Женский автопортрет. Запретная любовь Зинаиды Серебряковой

Поделись с подружками :
Зинаида Серебрякова “Автопортрет в костюме Пьеро”. 1911 г. Одесский художественный музей, Одесса
Каждая ее работа вы­­зы­вала восторженный гул”, — говорили о картинах Зинаиды Серебряковой современники. Но в жизни самой художницы кроме творчества была невероятная любовь к... кузену.

Они познакомились в ранней юности в Нескучном Курской губернии, где родилась и выросла Зина, девушка из прославленной художественной династии Бенуа-Лансере. Оба любили бродить по полям, окружавшим селение, любуясь пейзажами, которые начинающая художница мастерски переносила на холсты. “Как ей это удается?” — восхищался Борис, наблюдая за тем, как на полотне появляются холмы и озера, отраженные в ее картинах, будто в глади воды. А она с удовольствием слушала его рассказы о том, как он отправится в Сибирь строить железную дорогу. Спокойный, бодрый, уравновешенный Борис воспринимал жизнь в светлых тонах — именно таким Зинаиде виделось будущее. А в 1904-м Бориса Серебрякова, студента Петербургского института инженеров путей сообщения, отправили на практику в Лаоян, Маньчжурию, где в скором времени начались ожесточенные бои. Возможно, именно тогда двадцатилетняя Зинаида поняла, как боится потерять этого человека. После его возвращения молодые люди решили обвенчаться. Дату назначили на конец лета 1905-го. Увы, настроение жениху и невесте омрачили препятствия, которые никто поначалу не принял во внимание: Зина Лансере приходилась кузиной Серебрякову — мать Бориса была родной сестрой ее отца. Церковные власти не соглашались дать разрешение на брак. Говорят, щедрое вознаграждение родителей нареченных убедило священника обвенчать Зину и Борю 9 сентября того же года.

Медовый месяц, который решено было провести в Париже, растянулся на полгода: Зинаида поступила в Academie de la Grande Chaumiere, чтобы продолжить начатое в России художественное образование. Ее муж стал вольнослушателем в Высшей школе мостов и дорог: вузы в Петербурге и Москве в те годы закрывались один за другим из-за нараставших в стране революционных событий. На этом фоне мирная парижская жизнь казалась безоб­лачной: Зина была в восторге от картин, собранных в Лувре, где она делала наброски карандашом и акварелью, любуясь работами Ватто, Фрагонара, Делакруа. Посетив Люксембургский дворец, впервые увидела произведения импрессионистов и заболела ими на всю жизнь.

Вернувшись домой, она с головой ушла в творчество, а Борис — в работу. В 1906-м на свет появился их первенец — сын Евгений, год спустя — Александр, потом Татьяна и Екатерина. “Мы все ни у кого не учились, и мама ни у кого не училась. Как только ребенок рождается, дают в руки карандаш — и сразу рисуем. И Зина начала рисовать с самого младенчества, с полной и необычной для ребенка отдачей тому, что очень скоро станет для нее делом жизни”, — вспоминала одна из ее дочерей, продолжившая, как ее братья и сестры, династию. Жизнерадостные портреты детей, Бориса и собственные излучали мир и покой, царившие в этой семье вопреки тому, что творилось вокруг. В 1911-м появился ее “Автопортрет в костюме Пьеро” — озаренный светом, романтичный, милый и совсем негрустный. “Рисовать — как дышать”, — говорили о Серебряковой. Своему призванию Зинаида осталась верна до последнего дня: даже в годы бессмысленных и беспощадных революционных событий, несущих голод и смерть, продолжала трудиться над картинами. Ее поддерживала надежда на то, что рано или поздно закончится “ужас разъявшихся времен” и жизнь войдет в прежнее русло. Обожаемый Борис, начальник изыскательской партии на строительстве железной дороги, наконец вернется из очередной долгосрочной командировки и навсегда поселится вместе с ней, с детьми. Но бунт черни, “разбудивший древние стихии”, еще только набирал обороты: все самое страшное ожидало впереди.

В 1919 году, по пути домой, Борис Серебряков заразился тифом и умер  несколько дней спустя у нее на руках — получить медицинскую помощь в царившем хаосе оказалось непросто. Она осталась с четырьмя детьми и больной матерью без средств к существованию: запасы Нескучного разграблены, масляные краски, которые были необходимы ей как хлеб насущный, быстро таяли. В это время появилось самое трагическое ее произведение — “Карточный домик”: его пытаются собрать четверо осиротевших детей.

Родные звали Серебряковых в Петербург, наспех переименованный в Петроград, где осталась просторная квартира деда и где ей предложили работу в Петроградском отделе музеев или должность профессора в Академии художеств. Забрав детей, она отправилась в путь. Правда, от музейной и преподавательской деятельности отказалась, предпочитая работу в мастерской.

А потом наступил 1924-й: получив заказ на большое декоративное панно, художница поехала в Париж, чтобы заработать денег для семьи — ждать помощи было неоткуда. В Петрограде остались мать, дочери и сыновья. “Мама считала, что уезжает на время, но мое отчаяние было безгранично, я будто чувствовала, что на десятилетия расстаюсь с ней”, — рассказала Татьяна. Если бы Зинаида тогда знала, что покидает навсегда все то, что дорого и любимо! Новый режим, установившийся в СССР, отор­вал ее от близких, лишил дома и друзей: чем могло обернуться возвращение в страну победившего террора, репрессий и истребления неугодных, она знала не понаслышке. В Париже перебивалась незначительными заработками, большую часть которых отправляла семье. Ее изысканный индивидуальный стиль не пользовался популярностью у покупателей, увлеченных входящим в моду авангардом. “Так грустно сознавать, что жизнь уже позади, что время бежит, и ничего больше, кроме одиночества, старости и тоски”, — писала она родным. Прошло немало времени, прежде чем удалось добиться разрешения для Саши и Кати приехать к ней в Париж: в отно­шении двух других детей власть Серебряковой отказала. Дочь Таня увидела мать пос­ле тридцати шести лет разлуки в 1960-м, в период “оттепели”. Сама художница не вернулась в Россию — только ее картины: в 1966-м грандиозные выставки работ прошли в Москве, Ленин­граде и Киеве. Получая восторженные отзывы бывших соотечественников, сравнивающих ее произведения с полотнами Боттичелли и Ренуара, она грустила о том, что услышала эти слова слишком поздно.

Еще в 1952 году Зинаида призналась одной из дочерей: “Не поверишь, что прошло уже больше четверти века без него!” Все эти годы художница жила памятью о Борисе, делясь сокровенным лишь с ним: замуж она больше не вышла. А 19 сентября 1967-го Зинаида Серебрякова отправилась к тому, кому была верна всю жизнь — туда, где нет ни воин, ни революций, и никакая сила не властна над ними.


Поделись с подружками :