Франц Кафка. Свадьба, которой не было

Поделись с подружками :
Его называют “певцом абсурда” и самым мрачным писателем ХХ века, хотя некоторые произведения считают пророческими. Сам автор литературных фантасмагорий, появившийся на свет 130 лет назад, никогда не претендовал на звания и титулы, а больше всего на свете застенчивый гений мечтал... жениться.
В “Лувре”
Раньше я не понимал, почему не получаю ответа на свой
вопрос, сегодня не понимаю, как мог я думать, что можно спрашивать. Но я ведь и не думал, я только спрашивал.
Франц Кафка
“Франц, значит, договорились: ждем тебя вечером в Caf Louvre — как всегда, в семь. Отказа не принимаю!” — сказал Макс Брод летом 1903-го и, прежде чем тот успел возразить, растворился в толпе на площади, весело подмигнув Кафке на прощание. До назначенного времени оставалось еще целых пять часов, которые надо было как-то убить. Возвращаться домой не хотелось, идти в кафе с претенциозным названием тоже. Но отказать другу он не смог — и вовсе не потому, что Макс так поспешно исчез: не хватило решительности. Франц по обыкновению понуро брел по шумной улице, выделяясь на фоне пестрой толпы слишком высоким ростом и непомерной худобой. И мысленно ругал себя за то, что снова не сумел сказать “нет”. Если бы Макс предложил ему погулять по тихим переулкам на окраине города или пообщаться с глазу на глаз в каком-нибудь укромном месте, он бы с радостью согласился. А провести три-четыре часа, слушая многоголосый говор в Caf Louvre, открывшемся год назад на одной из главных улиц Нового города Праги, — это же сущее наказание! Все же ровно в 19.00 он переступил порог заведения.
Девятнадцатилетний студент пражского Карлова университета Франц Кафка впервые попал на эти собрания благодаря стараниям друзей Утица и Поллака, но бывал там нечасто и всегда с неохотой. Придя, сидел молча, в диспутах не участвовал, наблюдая, как в театре, за действом, разворачивающимся на сцене жизни. Вот и в тот день он устроился в дальнем углу и принялся рассматривать входящих. Постепенно помещение наполнялось знакомыми и незнакомыми людьми, кто-то приветственно окликал его, и он рассеянно кивал, преодолевая застенчивость, отвечал на их вопросы. Но в разгар дискуссии, в которую горячо включись все собравшиеся, его мысли были далеко от этого места: голоса слились в один сплошной гул, лишь изредка вырывавший его из задумчивости особенно резким возгласом. Впрочем, только на мгновение — Франц снова погружался в свой вымышленный мир, где ход событий мог диктовать только он.

Там, в созданной им вселенной, не было скучной юриспруденции. А будущее не казалось закованным в привычный для обывателей распорядок “работа — дом — работа”, предписывающий проводить большую часть драгоценного времени в ненавистной конторе. Но так живут все — убеждали своим примером мать, отец и миллионы людей на Земле. Значит, ему тоже не избежать этой участи. Что ж, Франц готов смириться. Важно другое: никто не сможет отнять у него возможность мечтать и придумывать длинные рассказы с затейливыми сюжетами. Только сочиняя, он становится свободен и красноречив, позволяет себе иронизировать и оценивать происходящее с юмором. Но главное, там нет вездесущего отца, с которым тайно или явно он ведет бесконечный спор. Порой юноше казалось: будь Герман Кафка иным, и жизнь Франца и трех его сестер сложилась бы иначе. Тогда бы он не ощущал посто­янно “теснейшее, жесткое, сдавливающее кольцо отцовского влияния”. И вероятно, не стал бы чужим на этом празднике жизни. Но кому об этом расскажешь?..

Галка
Как можно радоваться миру? Разве только если убегаешь в него.
Франц Кафка
“Дорогой отец, Ты недавно спросил меня, почему я говорю, что боюсь Тебя. Как обычно, я ничего не смог Тебе ответить, отчасти именно из страха перед Тобой, отчасти по­тому, что для объяснения этого страха требуется слишком много подробностей... И если я сейчас пытаюсь ответить Тебе письменно, то ответ все равно будет очень неполным, потому что и теперь мне мешает страх перед Тобой и его последствия и потому что количество материала намного превосходит возможности моей памяти и моего рассудка”, — вероятно, эти слова из знаменитого “Письма отцу”, которые он решился написать в конце жизни, готовы были сорваться уже тогда, но прозвучали лишь через двадцать лет и до адресата не дошли. Зато были детально изучены скучными биографами, вынесшими вердикт: мол, сын обвинял отца только для того, чтобы оправдать себя. Как знать. Вся жизнь Франца прошла под знаком этого противостояния “семейной тирании”. Ее символом для него была... птица галка (так с чешского переводится kavka). Галка со вздрагивающим хвостом стала эмблемой торгового дома отца и появлялась везде — даже на конвертах, которые Франц использовал для ежедневной корреспонденции.

Сам Герман, сильный, высокий и статный, обладал недюжинным здоровьем и, судя по всему, невероятной самоуверенностью. Потому не сомневался, что его мнение для окружающих должно быть истиной в последней инстанции. Кафка-старший хотел видеть единственного сына (два младших брата Франца умерли в раннем детстве) продолжателем своего дела. Вот только принуждение и насмешки вызывали у “непутевого” отпрыска глухой протест, а вовсе не желание следовать наставлениям. А когда отец хотел заставить Франца после службы работать в лавке, он решил покончить с собой. “Все, не связанное с литературой, я ненавижу, — записал однажды в своем дневнике. — Мне скучно ходить в гости, страдания и радости моих родственников наводят на меня безмерную скуку. Разговоры лишают все мои мысли важности, серьезности, подлинности”. Такие же чувства вызывала необходимость ежедневно посещать службу: после окончания университета он поступил чиновником в страховое ведомство. Спасала отчаянное положение возможность писать — единственное, что “оправдывало все существование”.

“Я казался себе жалким, причем не только в сравнении с Тобой, но в сравнении со всем миром, ибо Ты был для меня мерой всех вещей”, — признавался он отцу все в том же знаменитом “Письме”. Говорят, в этой закомплексованности, проявившейся еще в детстве и постоянно подкрепляемой выпадами родителя, причина большинства проблем Франца. Выход из ситуации — преодолеть себя, а заодно избавиться от отеческого гнета — будущий литератор нашел неожиданный. “Женитьба, несомненно, залог решительного самоосвобождения и независимости. У меня появилась бы семья, то есть, по моему представлению, самое большее, чего только можно достигнуть, значит, и самое большее из того, чего достиг Ты, я стал бы Тебе равен, весь мой прежний и вечно новый позор, вся Твоя тирания просто бы ушли в прошлое. Это было бы сказочно, но потому-то и сомнительно. Слишком уж это много — так много достигнуть нельзя”, — резюмировал он через годы. Однако тогда, в юности, все только начиналось и несбыточное казалось возможным.

Удар молнии
Чувственная любовь скрывает небесную; в одиночку ей это не удалось бы, но поскольку она неосознанно содержит в себе элемент небесной любви, это ей удается.
Франц Кафка
“Как удержать человеческое существо посредством простых слов, написанных на бумаге?..” — этот вопрос беспокоил Франца летом 1912 года, пожалуй, даже больше, чем подготовка маленького сборника его рассказов под названием “Созерцание”, над оформлением которого они с другом Максом Бродом корпели все последние дни. Макс, без пяти минут молодой муж (его свадьба была намечена на февраль 1913-го), виделся Францу безнадежно потерянным для дружбы. Готовилась к замужеству и одна из его младших сестер. Только Кафка, по всей видимости, обречен повторить судьбу дядюшек по материнской линии — коротать век в одиночестве: в тот момент тоска настолько овладела им, что казалась невыносимой. Однако судьба, будто подслушав страстное желание обрести любимую, уже готовила встречу и даже назначила дату: 13 августа 1912 года. В девять часов вечера Франц посетил дом родителей Брода, чтобы обсудить с Максом порядок текстов в сборнике, и был тогда не единственным гостем. “Мадемуазель Ф. Б. Когда я пришел, она сидела за столом, и я принял ее за служанку. Впрочем, я не поинтересовался, кто она, но очень быстро привык к ее присутствию. Лицо костистое и пустое, которое открыто афишировало эту пустоту. Шея открыта. Блуза с напуском. Показалась одетой, как у себя дома, хотя затем оказалось, что это не так... Нос почти сломанный. Волосы белокурые, немного жесткие, лишенные шарма, крепкий подбородок”, — отметил он в дневнике несколько дней спустя. “Во время установления порядка маленьких текстов я был под влиянием вчерашней дамы”, — сообщил он другу. Как видно, тем, что принято называть “ударом молнии”, между молодыми людьми в тот раз не произошло. И все же именно с этого момента начался необычный роман, который вошел в историю под названием “Письма к Фелиции”.

“Многоуважаемая сударыня! Если Вы обо мне совсем ничего не вспом­ните, представлюсь еще раз: меня зовут Франц Кафка, я тот самый человек, который впервые имел возможность поздороваться с Вами в Праге в доме господина директора Брода и который затем весь вечер протягивал Вам через стол одну за одной фотографии талийского путешествия, а в конце концов вот этой же рукой, которая сейчас выстукивает по клавишам, сжимал Вашу ладонь”, — такое послание получила вскоре удивленная Фелиция Бауэр. Растерянность молодой особы вполне понятна, ведь уже в следующих строках Франц (его она едва вспомнила) предлагал ей совершить совместное путешествие... в Палестину. “Как я раздобыл ваш адрес?.. Что ж, Ваш адрес я попросту выклянчил”, — пояснил в новом послании. В каждом последующем многостраничном письме он детально рассказывает о себе и событиях текущего дня. “Две недели назад в десять часов утра я получил от Вас первое письмо и спустя какие-то минуты уже сидел за ответным... Так почему же Вы мне не написали?” — недоумевает в очередном “отчете”. Фелиция, волей судьбы-затейницы оказавшаяся на его пути в тот августовский день, конечно, никак не ожидала такого натиска, потому не сразу включилась в предложенную им игру, растянувшуюся на долгих пять лет.

За эти годы Франц успел дважды сделать ей предложение, получить согласие и даже организовать помолвку, которую сам же расторгнул. Причем всякий раз, заручившись ее обещанием выйти за него замуж, будто пугался перспективы провести остаток жизни рядом с женщиной, которая, конечно, вынудит его изменить привычный распорядок. “Страх перед соединением, слиянием. После этого я никогда больше не смогу быть один”, — ужасался он, а затем скрупулезно перечислял “любимой” все свои недостатки, как будто надеясь, что она заберет свои слова обратно. “Жить по возможности аскетически, аскетичней, чем холостяк, — это единственная возможность для меня переносить брак. Но для нее?” — записал однажды Франц в дневнике. К слову, их немногочисленные встречи, случавшиеся за время знакомства, были для обоих тягостны и обременительны. Но они упорно продолжали игру. Конец отношениям положило известие о болезни Кафки: в 1917-м у него обнаружили туберкулез. “Плети, которыми мы стегаем друг друга, за последние пять лет обросли добротными узлами”, — отметил он, объявив невесте, что, оказавшись в таком положении, не вправе связывать себя узами брака.

В канун нового 1918 года она навестила бывшего жениха в последний раз. “Отъезд Фелицы. Я плакал. Все сложно, лживо и, однако, справедливо”, — откровенничал Франц.

“Они ведь женщины...”
Любовь, ты нож, которым я причиняю себе боль.
Франц Кафка
В январе 1919-го Франц отправился на лечение в Шелезен. Как оказалось, кроме него в отеле была еще лишь одна пансионерка, сразу привлекшая его внимание. В письме к Максу Броду Кафка характеризовал ее так: “Любительница кино, оперетты и комедии, пудры и фиалок, в целом очень невежественная, скорее веселая, чем грустная, — вот приблизительно какова она. Если попытаться точно описать ее социальное положение, следует сказать, что она относится к категории продавщиц магазина. И вместе с тем честная до глубины сердца, порядочная, бескорыстная — это большие достоинства для создания, которое физически не без красоты, но которое почти столь же незначительно, как мошка, порхающая вокруг лампы”. Звали девушку Юлия Вохрыцек, и она действительно держала в Праге небольшой шляпный магазин. Поскольку Кафка все еще пребывал под властью недавнего прошлого, он боялся ввязываться в новое приключение, а потому, как мог, избегал встреч с заинтересовавшей его постоялицей. Но, едва вернувшись в город, молодые люди... начали встречаться.

“Все те же мысль, желание, страх. И все-таки я спокойнее, чем обычно, словно во мне готовится великая перемена, отдаленную дрожь которой я ощущаю, — признавался он. И добавлял: — Эти отношения не могли долго поддерживаться между двумя существами, которые так глубоко и так интенсивно совпадали, как мы оба, двумя существами, так властно подходящими друг другу, так необходимо соединенными в радости и страдании”. Стоит ли говорить, что такое “совпадение” сразу вызвало желание жениться?! Юлия его предложение приняла, о чем Франц тут же сообщил семье... И сразу столкнулся с решительным “Нет!” отца. Если против брака с Фелицией, девушкой из состоятельной семьи, Герман Кафка не возражал, то дочь сапожника ему, негоцианту средней руки, в качестве невестки никак не подходила. Подобную ситуацию сам Франц уже описал однажды в своем знаменитом рассказе “Превращение”, где отец героя встал на его жизненном пути со своей священной властью и непререкаемым авторитетом. Именно тогда, в ноябре 1919 года, Кафка решил написать знаменитое “Письмо отцу”. Но быстро отказался от мысли, поняв, что его откровения лишь усугубят конфликт. Однако и эта помолвка была расторгнута.

Легкость, с которой он отказался от очередной попытки создать семью, объяснялась не только возможностью не совершать судьбоносных поступков, но и тем, что в его жизни появилась новая женщина — и новая любовь. Прочитав в 1919-м один из рассказов Франца, двадцатитрехлетняя журналистка Милена Есенская написала ему с просьбой разрешить перевести несколько произведений с немецкого, на котором сочинял Кафка, на чешский. После они обменялись еще несколькими письмами, потом еще. Он делился впечатлениями о прочитанном, рассказывал о себе, в том числе... о романе с Юлией. А в какой-то момент вдруг понял, что такого родства душ у него ни с кем еще не было и, возможно, не будет. Его вовсе не смущал тот факт, что Милена была женой другого и, несмотря на непростые отношения с супругом, разводиться не собиралась. “Поскольку я тебя люблю, я люблю весь мир, а весь мир — это и твое левое плечо...” — говорил он. За год интенсивного общения Франц и Милена встречались лишь дважды и “расстались” так же, как это бывало всегда, — просто прекратив переписку. Правда, в 1922-м и 1923-м они обменялись еще парой писем, а в 1924 году Кафка отправил Есенской несколько тетрадей своих дневников, которые прежде не показывал никому.

“Я чувствую себя не счастливым, но на пороге счастья”, — возможно, эти строки были в однм из дневников. Но адресованы были они не Милене: в это время сердцем и умом Франца завладела новая пассия по имени Дора Диамант. С девушкой, которой было около двадцати, Кафка познакомился в июле 1923-го, отдыхая в Мюритце на Балтике. “С Дорой он вел себя как ребенок. Они вместе погружали свои руки в таз, который именовали “наша семейная ванна”, — вспоминал Макс Брод. Вот оно, настоящее счастье, — не сомневался Франц. Осуществилась и другая его мечта: в течение всей жизни он вынашивал план жить в Берлине. “Эта берлинская затея так хрупка, и я схватил ее на лету, приложив к этому мои последние силы”, — писал Кафка сестре Оттле. В этом городе влюбленные жили вместе, принимали гостей, читали вслух Гофмана и Гете, ходили в вегетарианские ресторанчики. Увы, им было отпущено всего одиннадцать месяцев: здоровье писателя с каждым днем ухудшалось, силы покидали. Романы, повести, рассказы — невероятные фантасмагории, в которых, как в зеркале, отражалась вся его неустроенная жизнь, так и остались неопубликованными.

Прежде Кафке казалось, что произведения несовершенны, теперь заниматься ими не было ни времени, ни сил. В последние недели голос пропал, и он общался с близкими с помощью “бумажечек”, боли становились невыносимыми. “Доктор, дайте мне смерть, иначе вы убийца”, — попросил он однажды врача. А 3 июня 1924 года в санатории близ Вены Франца не стало: рядом была лишь Дора и друг Роберт Клопшток.

“Немногие знали его здесь, поскольку он шел сам своей дорогой, исполненный правды, испуганный миром. Его болезнь придала ему почти невероятную хрупкость и бескомпромиссную, почти устрашающую интеллектуальную изысканность. Он был застенчив, беспокоен, нежен и добр, но написанные им книги жестоки и болезненны. Он видел мир, наполненный незримыми демонами, рвущими и уничтожающими беззащитного человека. Он был слишком прозорлив, слишком мудр, чтобы жить, слишком слаб, чтобы бороться”, — отозвалась Милена Есенская, опубликовав эти строки в пражской газете “Народни листы”: ее некролог стал единственным откликом в прессе.

Жизнь после жизни
Когда убираешь руку с колеса времени, оно стремительно проносится перед вами, и уже больше не находишь места, чтобы снова положить на него руку.
Франц Кафка
Но не прошло и года, как вышел роман “Процесс”, немного позже — другие произведения Франца: книгочеи с удивлением открывали неведомый мир Кафки — мрачные повествования уводили их в иную реальность. Инициатором публикаций был Макс Брод. Поступая так, он, как стало известно, нарушил волю автора, выраженную в двух коротких записках, именуемых “завещаниями”. Обе записки требовали уничтожения всех рукописей. Такую же просьбу он адресовал Доре: в том, что касалось ее части “наследства”, она ее выполнила.

А кафкаманию было уже не остановить: кто-то пытался отыскать в “Процессе” и “Замке” влияние марксизма, другие трактовали его творения через призму фрейдизма. Кафку называли модернистом и мистическим реалистом, о нем писали книги и сняли не один десяток фильмов, представляя непризнанным гением, неудачником или чудаком. Но он был и остался собой.
P. S. Франц Кафка не дожил ровно месяц до сорока одного года. “Жениться, создать семью, принять всех рождающихся детей, сохранить их в этом неустойчивом мире и даже повести вперед — это, по моему убеждению, самое большое благо, которое дано человеку”, — утверждал он в “Письме отцу”. И тем не менее всякий раз избегал женитьбы. Женщин, с которыми его свела судьба, в жизни “после Кафки” объединяла лишь память о нем. Фелица Бауэр вышла замуж, родила двоих детей и окончила дни в Америке. О Юлии Вохрыцек, тяжело пережившей разрыв с Францем, известно только, что какое-то время она находилась в психиатрической кли­нике Велеславен: там ее след теряется. Милена Есенская увлеклась коммунизмом и погибла в гитлеровских лагерях. Дора Диамант состояла в браке, имела дочь, жила в Германии и Советском Союзе, похоронена в Англии в 1952 году. На ее надгробной плите начертаны слова: “Знавший Дору, знает, что значит любить”.  Говорят, она не расставалась с портретами Франца и до конца дней подписывала письма “Дора Кафка”.
Поделись с подружками :