Чаша наслаждений Джованни Бокаччо

Поделись с подружками :
Джованни Боккаччо сочинил немало поэм, романов и повестей, но прославился благодаря ста новеллам, обессмертившим его имя. Одни ругали его за утомительную эрудицию, другие упрекали в безнравственности. Но и те, и другие с удовольствием читали “человеческую комедию” — “Декамерон”, изобилующий откровенным описанием эротических сцен.
Джованни из Чертальдо
Только что она успела так ответить, как почувствовала, что пришло время родов, и в скором времени... родила красивого мальчика.
Джованни Боккаччо. “Декамерон”

“Синьор, у вас сын”, — повитуха устало опустилась на массивную скамью у окна. Боккаччино — так все звали уважаемого в Флоренции купца Боккаччо дель фу Келлино, перебравшегося в “Цветок Тосканы” из маленького местечка Чертальдо, — благодарно кивнул, вложив в руку женщины несколько золотых монет. Чтобы снять напряжение после волнений прошедшей ночи, он выпил целую чашу любимого тосканского вина и вышел во двор: свежий ветер, растрепав волосы, взбодрил новоиспеченного отца. Глядя, как солнце окрашивает первыми лучами крыши соседних домов, он, по своему обыкновению, уже строил планы о том, как даст Джованни (это имя Боккаччино выбрал для сына) хорошее образование, дабы в будущем тот стал помощником в делах и усердно преумножал собранный им капитал. В том, что деньги — основа земных благ, купец давно убедился на собственном опыте, ведь всего в этой жизни добился сам. Его дед и прадед были простыми земледельцами и виноделами в Чертальдо, хотя и зажиточными. Он же давно обосновался в Флоренции, где имел собственный дом и участки земли. И несмотря на то что считался “пришельцем”, пользовался у сограждан уважением: его неоднократно избирали членом разных советов и комиссий по общественным делам. Словом, наследство для новорожденного Джованни он собрал отличное. Дело оставалось за малым — вырастить и обучить сына.

Примерно так размышлял достойный флорентиец в один из дней 1313 года. Правда, было ли это зимой или летом, осенью или весной — доподлинно неизвестно: за семь столетий, прошедших с момента появления на свет Джованни Боккаччо, много воды утекло, унеся с собой церковные книги, запечатлевшие точную дату его рождения. И не только ее: есть в этой истории еще одно “белое пятно”...

Семейная тайна
Юноша, твой возраст, убранство и вид внушили мне желание узнать, кто ты, откуда и каково твое имя, соблаговоли же правдивым ответом утолить мое любопытство.
Джованни Боккаччо. “Амето”

“Боккаччо, а где твоя мать?” — не раз спрашивали мальчика соученики по латинской школе грамматики, куда отец отправил сына изучать латынь, когда ему исполнилось семь лет. Что отвечал им Джованни? Возможно, сходу рассказывал одну из многочисленных историй, которые любил сочинять для развлечения друзей. Ведь признаться, что он — незаконнорожденный сын некой француженки и ничего не знает о своей маме, — было невозможно. А ведь именно об этом говорят многие биографы Боккаччо, ссылаясь на несохранившиеся источники и на то, что как раз в 1313-м Боккаччо-старший находился в Париже по служебным делам. Они же уверяли, будто бедная, покинутая им женщина умерла вскоре после отъезда дель фу Келлино, который увез с собой их сына: мальчик провел детство в Чертальдо. В подтверждение своим догадкам жизнеописатели приводят письма и произведения Джованни Боккаччо, в которых много говорится об отце и ни слова о матери. Другие же уверяют: все это — выдумки. Его мама — законная жена отца — умерла, когда ребенок был совсем маленьким и потому не помнил ее. Значит, никакой тайны не было, зато была душевная травма, полученная в самом нежном возрасте. И вот почему.

Надежды юношей питают
Отец мой противился и такие занятия мои проклинал — мой дух как бы инстинктивно устремился к тому немногому, что я знал в поэзии, и я отдался ей с величайшим увлечением.
Джованни Боккаччо. “Генеалогия богов”

“Джованни, бездельник! — мальчик вздрогнул, застигнутый, как всегда, врасплох резким окриком отца. — Ты опять сочиняешь свои глупые стишки вместо того, чтобы заниматься арифметикой!” — Боккаччино, дрожа от ярости, схватил сына за ворот, вырвал исписанный пергамент. — Разве для того я плачу за твое обучение, чтобы ты марал листы? Отвечай!” — в гневе кричал он. Но Джованни молчал: говорить с родителем в такие минуты было бесполезно — тот слышал лишь самого себя. А разум Боккаччино подсказывал, что единственное достойное дело для мужчины — коммерция. Образование он рассматривал только как средство для более успешного добывания денег. Потому не придавал ни малейшего значения желаниям сына. А в душе юноши жила одна страсть — литература. И хотя он покорно подчинялся отцовской воле, обиды не простил. “Я с самого рождения создан природой с поэтическими наклонностями и, по моему мнению, для этого и родился на свет. Я хорошо помню, что отец с детства моего испробовал все возможное, чтобы сделать из меня купца. 

Я был отдан им в ученики к одному весьма значительному негоцианту, у которого провел шесть лет. Затем отец мой, желая все-таки, чтобы приобретенные знания послужили в будущем источником богатства, приказал мне заняться изучением собрания папских законов, и я, под руководством знаменитого учителя, бесплодно провел за этим занятием приблизительно столько же времени. Как к торговле, так и к изучению прав я чувствовал такое отвращение, что ни ученость преподавателя, ни авторитет отца, мучившего меня постоянными увещаниями, ни просьбы и упреки друзей не могли поселить во мне расположения к тому или другому из двух этих занятий: так неодолимо влекла меня склонность к стихотворству. Я не сомневаюсь, что сделался бы знаменитым поэтом, если бы отец посмотрел на это спокойно и здраво, пока еще мой возраст благоприятствовал этому”, — написал он много лет спустя. Но драгоценное время, считал Джованни, было упущено: учиться новому делу в зрелые годы неудобно. Зато врожденное умение складно излагать увиденное и услышанное, преподнося скучную действительность в виде затейливого повествования, отец, как ни старался, истребить не смог. Когда все доводы были исчерпаны, а упреки и оскорбления перестали иметь хоть какое-то воздействие, дель фу Келлино махнул рукой на непутевого сына.

Окрыленный нежданной свободой, Боккаччо решил отправиться в Неаполь, где он уже был, когда изучал банковское дело, — и этот город покорил его. В те годы там находился двор короля Роберта из Анжуйской династии, сделавшего Неаполь распространителем утонченных форм общественных отношений и центром, привлекающим выдающихся людей.

В “новый город” (как переводится его название) Джованни отправлялся с радостным предчувствием грядущих перемен. Да еще каких!

Мадонна Фьяметта
Внимательно оглядев стройную шею плечи и груди там, где их дозволено видеть, Амето все оценил по достоинству: и то, что обнажено, и то, что сокрыто; и сладострастным взглядом долго созерцал ступню, обутую лишь в тонкий и узкий черный башмачок, едва прикрывавший пальцы и оттеняющий своим цветом их белизну.
Джованни Боккаччо. “Амето”

“Это она, Пьеро! Я сразу узнал ее”, — воскликнул двадцатипятилетний Джованни, вернувшись из церкви Сан-Лоренцо в Страстную субботу, 12 апреля 1338 года. “О ком ты говоришь?” — недоумевал друг. “Ее зовут Fiammetta, “Огонек”, — восторженно говорил Боккаччо. Несколько минут спустя он рассказал Пьеро о том, что в этот день, наконец, встретил ту, о которой мечтал много лет: когда он в первый раз подъезжал к Неаполю пятнадцатилетним юношей, прекрасная девушка явилась ему в видении. Пьеро лишь согласно кивал, понимая, что спорить с влюбленным поэтом — пустая трата времени, даже если предмет его обожания — фея из сна. Но прошло всего пару дней, и Боккаччо снова увидел таинственную незнакомку в одном из храмов и даже сумел завести с ней разговор. Через годы он до мельчайших подробностей воссоздаст эти минуты в произведениях “Амето”, “Фьяметта” и других, благодаря чему станет известно: беседа с обожаемой красавицей началась с распространенной тогда легенды о любви Флорио и Бьянкофиоре. Фьяметта, которую в жизни звали Мария, будто бы предложила новому знакомому описать историю этой любви. А он с удовольствием исполнил ее желание: так появился роман “Филикопо”. 
Вероятно, результат девушке понравился — и знакомство продолжилось. То, что красавица была несколькими годами старше, а также наличие у нее законного супруга Джованни не смутило. Отлично образованный, общительный, обладающий хорошими манерами, он с легкостью подружился с мужем Марии-Фьяметты и... стал частым гостем в их доме. Не осталась для него секретом и история ее происхождения — точнее, слухи, связанные с ее именем. Говорили — и для того были основания, — что Мария родилась в семье графа Аквино, занимающего высокий пост при неаполитанском дворе. Однако никто не сомневался, что на самом деле она — незаконнорожденная дочь короля Роберто. “Ее мать, графиня Аквино, — женщина весьма нравственная, но она вынуждена была уступить настояниям Роберто”, — шепотом поведал Боккаччо один из знакомых. Марию, которая появилась на свет примерно в 1310 году, по желанию короля воспитал как дочь граф Аквино. “Но мать, умирая, открыла ей тайну. В юности Мария Аквино некоторое время была послушницей в монастыре, но ее редкая красота, привлекавшая всеобщее внимание, воспламенила сердце одного богатого дворянина. При содействии короля он женился на девушке несколько лет назад. Говорят, они вполне счастливы”, — завершил знакомый.

Имя благоверного Марии история не сохранила, из чего биографы Боккаччо делают вывод, что он не принадлежал к числу выдающихся лиц в неаполитанском обществе и не принимал участие в придворных интригах. “Джованни, посмотри: вокруг много других прелестниц”, — увещевали друзья. Но он был опьянен, уверяя, что лишь у Фьяметты “золотистые длинные волосы, белые бархатные плечи, краска лилий и роз на лице, губы, как темные рубины, и глаза яркие, светящиеся, как у свободного сокола”. И нет ей равных не только по красоте, но и по уму: недаром именно этой женщине он посвятил “Тезеиду” и “Филострата”, для постижения которых необходимо обладать основательными знаниями древней мифологии. Но, оставшись наедине, молодые люди говорили не только о литературе. “Итак, он, не доверяя в этом отношении моим словам, выбрав подходящее время и место, более смело, чем мудро, более пламенно, чем искусно, получил от меня то, чего и я (хотя и притворялась в противном) желала”, — так от имени Фьяметты в одноименной повести описал Боккаччо связь главных героев. Хотя впоследствии не раз намекал на то, что в действительности отношения с Марией были лишь платоническими, ему никто не поверил. Не исключено, что и его возлюбленная поделилась впечатлениями от первой встречи — их он тоже вложил в уста своей героини: “Скажу, что, по моим наблюдениям (еще свободным от любви), он был прекрасен по наружности, приятен по манерам, приличен по одежде; кудрявый пушок, ясный признак молодости, едва тронул его щеки, а на меня он взирал чувствительно и робко”, — признавалась она.

Неизвестно, как долго жило его чувство к Фьяметте, да и была ли такая девушка на самом деле: есть предположение, что она — Муза и только плод поэтической фантазии. Но за неимением другого объекта биографы увлеченно сравнивают Фьяметту с Лаурой Петрарки и Беатриче Данте. Они же уверяют, что страстная любовь Боккаччо к Марии продолжалась вплоть до ее смерти (она умерла около 1355 года).
К тому времени Джованни успел прославиться многочисленными сочинениями, главным из которых оказался “Декамерон”.

Человеческая комедия
Может быть, иные из вас скажут, что, сочиняя эти новеллы, я допустил слишком большую свободу, например, заставив женщин иногда рассказывать и очень часто выслушивать вещи, которые честным женщинам неприлично ни сказывать, ни выслушивать. Это я отрицаю, ибо нет столь неприличного рассказа, который, если передать его в подобающих выражениях, не был бы под стать всякому; и мне кажется, я исполнил это как следует.
Джованни Боккаччо. “Декамерон”

“Читаете же вы, не краснея, сонеты Рустико ди Филиппо и Чекко Анджольери. Чем мои новеллы хуже?” — парировал Боккаччо очередной выпад на только что завершенную им рукопись, состоящую из ста новелл и названную им “Декамерон” (“Десятиднев”). Хотя сочинение увидело свет совсем недавно, молва тут же разнесла славу о фривольных рассказах Боккаччо по всему городу. Оправдываясь, он припомнил блюстителям нравов, что те не имеют ничего против весьма пикантных стишков его старших современников. Люди более широких взглядов в вопросах нравственности читали и перечитывали “Декамерон”, названный “человеческой комедией” (по аналогии с “Божественной комедией” Данте). А после пересказывали друг другу фрагменты историй, которые, по замыслу Боккаччо, сочинили три юноши и семь дам, спрятавшихся в загородном поместье на десять дней во время чумы, свирепствовавшей во Флоренции в 1348 году. К сожалению Боккаччо, поклонниками “Декамерона” стала вовсе не интеллигенция, для которой он его создал, а купцы, выискивающие пикантные сцены. Священнослужители, тоже внимательно изучившие книгу, тут же заклеймили детище Джованни за наличие эротических сцен как произведение “безнравственное и наносящее ущерб авторитету церкви”, настаивая на отречении автора от творения. И своего добились: на склоне лет, ставший более религиозным, Боккаччо стеснялся этого сочинения. А друга Магинардо Кавальканти убедительно просил не давать произведение молодым родственницам, “ибо сам от всего сердца раскаивается, что некогда, по приказу свыше, написал такие безнравственные книги, и вовсе не желает, чтобы дамы семьи Кавальканти составили о нем понятие, как о человеке развратном”. “Приказ”, на который намекает Боккаччо, будто бы исходил от дочери короля Роберто — королевы Джованны, прославившейся многочисленными любовными похождениями и дворцовыми интригами. Когда его терзания по поводу “Декамерона” достигли апогея, Джованни поделился сомнениями с близким другом — поэтом Петраркой, и лишь благодаря его поддержке не сжег манускрипт.
Забегая вперед, скажем, что с изобретением книгопечатания это произведение стало первым бестселлером: было одним из самых издаваемых. Однако в 1559 году отцы-инквизиторы внесли “Декамерон” в “Индекс запрещенных книг”, и впоследствии он распространялся с существенными цензурными купюрами. “Одна из “неприличнейших” новелл “Декамерона” — не более чем изящно реализованная метафора, которая была в ходу и у современников Боккаччо, и у его далеких предшественников”, — защищают автора поклонники в ХХI веке, ведь им есть с чем сравнивать.

Выйти из лабиринта
Употреби текущее время так, чтобы в старости не корить себя за молодость, прожитую зря.
Джованни Боккаччо

“Синьор Боккаччо, вы надолго вернулись во Флоренцию или лишь погостить?” — спрашивали у Джованни, приехавшего в город юности. “Думаю, навсегда”, — отвечал он. Через некоторое время после смерти старого Боккаччино и его жены (около 1349-го — вероятно, во время свирепствовавшей тогда чумы), Боккаччо был назначен опекуном своего младшего брата Якопо, родившегося от второго брака отца. Доставшееся им наследство оказалось невелико: в последние годы дела Боккаччино шли скверно. Но Джованни не сетовал на жизнь. Тем более что в ней появилась новая любовь. Как в действительности звали симпатичную вдовушку, привлекшую его внимание, история умалчивает. Зато говорит о том, что эта дама не смогла удержать поэта возле себя. Проявляя притворное расположение, она за глаза смеялась над ним и рассказывала о содержании его любовных посланий. Когда слухи об этом дошли до Боккаччо, рассерженный, он написал памфлет на всех женщин, сравнив их со злым вороном. Свой опус так и назвал — “Корбаччо, или Лабиринт любви” (Gorbaccio — скверный, злой ворон, “воронище”), ставший даже по меркам его современников “шедевром женоненавистничества”.

А сам увлекся изучением и комментированием любимого поэта Данте и проводил время в общении и дружеской переписке с Петраркой. В 1373 году флорентийская коммуна поручила ему разъяснить согражданам “Божественную комедию” в публичных лекциях. Боккаччо справился с задачей блестяще. Заодно начал писать первую биографию великого поэта — “Жизнь Данте”. Пошатнувшееся здоровье помешало завершить труд. “Прежде я был толст, теперь же совсем сморщился, цвет лица изменился, глаза потускнели, колени подгибаются, руки дрожат”, — жаловался он в письме другу. На склоне лет Джованни обосновался в родном Чертальдо, куда вернулся после долгих странствий. Там же незадолго до ухода написал для себя эпитафию: “Лежат под этим камнем прах и кости Иоанна, его душа предстает Богу, украшенная плодами земной жизни”. Эти слова и были выбиты на плите в Чертальдо у церкви Святых Якова и Михаила, когда 21 декабря 1375 года его не стало. В 1503-м подеста Латтанцио Тедальди установил в этой церкви бюст Боккаччо, изображающий поэта, который обеими руками прижимает к груди книгу с надписью Decameron.

Единственный любимый ребенок, о котором упоминает Боккаччо в одном из писем к Петрарке, — дочь Виоланта — умерла в возрасте пяти лет.
Теперь уже вряд ли доведется узнать, что правда в его биографии, что  вымысел, удалось ли ему выпить до дна всю “чашу наслаждений” и за долгую жизнь добиться всего, о чем мечтал. Ведь недаром сам Джованни Боккаччо написал однажды: “Часто случается, что человек считает счастье далеким от себя, а оно неслышными шагами уже пришло к нему”. 
Поделись с подружками :