Ноктюрн

Поделись с подружками :
Вот­ли­чие от боль­шин­ст­ва жен­щин сво­его кру­га Еле­на Треть­я­ко­ва ни­ко­гда не стре­ми­лась бли­стать на при­двор­ных ба­лах, не меч­та­ла по­ко­рить свет­ское об­ще­ст­во та­лан­та­ми. Тем не ме­нее од­но из ее глав­ных до­с­то­инств ока­за­лось бес­спор­ным и, ко­неч­но, не ук­ры­лось от лю­бо­пыт­ных глаз: Еле­на Ан­д­ре­ев­на бы­ла иде­аль­ной же­ной, бла­го­да­ря че­му, ве­ро­ят­но, ее имя ос­та­лось в ис­то­рии.
Ведь ее су­п­ру­га зва­ли Сер­гей Ми­хай­ло­вич Треть­я­ков — он при­хо­дил­ся род­ным бра­том Па­в­лу, ос­но­ва­те­лю зна­ме­ни­той мо­с­ков­ской Треть­я­ков­ки.
К то­му мо­мен­ту, ко­гда Еле­на Мат­ве­е­ва от­ве­ти­ла со­г­ла­си­ем на пред­ло­же­ние Сер­гея Ми­хай­ло­ви­ча, он уже был из­вест­ной лич­но­стью не толь­ко в Мо­ск­ве, но и да­ле­ко за ее пре­де­лами. Це­ни­те­ли пре­крас­но­го по­чи­та­ли его как ме­це­на­та и стра­ст­но­го коллек­ци­о­не­ра за­пад­но­ев­ро­пей­ской жи­во­пи­си. А де­ло­вой мир знал как ус­пеш­но­го пред­при­ни­ма­те­ля: вме­сте с бра­том и зя­тем он уча­ст­во­вал в де­лах тор­го­во­го до­ма “П. и С. бр. Треть­я­ко­вы и В. Д. Кон­шин” и То­ва­ри­ще­ст­ва Но­вой Ко­ст­ром­ской льня­ной ма­ну­фа­к­ту­ры. Ока­за­лось, тон­кий ху­до­же­ст­вен­ный вкус и му­зы­каль­ный та­лант ис­клю­чи­тель­но со­че­та­лись в нем с ком­мер­че­ской ин­ту­и­ци­ей: на про­тя­же­нии мно­гих лет Сер­гей за­ни­мал­ся “ор­га­ни­за­ци­ей оп­то­во­го сбы­та то­ва­ров и тор­го­вы­ми опе­ра­ци­я­ми за ру­бе­жом”. Прав­да, фор­ту­на, ода­рив сто­ри­цей ма­те­ри­аль­ны­ми бла­га­ми, по­ску­пи­лась на сча­стье: Треть­я­ко­ву бы­ло все­го 26 лет, ко­гда вне­зап­но умер­ла его пер­вая же­на Ели­за­ве­та Ма­зу­ри­на. Представитель од­ной из древ­ней­ших ку­пе­че­ских фа­ми­лий ос­тал­ся с трех­лет­ним сы­ном Ни­ко­луш­кой на ру­ках.

Сов­ре­мен­ни­ки ха­ра­к­те­ри­зо­ва­ли Сер­гея Треть­я­ко­ва, как че­ло­ве­ка свет­ско­го, тон­ко­го и щед­ро­го. “Ча­с­то, при­хо­дя в его чу­дес­ный мо­с­ков­ский дом, ко­гда и не бы­ло хо­зя­и­на, я от­ды­хал в его ка­би­не­те, свер­ху до­ни­зу уб­ран­ном ред­чай­ши­ми кар­ти­на­ми”, — вспо­ми­нал его друг ху­дож­ник Але­к­сей Бо­го­лю­бов. В кол­лек­ции бы­ли про­из­ве­де­ния Ка­ми­ля Ко­ро, Гю­с­та­ва Кур­бе, Жа­на Фран­суа Мил­ле, Шар­ля-Фран­суа До­би­ньи... Ис­кус­ст­во­ве­ды счи­та­ют, что он со­з­дал един­ст­вен­ную в сво­ем ро­де га­ле­рею ев­ро­пей­ской жи­во­пи­си. 
В особ­ня­ке на Пре­чи­стен­ском буль­ва­ре (те­перь Го­го­лев­ский буль­вар, 6) бы­ва­ли Петр Чай­ков­ский, бра­тья Ан­тон и Ни­ко­лай Ру­бин­штей­ны, Илья Ре­пин. А с тех пор, как в 1877-м Сер­гей Ми­хай­ло­вич был из­бран мо­с­ков­ским го­род­ским го­ло­вой, там не­ред­ко со­би­ра­лось ве­ли­ко­свет­ское об­ще­ст­во. О его на­зна­че­нии на но­вую долж­ность га­зе­ты пи­са­ли: “Луч­ше­го вы­бо­ра сде­лать нель­зя бы­ло. Куль­тур­но об­ра­зо­ван­ный, об­ла­дав­ший пре­крас­ным, но очень твер­дым ха­ра­к­те­ром, он умел как нель­зя луч­ше по­ко­рять серд­ца”. Еле­на Ан­д­ре­ев­на Мат­ве­е­ва не ус­то­я­ла пе­ред вла­стью его оба­я­ния. А уж о том, как лю­бил он свою Ле­нуш­ку, близ­кие и дру­зья сла­га­ли ле­ген­ды. “Это бы­ла ум­ная и ори­ги­наль­но кра­си­вая ба­ры­ня, пре­крас­но вос­пи­тан­ная, чи­та­ю­щая и об­ра­зо­ван­ная”, — от­ме­чал все тот же Бо­го­лю­бов. Не­да­ром имен­но ее за­пе­чат­лел ху­дож­ник Иван Крам­ской в кар­ти­не “Лун­ная ночь”, ко­торую Сер­гей Ми­хай­ло­вич, не за­думыва­ясь, при­об­рел для сво­ей кол­лек­ции, не­смо­т­ря на на­пад­ки кри­ти­ков. Это по­том, мно­го лет спу­с­тя, ра­бо­ту на­зо­вут са­мым эф­фект­ным из но­к­тюр­нов жи­во­пис­ца, а то­г­да... 

В 1880 го­ду, ко­гда по­лот­но под на­зва­ни­ем “Ночь” бы­ло впер­вые вы­ста­в­ле­но на VIII Пе­ред­виж­ной вы­став­ке, оно сра­зу ста­ло ми­ше­нью для ед­ких за­ме­ча­ний “зна­то­ков жи­во­пи­си”. “Кар­ти­на на­по­ми­на­ет сце­ну ка­ко­го-то чи­тан­но­го в юно­сти ро­ма­на или фра­зу ста­рин­но­го ро­ман­са”, — эта мысль ока­за­лась лейт­мо­ти­вом мно­гих ре­цен­зий, огор­чив­ших не толь­ко Крам­ско­го, но и брать­ев Треть­я­ко­вых. “Что хо­ро­ше­го в лу­не, этой та­рел­ке? Но мер­ца­ние при­ро­ды под эти­ми лу­ча­ми — це­лая сим­фо­ния, мо­гу­чая, вы­со­кая, на­стра­и­ва­ю­щая ме­ня... на вы­со­кий ду­шев­ный строй”, — раз­мыш­лял сам ав­тор в пись­ме к дру­гу. ...Ма­лень­кая жен­ская фи­гур­ка бе­ле­ет на фо­не вы­со­ких де­ревь­ев ста­рин­но­го пар­ка. В этом, по­жа­луй, от­ра­зи­лась вся суть тон­кой на­ту­ры Еле­ны Ан­д­ре­ев­ны, стре­мив­шей­ся к уе­ди­не­нию, не лю­бив­шей го­род­ско­го шу­ма. Воз­мож­но, при­чи­ной то­му бы­ло и сла­бое здо­ро­вье: по вос­по­ми­на­ни­ям зна­ко­мых, жен­щи­на “стра­да­ла ас­т­мой и нер­ва­ми”. “В Мо­ск­ве она жи­ла по не­об­хо­ди­мо­сти, ко­гда ее муж был го­род­ским го­ло­вою, да и то все­гда бы­ла за гра­ни­цей, ле­чась у всех зна­ме­ни­то­стей. Жить в его чу­дес­ном до­ме она не хо­те­ла, ибо он сто­ял ме­ж­ду тре­мя цер­к­ва­ми, звон ко­ло­ко­лов ей был не­вы­но­сим. Ле­том до глу­бо­кой осе­ни она жи­ла все­гда в Пе­тер­го­фе за ста­рым го­ро­дом”, — рас­ска­зы­вал друг се­мьи. Но и после того как Сер­гей ос­та­вил служ­бу, пре­крас­но­му особ­ня­ку, ко­то­рый су­п­ру­ги при­об­ре­ли в сто­лич­ном Пе­тер­бур­ге, она пред­по­чи­та­ла тишь за­го­род­но­го до­ма. Поз­же, ко­гда по­с­ле вне­зап­ной кон­чи­ны лю­би­мо­го му­жа Еле­на ос­та­лась од­на, эта кар­ти­на на­по­ми­на­ла ей о да­ле­ких сча­ст­ли­вых днях, проведенных вме­сте.

О са­мой Еле­не Ан­д­ре­ев­не све­де­ний со­хра­ни­лось не­мно­го. Из­ве­ст­но, что она яв­ля­лась по­пе­чи­тель­ни­цей Су­щев­ско­го жен­ско­го го­род­ско­го на­чаль­но­го учи­ли­ща и, не­смо­т­ря на сла­бое здо­ро­вье, на мно­го лет пе­ре­жи­ла му­жа. И ни на мгно­ве­ние не за­бы­ва­ла о вол­шеб­ной сказ­ке под на­зва­ни­ем “Лю­бовь”, ко­то­рую по­да­ри­ла ей судь­ба.

Воз­мож­но, имен­но этот сю­жет спу­с­тя го­ды вдох­но­вил по­э­та Кон­стан­ти­на Баль­мон­та, ко­то­рый со­з­дал сти­хо­твор­ный ва­ри­ант “Лун­ной но­чи”:

Когда я посмотрел 
на бледную Луну,
Она шепнула мне: 
“Сегодня спать не надо”.
И я ушел вкушать 
ночную тишину,
Меня лелеяла 
воздушная прохлада...
 
Поделись с подружками :