Неправильный гений

Поделись с подружками :
Невыносимый характер — качество, не такое уж редкое для гениев. Но, пожалуй, во всей мировой литературе найдется только один пример того, как запредельно тяжелый нрав помешал творцу развить свой удивительный талант до высот подлинной гениальности. Имя этого уникума — Николай Лесков...

I

Ли­те­ра­тур­ное да­ро­ва­ние Ле­с­ко­ва ог­ром­но и оче­вид­но — ина­че ему не уда­лось бы столь уве­рен­но за­нять ме­с­то в пер­вых ря­дах рус­ских клас­си­ков. Да и са­ми клас­си­ки — Че­хов, Тол­стой, Горь­кий, да­же До­с­то­ев­ский, идей­ный враг и пуб­лич­ный не­до­б­ро­же­ла­тель Ле­с­ко­ва, — при­зна­ва­ли его ко­лос­саль­ный та­лант. Но име­ем ли мы пра­во на­зы­вать его ли­те­ра­тур­ным ге­ни­ем? По со­во­куп­но­сти фор­маль­ных при­зна­ков — не­со­м­нен­но. Про­из­ве­де­ния Ле­с­ко­ва бли­ста­ют уни­каль­ным, иде­аль­но от­то­чен­ным, ни на ко­го не по­хо­жим язы­ком, ори­ги­наль­ным сти­лем, но­ва­тор­ст­вом. Склон­ность к бел­ле­т­ри­сти­ке он об­на­ру­жил в се­бе до­воль­но позд­но, но все­го за два го­да до­с­тиг вер­шин в этом де­ле, и до са­мой смер­ти, три­д­цать с лиш­ним лет, ма­с­тер­ст­во его не ос­ла­бе­ва­ло, как и за­ве­де­но у ге­ни­ев.

Но вот че­го у Ле­с­ко­ва не бы­ло со­вер­шен­но — так это пи­а­ра, ко­то­рый, соб­ст­вен­но, и де­ла­ет ге­ния ге­ни­ем в гла­зах пуб­ли­ки. И ви­но­ват в этом ис­клю­чи­тель­но он сам, точ­нее, его па­то­ло­ги­че­ская гне­в­ли­вость и не­тер­пи­мость к ма­лей­ше­му с ним не­со­г­ла­сию. Пря­мо на взле­те пи­са­тель­ской карь­е­ры по­тен­ци­аль­ный ге­ний ухи­т­рил­ся все­рь­ез и на­дол­го рас­со­рить­ся со всем рос­сий­ским книж­ным ми­ром, а в осо­бен­но­сти с кри­ти­ка­ми. Из-за это­го вла­сти­те­ли дум чи­та­ю­щей пуб­ли­ки, смер­тель­но оби­жен­ные Ле­с­ко­вым, мно­го лет усерд­но скры­ва­ли от чи­та­те­лей до­с­то­ин­ст­ва его твор­че­ст­ва. А ко­гда его кни­ги все-та­ки до­с­ту­ча­лись до сер­дец, бы­ло уже позд­но. Так и вы­шло, что Ле­с­ков ос­тал­ся сто­ять особ­ня­ком в ли­те­ра­ту­ре не толь­ко по язы­ку и сти­лю, но и по сте­пе­ни да­ро­ва­ния — вы­ше про­сто та­лан­та, но все-та­ки чуть ни­же ге­ния. И мож­но с уве­рен­но­стью ска­зать, что ес­ли бы не от­вра­ти­тель­ный ха­ра­к­тер, его сей­час изу­ча­ли бы и по­чи­та­ли на­рав­не с те­ми же Тол­стым, Че­хо­вым и До­с­то­ев­ским. 

И до­б­ро бы его не­тер­пи­мость (“не­тер­пя­честь”, как го­во­рил он сам) за­де­ва­ла толь­ко кол­лег по це­ху. Так нет же — та­ить оби­ду на Ле­с­ко­ва мог­ли ед­ва ли не все, кто об­щал­ся с ним на про­тя­же­нии жиз­ни. Гра­ж­дан­ская же­на, род­ные и при­ем­ные де­ти, млад­шие бра­тья, близ­кие дру­зья и про­сто хо­ро­шие зна­ко­мые — ка­ж­дый ис­пы­тал на се­бе си­лу ле­с­ков­ско­го гне­ва, тем бо­лее страш­но­го, что раз­ра­жал­ся он по со­вер­шен­но не­пред­ска­зу­е­мым при­чи­нам. Но еще страш­нее бы­ло то, что сам гру­би­ян ни­ко­гда ни пе­ред кем не из­ви­нял­ся, ни­ка­кой ви­ны за со­бой не чув­ст­во­вал, а на­обо­рот, до са­мой смер­ти гор­до име­но­вал се­бя “кру­тым че­ло­ве­ком”.
Как же до­шел до жиз­ни та­кой со­з­да­тель зна­ме­ни­той га­ле­реи “ле­с­ков­ских пра­вед­ни­ков” — са­мых воз­вы­шен­ных, че­ло­веч­ных и со­ве­ст­ли­вых об­ра­зов рус­ской ли­те­ра­ту­ры?

II

Ни­ко­лай, пер­ве­нец Се­ме­на Ле­с­ко­ва и Ма­рии Ал­ферь­е­вой, ро­див­ший­ся 4 фев­ра­ля 1831 го­да, ни­ко­гда не мог рас­счи­ты­вать на бо­га­тое на­след­ст­во. Се­мен Дми­т­ри­е­вич, вы­бив­ший­ся в пе­тер­бурж­цы из глу­хо­го ор­лов­ско­го се­ла Ле­с­ки, слу­жил по ми­ни­стер­ст­ву фи­нан­сов и да­же по­лу­чил за­вет­ное “до­ход­ное ме­с­то”, од­на­ко в си­лу сво­ей не­обы­чай­ной че­ст­но­сти ни ко­пей­ки на этом ме­с­те не при­сво­ил. Вер­нув­шись на ро­ди­ну, он то­же не за­хо­тел дру­жить с “нуж­ны­ми людь­ми” и по­те­рял из-за это­го пре­стиж­ную долж­ность в уго­лов­ной па­ла­те. Увы, по­ми­мо пря­мо­ты и бес­ком­про­мисс­но­сти, по­слу­жив­ших ос­но­вой для фа­миль­ной кру­то­сти ха­ра­к­те­ра, отец ни­че­го не дал стар­ше­му сы­ну, от­но­сясь к ро­ди­тель­ским обя­зан­но­стям до­воль­но фор­маль­но. 

От ма­те­ри Ни­ко­лай унас­ле­до­вал стран­ное со­че­та­ние су­ро­во­сти и сен­ти­мен­таль­но­сти — пер­во­при­чи­ну рез­ких смен на­стро­е­ния, а вот люб­ви ма­те­рин­ской ему до­с­та­лась са­мая ма­лость: по­с­ле ро­ж­де­ния млад­ших брать­ев его от­да­ли на вос­пи­та­ние в бо­га­тую се­мью ма­ми­ной се­ст­ры На­та­льи. Муж те­туш­ки, по­ме­щик-са­мо­дур Стра­хов, уст­ра­и­вал до­маш­ним ужас­ные сце­ны, ко­то­рые и ста­ли пер­вы­ми дет­ски­ми впе­чат­ле­ни­я­ми Ни­ко­лая, за­ло­жив проч­ный фун­да­мент пси­хи­че­ской не­ста­биль­но­сти.

Те­туш­ка, ко­неч­но, лю­би­ла пле­мян­ни­ка, вот толь­ко ни­как не мог­ла при­ми­рить­ся с тем, что до­маш­ний учи­тель хва­лит его ку­да ча­ще, чем ее род­ных де­тей. Про­тив во­ли она за­ра­зи­ла этим от­но­ше­ни­ем всю се­мью, Ни­ко­лаю уст­ро­и­ли злой и глу­пый ро­зы­г­рыш, и он еле уп­ро­сил ро­ди­те­лей взять его об­рат­но. Еще од­на пси­хо­ло­ги­че­ская трав­ма, ко­то­рая лег­ко за­бы­лась бы в уют­ной до­маш­ней об­ста­нов­ке... Но вме­сто это­го маль­чи­ка оп­ре­де­ли­ли в Ор­лов­скую гим­на­зию, и с де­ся­ти лет он жил в го­ро­де под при­смо­т­ром чу­жих лю­дей — был одет, обут, на­корм­лен... и пре­до­с­та­в­лен сам се­бе.

Уче­ба да­ва­лась ему лег­ко и вско­ре на­ску­чи­ла, а во­к­руг бы­ло столь­ко ку­да бо­лее ин­те­рес­ных за­ня­тий! Тут-то и при­го­дил­ся бы ро­ди­тель­ский до­б­рый со­вет, но его Ни­ко­лай так и не до­ж­дал­ся и в ре­зуль­та­те, ос­тав­шись на тре­тий год в тре­ть­ем клас­се, ре­шил бро­сить гим­на­зию со­в­сем. Ро­ди­те­ли, по­хо­же, толь­ко об­ра­до­ва­лись, что боль­ше не нуж­но пла­тить за обу­че­ние — все-та­ки на ми­зер­ный до­ход от кро­хот­но­го име­ния они долж­ны бы­ли со­дер­жать уже се­ме­рых де­тей. Един­ст­вен­ный раз в жиз­ни Се­мен Ле­с­ков по­мог сы­ну, по­про­сив быв­ших со­слу­жив­цев уст­ро­ить его пи­са­рем в уго­лов­ную па­ла­ту. На том дет­ст­во Ни­ко­лая и кон­чи­лось.

Карь­е­ра юно­го пи­са­ря мог­ла обор­вать­ся в са­мом на­ча­ле — на про­из­вод­ст­во в сле­ду­ю­щий чин без школь­но­го ат­те­ста­та име­ли пра­во толь­ко де­ти дво­рян, а бес­сре­б­ре­ник Ле­с­ков-стар­ший за два­д­цать лет так и не удо­су­жил­ся офор­мить свое пра­во на лич­ное дво­рян­ст­во. Со­от­вет­ст­ву­ю­щее про­ше­ние он по­дал все­го за два ме­ся­ца до смер­ти — не сде­лай отец это­го, и даль­ней­шую судь­бу Ни­ко­лая тру­д­но бы­ло бы да­же пред­по­ло­жить. Но и без то­го пер­спе­к­тив у не­го бы­ло не­мно­го, за­то, к сча­стью, имел­ся дя­дя по ма­те­ри — врач и про­фес­сор Ки­ев­ско­го уни­вер­си­те­та Сер­гей Ал­ферь­ев. Он вы­звал­ся по­мочь оси­ро­тев­ше­му пле­мян­ни­ку, и де­вят­на­д­ца­ти лет от ро­ду Ни­ко­лай Ле­с­ков стал чи­нов­ни­ком Ки­ев­ской ка­зен­ной па­ла­ты.

За­бав­но: ес­ли бы Ле­с­ков учил­ся в гим­на­зии как по­ло­же­но, он точ­но так же мог ока­зать­ся в Ки­е­ве, под опе­кой то­го же дя­ди, толь­ко не по­мощ­ни­ком сто­ло­на­чаль­ни­ка, а сту­ден­том уни­вер­си­те­та. В ос­таль­ном раз­ни­цы не бы­ло ни­ка­кой: от­си­дев по­ло­жен­ные ча­сы в при­сут­ст­вии, Ни­ко­лай от­пра­в­лял­ся в ве­се­лую сту­ден­че­скую ком­па­нию, раз­де­ляя все под­ви­ги зо­ло­той мо­ло­де­жи — от буй­ных гу­ля­нок в ка­ба­ках Тру­ха­но­ва ост­ро­ва до драк с юн­ке­ра­ми на Ан­д­ре­ев­ском спу­с­ке. При этом он ухи­т­рял­ся не­ве­ро­ят­но мно­го чи­тать и ни­с­коль­ко не ту­ше­вал­ся сре­ди ки­ев­ских про­фес­со­ров и уче­ных, со­ста­в­ляв­ших дя­дин круг об­ще­ния. Но сво­их не­окон­чен­ных трех клас­сов сты­дил­ся ужас­но и по­то­му жа­ло­ст­но рас­ска­зы­вал но­вым зна­ко­мым, как вы­ну­ж­ден был бро­сить уче­бу по­с­ле страш­но­го по­жа­ра, унич­то­жив­ше­го все иму­ще­ст­во се­мьи. Это пер­вый сю­жет, при­ду­ман­ный Ле­с­ко­вым, и раз­ра­бо­тан он был на­столь­ко прав­до­по­доб­но, что во­шел впо­с­лед­ст­вии во все его эн­ци­к­ло­пе­ди­че­ские жиз­не­опи­са­ния.


III

Вспо­ми­ная о сво­ем пер­вом бра­ке с ки­е­в­лян­кой Оль­гой Смир­но­вой, Ле­с­ков ни­ко­гда не вы­ра­жал иных чувств, кро­ме глу­бо­ко­го со­жа­ле­ния. Что же по­бу­ди­ло со­в­сем еще мо­ло­до­го че­ло­ве­ка пре­не­б­речь со­ве­та­ми род­ных и дру­зей, в один го­лос пре­до­с­те­ре­гав­ших его от же­нить­бы на ис­те­рич­ной и не­урав­но­ве­шен­ной осо­бе? Мо­жет быть, же­ла­ние про­де­мон­ст­ри­ро­вать ок­ру­жа­ю­щим свою зре­лость, са­мо­сто­я­тель­ность и не­за­ви­си­мость? А мо­жет, про­сто же­ла­ние — не­ос­та­но­ви­мое, не­одо­ли­мое и за­глу­ша­ю­щее до­во­ды рас­суд­ка? Не сле­ду­ет за­бы­вать и о со­лид­ном со­сто­я­нии, до­с­тав­шем­ся Оль­ге от от­ца — ки­ев­ско­го тор­гов­ца и до­мо­вла­дель­ца. Как бы там ни бы­ло, в ап­ре­ле 1853 го­да не­по­пра­ви­мое свер­ши­лось.

Пер­вый скан­дал мо­ло­дая же­на за­ка­ти­ла му­жу уже на­ут­ро по­с­ле брач­ной но­чи, и ос­та­ет­ся толь­ко до­га­ды­вать­ся, что ей то­г­да не по­нра­ви­лось. Впро­чем, уго­дить Оль­ге Ва­силь­ев­не, как вы­яс­ни­лось, бы­ло со­вер­шен­но не­воз­мож­но: лю­бой пу­с­тяк мог вы­звать ее не­до­воль­ст­во, лег­ко пе­ре­хо­див­шее в не­уп­ра­в­ля­е­мый гнев. Ни­ко­лай и сам был не по­да­рок и без­ро­пот­но вы­слу­ши­вать пу­с­тые об­ви­не­ния не со­би­рал­ся, по­э­то­му спо­кой­ные дни в се­мье вы­па­да­ли ред­ко. Име­лась у Оль­ги и еще од­на ми­лая при­выч­ка — мно­го­слов­но жа­ло­вать­ся на му­жа всем зна­ко­мым, и это пуб­лич­ное по­ло­с­ка­ние гряз­но­го бе­лья бы­ло для не­го ху­же все­го на све­те.

Ос­та­ва­лась на­де­ж­да, что ха­ра­к­тер су­п­ру­ги из­ме­нит­ся в луч­шую сто­ро­ну с ро­ж­де­ни­ем ре­бен­ка. Но ни сын Ми­тя, по­я­вив­ший­ся на свет на вто­ром го­ду бра­ка, ни дочь Ве­ра, ро­див­ша­я­ся год спу­с­тя, не толь­ко не обуз­да­ли “нрав­ную ба­ры­ню”, а ста­ли для нее но­вы­ми ис­точ­ни­ка­ми раз­дра­же­ния. Кон­чи­лось это очень пло­хо. Ле­с­ков по­вез се­мью зна­ко­мить­ся со сво­ей ма­те­рью. Но ед­ва при­быв в име­ние све­к­ро­ви, Оль­га рас­со­ри­лась с ней до край­ней сте­пе­ни и на­сто­я­ла на не­мед­лен­ном отъ­ез­де, не до­ж­дав­шись да­же, по­ка по­пра­вят­ся за­бо­лев­шие в до­ро­ге де­ти. На об­рат­ном пу­ти маль­чи­ку ста­ло со­в­сем пло­хо, и в Ки­ев его при­вез­ли уже мер­т­вым...

Вско­ре по­с­ле это­го слу­чая Ле­с­ков ос­та­вил впол­не ус­пеш­ную карь­е­ру чи­нов­ни­ка и при­нял от му­жа еще од­ной те­туш­ки, ан­г­ли­ча­ни­на Шкот­та, ри­с­ко­ван­ное пред­ло­же­ние за­нять­ся ком­мер­ци­ей. И как же его не по­нять, ведь но­вая ра­бо­та, тре­бо­вав­шая ча­с­тых разъ­ез­дов, да­ва­ла воз­мож­ность ме­ся­ца­ми не по­я­в­лять­ся до­ма! Три го­да оди­но­ких пу­те­ше­ст­вий по Рос­сии Ни­ко­лай Се­ме­но­вич все­гда счи­тал са­мы­ми сча­ст­ли­вы­ми в сво­ей жиз­ни — как по­яс­ня­ют ли­те­ра­ту­ро­ве­ды, эти по­езд­ки да­ли ему до­с­ко­наль­ное зна­ние глу­бин­ки и по­мог­ли на­ко­пить твор­че­ский ба­гаж бы­то­пи­са­те­ля, но глав­ным, ко­неч­но, бы­ло ощу­ще­ние пол­ной сво­бо­ды и по­коя...

Ком­мер­сант из Ле­с­ко­ва вы­шел ни­ку­дыш­ный. Не ра­зо­рил­ся он толь­ко по­то­му, что и так был поч­ти бед­ня­ком. За­то околь­ные до­ро­ги судь­бы на­ко­нец-то при­ве­ли три­д­ца­ти­лет­не­го чи­нов­ни­ка в ли­те­ра­ту­ру. Его очерк о ви­но­ку­рен­ной про­мыш­лен­но­сти Пен­зен­ской гу­бер­нии об­ра­тил на се­бя вни­ма­ние спе­ци­а­ли­стов ве­ли­ко­леп­ным язы­ком и сти­лем — не­воз­мож­но бы­ло по­ве­рить, что для ав­то­ра это пер­вая в жиз­ни про­ба пе­ра. Так Ни­ко­лай стал жур­на­ли­стом — сна­ча­ла в Ки­е­ве, а по­том дя­дин друг про­фес­сор Валь­тер дал ему ре­ко­мен­да­цию в мо­с­ков­ские и пи­тер­ские ли­те­ра­тур­ные жур­на­лы. В обе­их сто­ли­цах но­вич­ка при­ня­ли бла­го­склон­но: в Мо­ск­ве ему ока­за­ла по­кро­ви­тель­ст­во вли­я­тель­ная в ли­те­ра­тур­ном ми­ре гра­фи­ня Саль­яс, в Пе­тер­бур­ге — из­вест­ный эко­но­мист и из­да­тель Вер­над­ский. Не­ко­то­рое вре­мя все шло за­ме­ча­тель­но, Ле­с­ков пла­но­мер­но де­лал се­бе имя ост­ры­ми зло­бо­днев­ны­ми за­мет­ка­ми и шли­фо­вал для пуб­ли­ки пер­вые “ху­до­же­ст­вен­ные” рас­ска­зы. Но тут, как снег на го­ло­ву, в Мо­ск­ву яви­лась ис­то­ско­вав­ша­я­ся по се­мей­ным ссо­рам су­п­ру­га.

Мо­с­ков­скую карь­е­ру му­жа Оль­га Ва­силь­ев­на по­гу­би­ла вир­ту­оз­но. Гра­фи­ня Саль­яс и ее под­ру­ги не мог­ли не по­со­чув­ст­во­вать “по­ки­ну­той и за­бы­той в про­вин­ции же­не сто­лич­но­го карь­е­ри­ста”, тем бо­лее что со сто­ро­ны все имен­но так и вы­гля­де­ло. Воз­мож­но, не будь Ле­с­ков Ле­с­ко­вым, он по­пы­тал­ся бы объ­яс­нить, что жить вме­сте они бо­лее не мо­гут, что пред­ло­же­ние разъ­е­хать­ся ис­хо­ди­ло имен­но от Оль­ги, что са­ма она обес­пе­че­на пре­крас­но, а день­ги для до­че­ри он вы­сы­ла­ет ре­гу­ляр­но и так да­лее. Но в от­вет на де­ли­кат­ные уп­ре­ки гра­фи­ни Ни­ко­лай не­мед­лен­но вспы­лил и на­го­во­рил та­ко­го... Ко­ро­че, из мо­с­ков­ской жур­на­ли­сти­ки ему при­шлось уй­ти. А Оль­га с чув­ст­вом глу­бо­ко­го удо­в­ле­тво­ре­ния уе­ха­ла об­рат­но в Ки­ев и, к не­опи­су­е­мо­му об­лег­че­нию су­п­ру­га, боль­ше его не тре­во­жи­ла. Даль­ней­шая ее судь­ба бы­ла не­за­вид­ной: все свои день­ги она по­те­ря­ла, на этой поч­ве окон­ча­тель­но тро­ну­лась умом и умер­ла в пси­хи­а­т­ри­че­ской ле­чеб­ни­це. Ко­г­да при ней упо­ми­на­ли имя Ле­с­ко­ва, она от­ча­ян­но кри­ча­ла: “Чер­ный! Чер­ный!”

IV

Ос­та­вал­ся еще Пе­тер­бург, где Ле­с­ков ра­бо­тал в по­пу­ляр­ной га­зе­те “Се­вер­ная пче­ла” и счи­тал­ся ед­ва ли не са­мым пер­спе­к­тив­ным из мо­ло­дых ли­те­ра­то­ров. Это и сыг­ра­ло с ним злую шут­ку: ле­том 1862 го­да “Пче­ла” по­ру­чи­ла луч­ше­му сво­ему ав­то­ру ма­те­ри­ал о глав­ной сен­са­ции тех дней — ги­гант­ских по­жа­рах на пи­тер­ских рын­ках. На­пу­ган­ные обы­ва­те­ли не со­м­не­ва­лись, что го­род под­жи­га­ют сту­ден­ты-ни­ги­ли­сты; до­хо­ди­ло уже до по­пы­ток са­мо­су­да. И вот объ­е­к­тив­ный жур­на­лист Ле­с­ков, не пе­ре­ска­зы­вая, ра­зу­ме­ет­ся, са­мих слу­хов, при­звал вла­сти про­ве­с­ти от­кры­тое след­ст­вие с тем, что­бы ли­бо под­твер­дить их и стро­жай­ше на­ка­зать ви­нов­ных, ли­бо оп­ро­верг­нуть и спа­сти лю­дей от рас­пра­вы. Сколь­ко ни чи­тай его зло­по­луч­ную ста­тью, так и не пой­мешь, по­че­му “про­грес­сив­ная об­ще­ст­вен­ность” вос­при­ня­ла эти ра­зум­ные пред­ло­же­ния как кле­вет­ни­че­ский до­нос... Ни­че­го по­доб­но­го в тек­сте не бы­ло, раз­ве что очень уж рез­ко го­во­ри­лось об оче­ред­ном ан­ти­пра­ви­тель­ст­вен­ном воз­зва­нии ни­ги­ли­стов. Как на­зло, в той же ста­тье Ле­с­ков не ме­нее рез­ко ото­звал­ся и о пло­хой ра­бо­те по­жар­ных ко­манд, а это не по­нра­ви­лось уже вла­стям. 

На мо­ло­до­го жур­на­ли­ста опол­чи­лась вся ле­вая прес­са, объ­я­вив­шая его мах­ро­вым при­спеш­ни­ком са­мо­вла­стья. Но и са­мо­вла­стье в ли­це ох­ран­ки за­ве­ло де­ло, где “при­спеш­ник”, на­обо­рот, фи­гу­ри­ро­вал как опас­ный край­ний со­ци­а­лист. Вы­ход из по­ло­же­ния на­шла ре­дак­ция га­зе­ты, от­пра­вив­шая сво­его кор­рес­пон­ден­та от гре­ха по­даль­ше в дли­тель­ную за­гра­нич­ную ко­ман­ди­ров­ку. Пред­по­ла­га­лось, что за это вре­мя скан­дал уля­жет­ся, и так бы оно и слу­чи­лось, ес­ли бы не... да-да, вы до­га­да­лись: ес­ли бы не вздор­ный ха­ра­к­тер Ле­с­ко­ва. Из Ев­ро­пы он при­вез не толь­ко за­ка­зан­ные ре­дак­ци­ей пу­те­вые за­мет­ки, но и на­ча­ло боль­шо­го ро­ма­на, по­свя­щен­но­го ви­нов­ни­кам его бед — ни­ги­ли­стам. В “Не­ку­да” (так на­зы­вал­ся ро­ман) бор­цы с ре­жи­мом изо­бра­жа­лись пол­ны­ми ни­что­же­ст­ва­ми и вре­ди­те­ля­ми, па­ра­зи­ти­ру­ю­щи­ми на здо­ро­вом те­ле об­ще­ст­ва. 
Ко­неч­но, по­тря­са­тель ос­нов не мог не по­ни­мать, что те­перь-то на бла­го­склон­ность кри­ти­ков-де­мо­кра­тов рас­счи­ты­вать уж точ­но не сто­ит, что от­ны­не его путь в ли­те­ра­ту­ре бу­дет по­крыт сплош­ны­ми кол­до­би­на­ми и уха­ба­ми, — но удер­жать­ся не смог. Пра­к­ти­че­ски все ге­рои ро­ма­на бы­ли уз­на­ва­е­мо и без­жа­ло­ст­но точ­но спи­са­ны с на­ту­ры, при­чем в ком­па­нии с ни­к­че­ма­ми-ни­ги­ли­ста­ми мсти­тель­ный Ле­с­ков вы­вел в не­при­гляд­ном све­те и дру­гих сво­их обид­чи­ков — взбал­мош­ную су­п­ру­гу и мо­с­ков­ских ли­те­ра­тур­ных дам. Ин­те­рес­но, что ро­ман был под­пи­сан псев­до­ни­мом Стеб­ниц­кий, и то­го, что сей­час на­зы­ва­ют “сте­бом”, там бы­ло пре­до­с­та­точ­но — но са­мо по­ня­тие “стеб” по­я­ви­лось толь­ко сто лет спу­с­тя! Вот та­кое пред­ви­де­ние...

Воз­му­щен­ные де­мо­кра­ты раз­нес­ли ро­ман в пух и прах, а его ав­то­ра за­клей­ми­ли веч­ным по­зо­ром. Он от­ве­тил еще од­ной кни­гой (на сей раз не­удач­ной и от­кро­вен­но па­ск­виль­ной), по­с­ле че­го на нем окон­ча­тель­но по­ста­ви­ли крест. Кри­ти­ки, по­гло­щен­ные соб­ст­вен­ны­ми оби­да­ми, так и не по­же­ла­ли за­ме­тить, что в “Не­ку­да” дей­ст­ву­ют не толь­ко са­ти­ри­че­ские пер­со­на­жи. Бы­ли там и дру­гие ге­рои — и на­сто­я­щие кри­сталь­но че­ст­ные ре­во­лю­ци­о­не­ры, и про­сто хо­ро­шие лю­ди. Эти ха­ра­к­те­ры то­же бы­ли взя­ты из жиз­ни, но на­пи­са­ны с боль­шой лю­бо­вью, а осо­бен­но до­рог Ле­с­ко­ву был не­кий жен­ский пер­со­наж, вве­ден­ный в ро­ман толь­ко под ко­нец вто­рой ча­с­ти.

V

Ка­тя Са­виц­кая, ко­рен­ная ки­е­в­лян­ка с Пе­чер­ска, к два­д­ца­ти пя­ти го­дам ус­пе­ла вый­ти за­муж за со­лид­но­го до­мо­вла­дель­ца Буб­но­ва, ро­дить чет­ве­рых де­тей и по­бы­вать на гра­ни ка­та­ст­ро­фы из-за то­го, что су­п­руг ед­ва не про­пил и свое, и ее со­сто­я­ние. Но все обош­лось, и Ка­те­ри­на спо­кой­но за­жи­ла от­дель­но от му­жа-ал­ко­го­ли­ка, от­дан­но­го под опе­ку. Она в оди­ноч­ку уп­ра­в­ля­лась со все­ми сво­и­ми ча­да­ми, не­при­ну­ж­ден­но ве­ла боль­шое хо­зяй­ст­во — и, ес­ли не счи­тать кра­со­ты, в пер­вую оче­редь имен­но этим впе­чат­ли­ла Ле­с­ко­ва, ко­то­рый по­з­на­ко­мил­ся с ней ле­том 1864 го­да, на­ве­щая ки­ев­ских род­ст­вен­ни­ков. К то­му же его но­вая зна­ко­мая не стра­да­ла ни ма­нер­но­стью, ни при­ве­ред­ли­во­стью (эти гре­хи Ле­с­ков не­на­ви­дел в жен­щи­нах боль­ше все­го), бы­ла про­ста в об­ра­ще­нии, спра­вед­ли­ва в су­ж­де­ни­ях и вся­че­ски ста­ра­лась из­бе­гать лиш­них кон­фли­к­тов, да­же де­тей не на­ка­зы­ва­ла поч­ти ни­ко­гда. Но и в оби­ду ни их, ни се­бя не да­ва­ла, свои убе­ж­де­ния все­гда от­ста­и­ва­ла до по­с­лед­не­го — сло­вом, вы­гля­де­ла до­с­той­ной спут­ни­цей для муж­чи­ны ле­с­ков­ско­го ти­па. А ведь Ле­с­ков был не про­сто муж­чи­ной, но еще и пи­са­те­лем, и как ли­те­ра­тор не мог не оце­нить уди­ви­тель­ное хоб­би Ка­те­ри­ны: она зна­ла на­и­зусть ед­ва ли не всю рус­скую по­э­зию от Тре­ди­а­ков­ско­го до Фе­та. 

Все­го это­го бы­ло до­с­та­точ­но, что­бы в пе­ча­тав­шем­ся по ча­с­тям ро­ма­не по­я­ви­лась при­ят­ная во всех от­но­ше­ни­ях де­вуш­ка По­линь­ка, а в нее сча­ст­ли­во влю­бил­ся до­к­тор Ро­за­нов, ро­ман­ное от­ра­же­ние са­мо­го Ле­с­ко­ва. В жиз­ни же с Ни­ко­ла­ем про­ис­хо­ди­ли на­сто­я­щие чу­де­са. Ку­да толь­ко де­ва­лась его веч­ная не­тер­пи­мость и “за­ря­жен­ность” на оби­ду! Он стал ве­сел и без­за­бо­тен, тво­рил лег­ко и сво­бод­но, на­пи­сав на од­ном ды­ха­нии “Ле­ди Мак­бет Мцен­ско­го уез­да” — од­ну из зна­ме­ни­тей­ших сво­их ве­щей. Не­ред­ко Ни­ко­лай на­ез­жал к Буб­но­вым на да­чу, при­во­зил де­тям по­дар­ки, по­ра­жал маль­чи­ков ис­кус­ст­вом стрель­бы из ру­жья, уст­ра­и­вал иг­ры и про­гул­ки, и все это бы­ло на­столь­ко не в его ха­ра­к­те­ре, что род­ст­вен­ни­ки да­же опа­са­лись, не тро­нул­ся ли он умом.

Де­ло у них сла­ди­лось до­воль­но бы­ст­ро, сле­ду­ю­щей вес­ной Ле­с­ков стал гла­вой боль­шо­го се­мей­ст­ва, пе­ре­брав­ше­го­ся в Пе­тер­бург, а еще че­рез год ро­дил­ся сын Ан­д­рей — бу­ду­щий био­граф от­ца. Вре­мя не про­па­ло да­ром и для Ле­с­ко­ва-пи­са­те­ля: он за­вер­шил два ро­ма­на, по­весть, пье­су, цикл ста­тей о те­а­т­ре... Увы, это бы­ла все­го лишь ил­лю­зия хеп­пи-эн­да. На­с­чет сво­ей не­вы­но­си­мой “не­тер­пя­че­сти” Ни­ко­лай, ско­рее все­го, и то­г­да уже не за­блу­ж­дал­ся, но был уве­рен, что де­ло по­пра­ви­мо, что для спо­кой­ной жиз­ни нуж­на все­го лишь лю­бя­щая и тер­пе­ли­вая спут­ни­ца. О том, что не­пло­хо бы хоть са­мую ма­лость по­ра­бо­тать и над со­бой, кан­ди­дат в ге­нии во­об­ще ни­ко­гда не за­ду­мы­вал­ся. Да, на фо­не со­в­сем уж не­аде­к­ват­но­го ха­ра­к­те­ра пер­вой су­п­ру­ги он и вправ­ду мог счи­тать се­бя жер­т­вой об­сто­я­тельств. Но и вто­рая по­пыт­ка, не­смо­т­ря на иде­аль­ные на­чаль­ные ус­ло­вия, окон­чи­лась кра­хом, и ни­ка­кая тер­пи­мость (а вре­ме­на­ми на­сто­я­щее му­че­ни­че­ст­во) Ека­те­ри­ны Сте­па­нов­ны не мог­ли это­го пре­дот­вра­тить.

VI

Сча­стье бы­ло ря­дом, но так и не со­сто­я­лось. По чьей ви­не — го­во­рить из­лиш­не, хо­тя ви­на эта, воз­мож­но, не так уж ве­ли­ка. Лю­ди, по­доб­ные Ле­с­ко­ву, про­сто фи­зи­че­ски не спо­соб­ны кон­т­ро­ли­ро­вать не­га­тив­ные эмо­ции, всплы­ва­ю­щие из тем­ных глу­бин под­соз­на­ния. Нет, они ни­ка­кие не зло­деи и не са­ди­сты, но не­осоз­нан­ный пер­во­быт­ный эго­изм — по­ро­ж­де­ние все то­го же под­соз­на­ния — все­це­ло ру­ко­во­дит их сло­ва­ми и по­ступ­ка­ми. Вот по­че­му, снис­хо­ди­тель­но от­но­сясь к се­бе, они за­пре­дель­но стро­ги и тре­бо­ва­тель­ны к ок­ру­жа­ю­щим. Нор­маль­ный че­ло­век лег­ко ми­рит­ся с тем, что мир во­к­руг не все­гда та­ков, как ему хо­те­лось бы, — не­тер­пим­цы же чрез­вы­чай­но чув­ст­ви­тель­ны к ма­лей­шим не­со­от­вет­ст­ви­ям и в от­ме­ст­ку за свои пе­ре­жи­ва­ния тут же на­зна­ча­ют и ка­ра­ют на ме­с­те ви­нов­ных в на­ру­ше­нии гар­мо­нии.  
Так бы­ло и у Ле­с­ко­ва. К при­ме­ру, Ни­ко­лай Се­ме­но­вич очень лю­бил ти­хие ве­чер­ние ча­е­пи­тия в кру­гу се­мьи, но при­хо­дил в не­опи­су­е­мую ярость, сто­и­ло ко­му-то за сто­лом про­лить ва­ре­нье или уро­нить ло­жеч­ку. Его раз­дра­жа­ли де­ти, веч­но пу­тав­ши­е­ся под но­га­ми, зли­ла же­на, у ко­то­рой “не бы­ло фан­та­зии”, бе­си­ли дру­зья, по­до­з­ре­ва­е­мые в ко­ры­сти и не­ис­крен­но­сти и очень бы­ст­ро пе­ре­ста­вав­шие быть друзь­я­ми... Он мог на­дуть­ся и не­сколь­ко дней не раз­го­ва­ри­вать с же­ной из-за рас­хо­ж­де­ния в оцен­ке ка­ко­го-ни­будь по­э­та или ху­дож­ни­ка. Ему ни­че­го не сто­и­ло ото­брать у ре­бен­ка и вы­бро­сить им же ку­п­лен­ную до­ро­гую иг­руш­ку толь­ко за то, что ре­бе­нок что-то спро­сил не во­вре­мя. Вся жизнь до­маш­них про­хо­ди­ла под не­усып­ным над­зо­ром гла­вы се­мьи, и ни­кто не знал, ко­гда и по ка­ко­му по­во­ду он взо­р­вет­ся в оче­ред­ной раз. 

Ко­ро­че, жить с Ле­с­ко­вым бы­ло тя­же­лей­шим ис­пы­та­ни­ем, и ос­та­ет­ся толь­ко по­ра­жать­ся, как Ека­те­ри­на Сте­па­нов­на смог­ла вы­дер­жать две­на­д­цать лет та­ко­го бра­ка. Хо­тя ра­зо­шлись они на уди­в­ле­ние спо­кой­но: Ни­ко­лай Се­ме­но­вич, за­брав сы­на, про­сто пе­ре­ехал на дру­гую квар­ти­ру и два­ж­ды в не­де­лю хо­дил к быв­шей же­не обе­дать. Ес­ли бы он мог с та­кой же лег­ко­стью сме­нить круг об­ще­ния или стра­ну! Но де­вать­ся бы­ло не­ку­да — при­хо­ди­лось как-то ужи­вать­ся с не­ма­лым ко­ли­че­ст­вом лю­дей, что да­ва­лось ему, мяг­ко го­во­ря, с тру­дом, осо­бен­но по­с­ле то­го, как со­шло на нет бла­го­твор­ное вли­я­ние Ка­те­ри­ны. Са­мый обы­ден­ный спор по лю­бо­му пу­с­тя­ку мог вы­звать ла­ви­ну бе­зум­ных об­ви­не­ний и за­кон­чить­ся пол­ным раз­ры­вом. Не­с­коль­ко раз Ле­с­ков же­с­то­ко ос­корб­лял до­б­рых зна­ко­мых, а в от­вет на то­ле­рант­ные по­пыт­ки за­щи­тить до­с­то­ин­ст­во во­об­ще от­лу­чал их от до­ма, за­но­ся в спи­сок злей­ших вра­гов. По­с­то­ян­но пре­пи­рал­ся с из­да­те­ля­ми из-за ти­ра­жей, го­но­ра­ров, по­пы­ток цен­зу­ры и про­сто тех­ни­че­ских за­дер­жек. И год за го­дом в оди­ноч­ку про­дол­жал вой­ну про­тив всей ре­во­лю­ци­он­но-де­мо­кра­ти­че­ской кри­ти­ки...

VII

Из-за бой­ко­та, учи­нен­но­го ему ли­бе­раль­ны­ми из­да­ни­я­ми, Ле­с­ков вы­ну­ж­ден был пе­ча­тать­ся в “Рус­ском вест­ни­ке” оди­оз­но­го кон­сер­ва­то­ра Кат­ко­ва, чем еще бо­лее ис­пор­тил се­бе ре­пу­та­цию. Ко­неч­но, он и с Кат­ко­вым очень бы­ст­ро рас­со­рил­ся, но оч­ков это ему не при­ба­ви­ло: его изу­ми­тель­ных книг де­ся­ти­ле­ти­я­ми де­мон­ст­ра­тив­но не за­ме­ча­ли, за­то лю­бой про­мах сма­ко­ва­ли дол­го и с удо­воль­ст­ви­ем... А он, не тер­пев­ший да­же ко­со­го взгля­да в свой ад­рес, все­гда с го­тов­но­стью ог­ры­зал­ся. И сколь­ко же дра­го­цен­но­го вре­ме­ни ухо­ди­ло на бес­плод­ные пре­пи­ра­тель­ст­ва, мсти­тель­ные ра­зо­бла­че­ния, воз­му­щен­ные пуб­лич­ные ре­п­ли­ки, злые пись­ма, па­ск­виль­ные ро­ма­ны — толь­ко пред­ставь­те, что вме­сто этой пи­са­ни­ны по­я­ви­лось бы де­сят­ка пол­то­ра книг, по­доб­ных “Лев­ше” или “Оча­ро­ван­но­му стран­ни­ку”...

Прав­да, на­пи­сан­но­го ока­за­лось впол­не до­с­та­точ­но, что­бы под ко­нец жиз­ни все же за­во­е­вать по­ло­же­ние в ли­те­ра­ту­ре и в об­ще­ст­ве. Но за­­поз­дав­шее при­зна­ние не ра­до­ва­ло Ле­с­ко­ва — он знал уже, что ско­ро ум­рет от ас­т­мы. Дру­зей у не­го пра­к­ти­че­ски не бы­ло, един­ст­вен­ный лю­бив­ший его че­ло­век — сын Ан­д­рей, сто­и­че­ски вы­тер­пев­ший два де­ся­ти­ле­тия от­цов­ско­го ти­ран­ст­ва, — жил сво­им до­мом, а про­чая род­ня по­про­сту пе­ре­ста­ла об­ра­щать вни­ма­ние на вы­ход­ки са­мо­ду­ра. Ос­та­ва­лись кни­ги — чу­дес­ные кни­ги о не­ви­дан­ных дви­же­ни­ях ду­ши, ко­то­ры­ми Ле­с­ков щед­ро на­де­лял сво­их “пра­вед­ни­ков” — са­мых, ка­за­лось бы, се­рых и за­уряд­ных лю­дей, пред­ста­вав­ших в его по­ве­с­тях и рас­ска­зах ги­ган­та­ми ду­ха. И как, долж­но быть, со­жа­лел со­чи­ни­тель, что эти лю­ди все­го лишь плод его во­о­б­ра­же­ния — ведь имен­но с ни­ми и толь­ко с ни­ми он мог бы спо­кой­но и гар­мо­нич­но со­су­ще­ст­во­вать в ре­аль­ном ми­ре...

“Я знаю, что во мне бы­ло очень мно­го дур­но­го и что я ни­ка­ких по­хвал и со­жа­ле­ний не за­слу­жи­ваю”, — на­пи­сал Ле­с­ков в сво­ем за­ве­ща­нии. Толь­ко на смерт­ном од­ре со­г­ла­сил­ся он с тем, че­го не хо­тел при­зна­вать всю жизнь, толь­ко пе­ред ли­цом кон­чи­ны по­про­сил про­ще­ния у со­тен смер­тель­но и не­за­слу­жен­но ос­корб­лен­ных им лю­дей. И они — все до еди­но­го — про­сти­ли обид­чи­ка из ува­же­ния к его ве­ли­ко­му та­лан­ту — нет, все-та­ки к ге­нию! Не ста­нем же и мы су­дить его слиш­ком стро­го...
Поделись с подружками :