садистские разглагольствования господин Гофман. — Из твоего рассказа мне ясно одно: нужно лишь немного потерпеть, и я умру без мучений. Спасибо и на этом... Но ответь, ради всего святого, почему ты не пришел ко мне с этой вестью раньше? Я бы с радостью отказался от многих соблазнов, я бы оставил должность в суде — и столько еще успел бы написать!

— За это можешь благодарить своего гениального кота, — с ехидцей заметил Мышиный Король. — Пока он жил здесь, я и близко не мог подойти к твоему дому, сам понимаешь...
При этих словах на глазах несгибаемого советника проступили слезы. Полосатый кот Мурр, подаренный Гофману еще котенком и умерший два месяца назад (о чем советник разослал друзьям траурное извещение), был, по глубокому убеждению хозяина, не простым котом, но котом совершенно исключительных способностей. Достаточно было посмотреть, как он умело открывает ящик письменного стола, забирается внутрь и устраивает себе лежбище из черновиков, — и уже трудно было возразить господину советнику, с восторгом утверждавшему, что Мурр, должно быть, читает его рукописи, а то и сам пописывает что-то на их оборотной стороне. Целый роман — “Житейские воззрения Кота Мурра” — составил Гофман из этих воображаемых кошачьих записок...

Искушение советника
— Но как бы там ни было, я здесь, — продолжал тем временем Мышиный Король, — и спрашиваю тебя, советник Гофман: не хочешь ли ты изменить свою судьбу?
— Ты действительно можешь избавить меня от недуга?
— Я могу гораздо больше! Не спрашивай, кто и зачем наделил меня такой силой, но учти: я волен не только спасти тебя от смерти, но и пересмотреть — вместе с тобой — всю твою несуразную жизнь. Только не говори, что не хотел бы прожить ее заново, избежав горьких ошибок и коварных сюрпризов...
Тут в руке советника сам собой очутился лист бумаги, исписанный, как он сразу же заметил, его собственным почерком, а на листе ярко загорелись буквы нескольких строк.
— Со мной всегда происходит то, чего я меньше всего ожидаю, будь то хорошее или дурное, и я постоянно вынужден поступать вопреки собственным коренным убеждениям, — прочел советник. — Что ж, писал я такое в дневнике, с тобой не поспоришь... И все же ты не убедил меня, монстр. Да, были в моей жизни ошибки — но они послужили мне уроками; да, было в ней множество сюрпризов — но встречались среди них и приятные... Прости, но я не вижу причин переписывать свою жизнь набело!
Мышиный Король нимало не смутился.
— А Юлия? — вкрадчиво спросил он и удовлетворенно хихикнул, когда пораженный советник застыл, подобно собственной восковой фигуре, а глаза его загорелись безумною надеждой. — Да, божественная Юлия, — продолжал искуситель, — неужели ты не хочешь снова попытать с ней счастья? Думаю, на этот раз тебе повезет больше...
Все сомнения и колебания советника, казалось, исчезли без следа.
— Не стану скрывать, ты нашел самый неотразимый аргумент, — произнес он охрипшим от волнения голосом. — Хорошо, я согласен, начинай, но начинай поскорее! Что я должен делать?

Любой порок сопряжен с каким-либо достоинством, так что, избавляясь от одного, теряешь и другое

Чудесное окно
— Просто сиди и смотри. — Тень мигом взлетела куда-то под потолок, а в простенке, который она раньше занимала, словно открылось еще одно окно. Только не ночь стояла за этим окном, а погожий зимний денек, и не на рыночную площадь оно выходило, а глядело с огромной высоты на удивительной красы город.
— Кенигсберг! — ахнул советник Гофман. — Это Кенигсберг!
Город за окном начал стремительно приближаться. Советнику показалось, будто его кабинет превратился в огромную, закрытую со всех сторон корзину быстро снижавшегося воздушного шара. Промелькнули знакомые с детства улицы, мосты, здания... но между ними теснились другие, на редкость безвкусные постройки, на тротуарах стали заметны странно одетые мужчины и женщины, на мостовых — небывалого вида экипажи... Наконец, полет замедлился: теперь за волшебным окном толпились вокруг большого валуна какие-то люди — все как один в тех же странных одеяниях. Не менее загадочно выглядела и надпись на камне, выполненная, к вящему удивлению советника, отнюдь не готическим письмом, а стилизованной под готику кириллицей.
— Что это? — поразился Гофман.
— Это празднуют твой юбилей, — пояснил гость. — Двести тридцать лет, кажется... Они думают, что на этом месте стоял дом, где ты родился.
— Но кириллица?!
— Да, написано по-русски. Представь, в двадцать первом столетии Кенигсберг будет русским городом...
— Такое даже мне представить затруднительно, — пробормотал советник. — Впрочем, ближе к делу. Я, безусловно, рад, что меня не забудут и два с лишним века спустя. Но что мне сейчас в столь отдаленном будущем, каким бы оно ни было? Ты обещал вернуть прошлое — так возвращай же!
И тотчас толпа исчезла вместе с камнем, а окно теперь глядело в полутемную, небогато обставленную комнату, где на неубранной постели сидела женщина с младенцем на руках, а перед ней стоял мужчина, удивительным образом умудрявшийся сохранять респектабельность, несмотря на явную и немалую степень опьянения. Пара вдохновенно ссорилась.
— Это твои почтенные родители, — прокомментировала тень. — Адвокат Кристоф Людвиг Гофман и дочь адвоката Луиза Альбертина Дерфер. Алкоголик и истеричка. Развелись, когда тебе было два года, и никакого участия в твоей судьбе не принимали, но плохую наследственность обеспечили. Вспомни, сколько вреда причинила тебе и несдержанность, полученная от матери, и склонность к выпивке — подарок отца... Давай изменим это: я могу сделать так, что ты не унаследуешь ни того, ни другого.
— Весьма подозрительна мне твоя заботливость, — заметил советник. — Говори без утайки, чего я еще должен лишиться вместе с этими пороками?
— Н-ну... всегда чем-то приходится жертвовать, — неохотно признал Мышиный Король. — Любой порок сопряжен с каким-нибудь достоинством, так что, избавляясь от одного, ты неотвратимо теряешь и другое. Так и здесь: отцовскому пьянству ты обязан музыкальными талантами, а материнская неврастения наградила тебя особо утонченной восприимчивостью к той же музыке. Теперь этого, конечно, не будет, зато ничто не сможет отвлечь тебя от блестящей карьеры юриста и сочинителя! Разве это не прекрасно?

— Как? — вскричал потрясенный советник. — Ты предлагаешь мне отказаться от музыки? От моей второй натуры? От того, что много лет составляло единственную отраду моей жизни? От путешествий по волнам пленительных мелодий, от чудесного кружева аккордов, от...
— Но как же Юлия? — прервал его речи гость-искуситель. — Ведь теперь ты войдешь к ней в дом не безвестным учителем пения, а знаменитым на всю страну адвокатом! И будь я проклят, если ты не затмишь в ее глазах всех прочих претендентов, и, конечно, превзойдешь мерзкого Грепеля, ее счастливого избранника...
— Нет, нет и нет! Пойми же, чудовище: Юлия для меня и есть воплощение музыки. И, лишившись музыкального дара, я уже не смогу любить ее так, как она того заслуживает. Прошу тебя, оставь все, как было!

Новые соблазны
— Что ж, хорошо, — нехотя согласился Мышиный Король. — Музыка так музыка. Но имей в виду: ты только что отказался от верного счастья. И вариантов теперь остается немного. Хотя, знаешь... так будет даже проще! Помнишь ли ты своего дядю Отто Дерфера?
В волшебном окне появилась огромная кровать под балдахином, на которой спал крепким сном двенадцатилетний мальчик, в то время как из-под полога пробивались клубы белого дыма.
— Помню, помню! — рассмеялся советник. — Я тогда начитался Жан-Жака Руссо и решил по примеру его маленького героя сочинить оперу. Для этого, уверял Руссо, достаточно было улечься на кровать и вообразить, как звучат в голове божественные арии. Так поступил и я, но безуспешно: вместо возвышенных мелодий ко мне привязалась какая-то похабная песенка, и, тщетно пытаясь от нее отделаться, я незаметно уснул. А когда проснулся, дом горел. Дядя Отто был уверен, что тут без меня не обошлось, но доказать ничего не мог, так как сам же и нашел меня спящим. Тогда он отлупил меня за самонадеянную попытку стать композитором! Хотя был вовсе не чужд музыке и увлечение мое всячески поощрял.

Отцу гофман был обязан музыкальными талантами, а матери — утонченной восприимчивостью

— Но в то же время настоял на карьере юриста, — продолжил Король, — поскольку все Дерферы с четырнадцатого века были юристами... А теперь представь, что дядя Отто, пораженный твоей преданностью музыке, решил внять твоим просьбам. Ведь ты отчаянно хотел стать музыкантом, даже свое третье имя Вильгельм изменил на Амадей в честь великого Моцарта... Днем готовился к экзаменам и заседал в суде, а ночами сочинял зингшпили и фантазии.
— Говорят, получалось неплохо... — смущенно заметил советник.
— И если бы юриспруденция не мешала твоим музыкальным занятиям, ты быстро достиг бы известности — с твоими-то задатками и виртуозным владением... на чем ты играешь? Скрипка, арфа, орган...
— Еще гитара...
— Да, и еще гитара. И в захолустный Бамберг ты приехал бы не заурядным капельмейстером, а прославленным маэстро Гофманом, и был бы у родителей Юлии желанным гостем, и вряд ли они стали бы противиться твоему сватовству...
Глаза советника снова загорелись.
— Что ж, если так, я готов согласиться. Но постой! Ты ведь не просто так предлагаешь мне все это? Что пожелаешь взамен, монстр? Неужели мою бессмертную душу? Но нет, не верю — это было бы слишком банально для тебя, ведь ты — мое творение... Тогда что же?
— Да так, — заскромничал Мышиный Король, — самую малость... В своей новой жизни, когда будешь писать сказку обо мне, сделай там другую концовку, а? Чтобы я не умер, а просто лишился своих семи корон, чтобы стал обыкновенной серой мышкой, чтобы излечился от злости и жадности... Напиши, ну что тебе стоит?
“Согласен!” — чуть было не вырвалось у советника, но чуткое ухо музыканта и судебного следователя с двадцатилетним стажем вовремя уловило едва заметную фальшь в слезливой мышиной просьбе. Нет, не так прост наш мышонок, понял Гофман, что-то очень важное он недоговаривает. Только вот что? Ах, ну конечно же! Бездушный негодяй, как мог я забыть! Прости, дорогая...

Зло побеждено
— Сдается мне, мы с тобой не подумали только об одном... — так же вкрадчиво, как недавно его собеседник, начал господин Гофман.
— Если ты говоришь о несправедливости, с коей боролся на государственной службе, то это мелочь, не стоящая внимания. Найдутся и другие честные юристы, да и потом, положа руку на сердце: многим ли ты помог? Опять-таки — никогда не знаешь, чем обернется борьба за правду. Помнишь, как требовал ты соблюдения законности, ведя дело Фридриха Яна, как посоветовал ему подать в суд на шефа полиции и какие неприятности были у тебя по этому поводу? И что же? Император лично запретил суду рассматривать этот иск — вот и вся справедливость. А Яна твоего, между прочим, через сто лет объявят одним из предтеч фашизма...
— Я не знаю, что такое фашизм, и Фридриху Яну далеко не симпатизирую, — с достоинством ответил советник, — но права моего подследственного были нарушены, и долг юриста повелевал мне вступиться за истину. Однако же я хотел сказать не об этом...
Советник перевел дух. Еще раз — прости, дорогая... И ты прощай навеки, бесценная Юлия!
— В соседней комнате спит фрау Гофман, женщина, которой я обязан слишком многим, чтобы не побеспокоиться о ее судьбе. Что станется с ней? Ведь, как я понимаю, ты не нашел ей места в моей новой жизни?
— А что фрау Гофман? — заюлил Мышиный Король. — Ничего с ней не случится. Ты ведь не станешь юристом, не получишь назначения в Познань, а стало быть, с ней и не встретишься. Женишься по указке дяди на своей кузине Минне, потом она умрет, и к моменту встречи с Юлией ты будешь богат, знаменит и свободен. А твоя Михалина полюбит тебя заочно, как сотни женщин влюбляются в великих музыкантов. Но ты всегда будешь для нее недосягаемо далеким, любимым, но чужим... Она и помнить не будет о вашей теперешней жизни...

Знаменитая сказка “щелкунчик и мышиный король” была написана в 1816 году

— Зато об этом буду помнить я! — воскликнул советник, и тень на стене задрожала, а волшебное окно, в котором уже мелькали сцены роскошной свадьбы, съежилось и исчезло. — Как могу я забыть все то, что сделала для меня моя Михалина? Она делила со мной ужасающую бедность и скитания во время войны, она, пусть и не всегда безропотно, сносила все мои выходки; не счесть, сколько раз она спасала мой рассудок и здоровье! А я — я буквально на глазах у нее увивался за Юлией, да еще и записывал свои страстные мысли в дневник — по-итальянски и по-гречески, думая, что жена не поймет, даже если случайно увидит... Прекрасно она все поняла — но и тогда ни в чем меня не упрекнула. Она говорит об этом редко, но я-то знаю, что без меня она будет несчастна в любой жизни. И если я сейчас откажусь от нее, если обреку на унылое бессмысленное существование — тогда грош цена всем моим сказкам. Как могу я рассуждать о чести и отваге, если сам — трусливый и неблагодарный предатель? Признайся, подлый завистник, ведь именно этого ты и добивался — заманить меня обещаниями новой жизни, а потом отравить эту жизнь непрерывными угрызениями совести и сознанием того, что я так же низок и отвратителен, как и ты!

Советник умолк, не отводя вызывающего взгляда от тени, которая больше не дрожала, а напротив, выглядела весьма и весьма зловеще. И уже не пищал изобличенный Мышиный Король, а мерзко и противно шипел:
— Рано торжествуешь, советник! Что ж, не удалась изощренная месть, но и традиционное оружие у меня всегда наготове. Помнишь, я начал разговор с того, что не могу тебя убить? Так вот — я солгал. Еще как могу! Но и свое обещание выполню — избавлю тебя от страшной смерти через полгода. Ты умрешь страшной смертью немедленно!
И все семь голов тени угрожающе оскалились, а сама она непомерно выросла и начала обретать объем, постепенно отделяясь от стены и становясь все ужаснее и ужаснее. Но тут...
— Ты уже дома, дорогой?
Дверь отворилась, и в кабинет, в домашнем ночном халате и чепце, заглянула не старая еще черноволосая женщина с яркими синими глазами. Да, это была она, госпожа советница, его Мария Текла Михалина Тщцинська (Гофман давно оставил попытки хоть сколько-нибудь внятно выговорить ее девичью фамилию), его надежное лекарство от ночных ужасов. В руках у нее было вязание.
— Я слышала какой-то шум... Опять кошмары? Хочешь, я посижу с тобой, мой фантазер?
Никаких следов страшной тени больше не было на стене, только что-то крохотное и безобидное мелькнуло и скрылось в щели под плинтусом. Фрау Гофман сидела возле стола, ловко орудуя спицами, и говорила о том, что мигрень у нее совсем прошла, что днем надо будет съездить на прогулку в парк; а потом на синие глаза навернулись слезы, и Михалина сказала:
— Ты знаешь, у меня какое-то нехорошее предчувствие. Мне кажется, что нам недолго осталось быть вместе...
— Что за ерунда взбрела в твою прелестную головку, родная моя? — промолвил советник. — Успокойся, все будет хорошо. У нас впереди еще долгие-долгие годы.
И советник Гофман раскурил трубку и замолчал, думая о своем...
Поделись с подружками :