Как важно быть несерьезным

Поделись с подружками :
Знаменитым писателем, всеобщим любимцем и общепризнанным королем смеха Аркадия АВЕРЧЕНКО сделали громадный талант, мягкий характер и легкое отношение к жизни.

НЕДОРОСЛЬ ПОНЕВОЛЕ

Кажется, ни в одной анкете, ни в одном интервью Аркадий Аверченко не назвал правильно свой год рождения. Спасибо, литературоведы доискались: родился писатель 15 марта 1880 года. А сам-то — неужели и вправду не знал и никогда не интересовался? Поверить в это трудно, но если познакомиться с этим удивительным человеком поближе — не так уж и невозможно...

Итак, сто тридцать один год тому назад в Севастополе, в семье не слишком преуспевавшего купца Тимофея Аверченко и его жены Сусанны появился на свет мальчик, нареченный Аркадием. Имя это означает “житель Аркадии”, благословенной древнегреческой области, населенной, согласно мифам, беззаботными козопасами и прекрасными нимфами. И хотя тогдашний Севастополь мало напоминал этот сказочный край, младший Аверченко перещеголял бы в беззаботности любого коренного аркадца. Единственный сын в семье, он прямо-таки купался в родительской и сестринской любви (сестер у Аркаши было шесть — две старших и четыре младших), нимало не заботясь о хлебе насущном. Даже учебой не приходилось себя обременять: из-за сильнейшей близорукости паренька не приняли в реальное училище. В шуточной “Автобиографии” Аверченко с удовольствием вспоминает, как за честь заняться его образованием передрались старшие сестры. Как и чему он в действительности учился, так и осталось загадкой, но его книги говорят сами за себя: писал их явно не полуграмотный неуч...

Чтение Майн Рида, игры в разбойников, непрестанные драки, воровство арбузов, “стрядания” по соседским девчонкам... Увы, к пятнадцати годам Аркадию пришлось расстаться с этой насыщенной и увлекательной жизнью: родители определили его на службу в какую-то контору по перевозке кладей. Хозяин явно был чем-то обязан семье Аверченко, потому что так и не выгнал нового работника, хотя тот в основном бездельничал, а если и брался за дело, то только для того, чтобы все испортить. Наконец, не в силах вынести мучений начальника, Аркадий бросил службу сам, но вернуться к прежней жизни не получилось. Одна из старших сестер вместе с мужем-инженером как раз уезжала в Донбасс, и юного лоботряса отправили с ними — его ждало место мелкого служащего в правлении рудника поселка Брянка.

ИЗ ГЛУБИНЫ ДОНБАССКИХ РУД

Брянский рудник стал первым серьезным испытанием для разгильдяя Аверченко. Работа у него была легкая, да и относился он к ней так же безответственно, как и к предыдущей. Но вот жизнь, точнее, прозябание в отвратительной беспросветной дыре среди беспробудного пьянства... Это годы спустя он мог со смехом вспоминать, как некий добрый молодец за бутылку водки съел на спор динамитный патрон, и товарищи всерьез боялись, что бедолага взорвется. А тогда Аркадию приходилось несладко, но все же повезло: год он продержался благодаря чувству юмора и поддержке сестры, а потом его контору перевели в Харьков.

Вернувшись к цивилизации, Аверченко вернул себе и благостное расположение духа, которому уже ничто не могло навредить. Ни несчастный случай, после которого он лишился глаза — точнее, глаз остался на месте, но перестал видеть и двигаться. Ни убийственный отзыв Максима Горького — мэтр, прочитав первые творения Аверченко, посоветовал ему навсегда оставить литературу... На все это Аркадий плевать хотел, переживал недолго и продолжал фланировать по Харькову так же беспечно, как раньше по Севастополю. 

Только развлечения у него теперь были другие. На смену подростковым “стряданиям” пришли вполне взрослые, хоть и быстротечные, романы (есть документы, подтверждающие существование некоего харьковчанина — внебрачного сына Аверченко); он уже не таскал с баштанов недозрелые арбузы, а рассылал по редакциям такие же недозрелые юмористические рассказы. Некоторые из них даже печатались, но Аркадию этого казалось мало, и он устроился редактором сатирического журнала “Штык” — после “Манифеста” 1905 года таких изданий расплодилось множество. “Свой” журнал Аверченко не только редактировал, но был там и главным автором, и художником-карикатуристом, и даже корректором. Наконец-то неисправимый лентяй нашел работу по вкусу! 

И насколько же она была интереснее, чем унылая служба в конторе — там Аркадий по-прежнему ничего не делал да еще и спорил с начальством, убедительно доказывая, что и не должен ничего делать. Впрочем, на службе его любили — за юмор, веселые розыгрыши и умение рассказывать анекдоты “в тему”. Именно поэтому уволили намного позже, чем он того заслуживал. Почти одновременно цензура закрыла “Штык”, Аверченко оказался без всяких средств к существованию, но унывать и не думал, напротив, решил, что самое время покорять новую вершину — Петербург.

ЧЕЛОВЕК НА СВОЕМ МЕСТЕ

Одиннадцати рублей, с которыми молодой юморист в начале 1908 года приехал завоевывать столицу, не могло хватить надолго. Работу требовалось найти с первой попытки, и Аркадий направился в редакцию, расположенную поближе к центру. Это оказался журнал “Стрекоза”, тот самый, где в марте 1880 года (за неделю до рождения Аверченко!) дебютировал Чехов. История повторилась и даже превзошла самое себя: Чехова в “Стрекозе” просто напечатали, а Аверченко еще и взяли на постоянную должность. Его первым заданием стала рецензия на какую-то театральную постановку. Из-за дождя новоиспеченный критик поленился выходить из дому, рецензию нахально выдумал, получил за нее гонорар, — а потом оказалось, что и спектакль, шедший на открытой сцене, не состоялся по причине того же дождя... 

За этот подвиг креативщики из “Стрекозы” произвели предприимчивого новичка в секретари редакции — и не ошиблись: именно на этом посту он сделал решающий вклад в развитие российской юмористики. Никаких особых усилий для этого не потребовалось — только личное обаяние и элементарный маркетинг. Аверченко, во-первых, сумел “затащить” в журнал многих талантливых авторов, а во-вторых, убедил руководство в лице издателя Корнфельда и редактора Радакова изменить название журнала, чтобы подчеркнуть обновление редакционного курса и привлечь читателей.

Новый еженедельник, названный “Сатириконом”, увидел свет первого апреля 1908 года, и редактировать его Корнфельд назначил уже Аверченко. И никто в “Сатириконе”, включая прежнего редактора, а собрались там сплошь профессионалы с именами, не возражал и не удивлялся! Наверное, это было одно из самых сенсационных покорений Петербурга: никому не известный провинциал без денег и связей всего за три месяца сотворил и возглавил журнал, ставший легендой... И значит, можно не сомневаться — был Аркадий Тимофеевич не только талантливым писателем, но и прирожденным руководителем. Причем таким, каких при нашем менталитете увидишь разве что в мыльной опере. Всегда спокойный и невозмутимый, он никогда не повышал голоса на сотрудников, не гнался за формальной дисциплиной, не навязывал своих идей и взглядов, готов был вникнуть в проблемы каждого — и в то же время ухитрялся держать в узде всю эту буйную компанию капризных и своенравных звезд и звездочек. Да еще и сам сиял в этом созвездии светилом первой величины.

СМЕХ ОЧИЩАЕТ НРАВЫ

Атмосфера в редакции “Сатирикона” тоже была уникальной — веселой, дружелюбной, безалаберной, но в то же время деловой и творческой. Новеллисты Аркадий Бухов и Тэффи (Надежда Бучинская), поэт Саша Черный, художники Алексей Радаков и Николай Ремизов — никого из них по отдельности нельзя было назвать образцом вежливости, уживчивости и толерантности, но объединившись во главе с Аверченко, они сливались в некий коллективный разум, общаться с которым было одно удовольствие, что и отмечали многочисленные авторы журнала, испытавшие на себе облагораживающее воздействие корпоративного духа сатириконцев. Всегда мрачный и одинокий Александр Грин часто захаживал в редакцию просто так — развеяться и повеселиться. Бунтарь Владимир Маяковский оставлял за порогом свой знаменитый эпатаж — шуметь шумел, но никаких “пощечин общественному вкусу” себе не позволял. С удовольствием писали в “Сатирикон” совсем уж не юмористы Куприн, Бунин, Мандельштам, Гумилев и многие другие литераторы, нимало не опасаясь, что причастность к “несерьезному” проекту повредит их славе.

Но при всем уважении к вышеупомянутым мастерам пера, “Сатирикон” увязывался в общественном сознании только с единственным и неповторимым Аркадием Аверченко. Под десятками псевдонимов он поставлял в журнал добрую половину материалов, отвечал в “Почтовом ящике” на письма читателей-графоманов (“Какая из моих вещей вам больше подойдет?” — “Пальто!”), придумывал подписи к карикатурам и, как никто, умел находить темы для шуток и приколов. Своим единственным близоруким глазом король смеха замечал смешное в самой что ни на есть обыденной жизни — и рассказывал о нем весело, просто и доступно, без навязчивого морализаторства и обличительного пафоса, словно беседуя с друзьями за обеденным столом. Кстати, за столом, да и вообще в компании, шутить ему приходилось изрядно — нельзя же было обмануть чаяния гостей, пришедших послушать экспромты “русского Марка Твена”. Но при этом — что в общем-то редкость для записного остряка — Аверченко никогда не опускался до пошлостей и чутко улавливал ситуации, когда юмор попросту неуместен.

Он шутил, как будто жил, и жил, как будто шутил, взирая на мир со спокойной иронией олимпийца и не придавая особого значения бушующим где-то глубоко внизу обывательским страстям. Для тех, кому такая позиция кажется чересчур эгоистичной, можно добавить, что к своим собственным неприятностям Аверченко относился точно так же, не принимая их к сердцу слишком близко и слишком долго. Ну а что до удовольствий, то кто их не любит! Но и самые приятные стороны бытия можно и должно вкушать в меру — и в этом он тоже преуспел, всю жизнь удерживаясь на тонкой грани: сибарит, но не лодырь, гурман, но не обжора, волокита, но не развратник...

КОДЕКС ВОЛОКИТЫ

Единственным, что выбивало из колеи всегда невозмутимого Аверченко, были попытки покуситься на его личную свободу. Домашний уют писателю обеспечивала заботливая горничная Надя, и непохоже, чтобы хоть раз в жизни его посещало желание создать семью и завести детей. Между тем вниманием женщин Аркадий Тимофеевич никогда не был обделен. Чтобы уверенно себя чувствовать на этом поприще, хватило бы одного остроумия, а он был еще и мужчина хоть куда — высокий (за метр девяносто), импозантный, очень даже симпатичный, и физический недостаток только придавал ему “интересности”. Опять же — всероссийская слава и материальная обеспеченность... Но для самого Аверченко все его мимолетные приключения оставались не более чем очередным источником удовольствий. Он даже составил своеобразный “кодекс волокиты”, что-то наподобие нынешних пособий по пикапу. Причем мудро не опубликовал его от первого лица, а вложил в уста одного из своих персонажей — мол, если кто-нибудь сдуру обидится, то это не ко мне...

Некоторых дам такие отношения, несомненно, устраивали, другие, ожидавшие от него решительных действий, страстей, “поступков” и тому подобного, оказывались разочарованными. И совсем незавидной представляется участь тех, кто имел бы несчастье полюбить всерьез. Остается только надеяться, что чаша сия миновала молодую питерскую актрису Александру Садовскую, Ксану — единственную возлюбленную редактора “Сатирикона”, о которой известно хоть что-нибудь.

Александра, тоже провинциалка, приехала в столицу почти одновременно с Аверченко, играла в труппе мужа-антрепренера, потом пустилась в свободное плавание, и к моменту встречи с Аркадием о ней уже много говорили в театральных кругах. Где-то в этих кругах они и познакомились: оказались случайными попутчиками, по дороге разговорились, “и все заверте...” Впрочем, как оно там было на самом деле, не знает никто — перипетии их романа почерпнуты здесь в основном из рассказа самого Аверченко “Бритва в киселе”, за достоверность которого ручаться невозможно. Но мемуары современников подтверждают, что внешне все происходило в точности по канонам закулисной жизни: писатель и актриса кутили по ресторанам, вместе ездили на гастроли (Аверченко читал со сцены свои рассказы и обычно срывал овации, хотя чтецом был прескверным), жили в одном гостиничном номере, он посвящал ей свои сборники и пьесы... Эта идиллия продолжалась года три, а потом неожиданно прекратилась.

Вполне возможно, что Ксане попросту надоели нескончаемые побочные увлечения Аркадия (однажды, пойманный на горячем, он хладнокровно представил свою пассию антрепренершей, с которой якобы договаривался о гастролях). Если же верить “Бритве в киселе”, случился типичный конфликт характеров: энергичная и волевая дама сочла мужчину “размазней” и собралась навсегда прибрать к рукам. Что ж, он с готовностью одобрял ее планы, поддакивал матримониальным фантазиям, раз за разом обещал назначить день свадьбы — однако дальше разговоров так и не двинулся. Пассивное, но действенное сопротивление! И конец логичен: ведь самая острая бритва не в состоянии одолеть толщу киселя, который разрезать вроде и легко, но разрез тут же бесследно затягивается... 

Александра Садовская осталась в СССР и не покидала театральных подмостков до глубокой старости. О своей дореволюционной жизни она изредка рассказывала, но имени Аверченко не упоминала никогда. Конечно, признаваться в связях с “белогвардейцем” было опасно, но, думается, дело не только в этом...

КТО СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ

Империя “Сатирикона” просуществовала десять лет, пережив за это время все то, что обычно переживают империи: расцвет, революционные потрясения, упадок и крах. В 1913 году здоровый дотоле смех сатириконцев был прерван болезненным кашлем безобразного скандала. Ведущие авторы разругались с издателем, и было из-за чего: контракт предусматривал, что при достаточно высоких тиражах они получат долю в предприятии, договорной отметки журнал давно достиг, но Корнфельд жульнически скрыл сей факт от сотрудников. Аверченко и его друзьям ничего не оставалось, как основать “Новый Сатирикон” — и они справились, хотя начинать пришлось практически на пустом месте. Некоторое время два “Сатирикона” конкурировали между собой, но, так как лучшие силы ушли с Аверченко, исход борьбы был предрешен. 

“Новый Сатирикон”, отличавшийся от старого только обложкой и адресом редакции, мог веселить публику еще долгие годы, если бы не война. На фоне всеобщего патриотического подъема занимать прежнюю отстраненную позицию уже не получалось, да и цензура, с которой сатириконцы раньше успешно боролись, теперь озверела не на шутку. Приобретя неизбежный в таких случаях идеологический подтекст, фирменный юмор “Сатирикона” поблек — писать в новом ключе Аверченко и Ко не привыкли, а вздумай они шутить по-старому, их бы не поняли... 

Но это были еще цветочки по сравнению с “великим и страшным” восемнадцатым годом. Большевики поначалу не трогали сатириконцев — все-таки критики старого режима, стало быть, потенциальные союзники... Но отважные юмористы поспешили опровергнуть это заблуждение, напечатав к столетию Карла Маркса его портрет с подписью “Родился в Германии. Похоронен в России”. В августе 1918 года журнал закрыли, и Аверченко едва успел скрыться из Петрограда до того, как к нему пришли с обыском.

Он бежал все дальше и дальше на юг, надеясь, что это ненадолго, что злодеев вот-вот прогонят и вернутся прежние времена, когда можно было шутить, не опасаясь за свою жизнь. Вскоре привычный мир съежился до размеров врангелевского Крыма, но Аверченко и тут оказался в выигрыше — в отличие от прочих беглецов он просто-напросто вернулся домой... В родном Севастополе писатель задержался на целых полтора года, правда, уже прекрасно понимал, что это всего лишь временный подарок судьбы. Здесь он и сжег все мосты, выпустив “Дюжину ножей в спину революции” — свой самый знаменитый и самый злой сборник памфлетов на большевизм. Теперь о возвращении не могло быть и речи, хотя Ленин, один из “героев” книги, отозвался о ней вполне одобрительно. “Вы знаете, что Ленин похвалил вашу книгу?” — спросили у Аверченко журналисты. “Знаю, — ответил он. — И уже основал общество защиты писателей от ласкового обращения...”

КОРОЛЬ УХОДИТ

В ноябре 1920 года великий юморист покинул страну, в которой, как он считал, не осталось больше ничего веселого. Это, конечно, было не так: зерна смеха, щедро посеянные его журналом, дали всходы уже в ближайшие несколько лет. Вся славная советская сатира выросла из “Сатирикона”. А из чего же еще! Аверченко можно было сколько угодно объявлять “контрой” и обрекать на забвение, но бессмертный дух его фельетонов все равно неуловимо ощущался в книгах Ильфа и Петрова, Зощенко, Булгакова...

Новая возлюбленная  всячески опекала его и, похоже, утомила своей страстью

За границей — в Константинополе, Ревеле, Праге — Аверченко отнюдь не впал в отчаяние и нужду, как многие эмигранты, ностальгировать тоже не спешил, а легко наладил творческую жизнь, немногим уступавшую прежней. “Сатирикон” было уже не воскресить, но его создатель писал так же много и так же смешно, как раньше, рассказы его издавались и пьесы ставились по всей Европе. Пражане обожали его, как когда-то петербуржцы. Новая “постоянная” возлюбленная актриса Раиса Раич не пыталась его переделать, как Александра, а наоборот, всячески расхваливала, опекала и... похоже, утомила своей страстью до крайности. Словом, как и прежде, никаких забот... 

В сорок четыре года жаловаться ему было совершенно не на что — разве что на здоровье, но к этой стороне бытия жизнелюбивый король смеха относился еще несерьезнее, чем ко всему остальному. С детства преследуемый разнообразными болезнями, он привык не придавать значения недомоганию — а тут, подумаешь, легкие боли в груди и непродолжительные приступы удушья... Затем пришлось заменить протезом воспалившийся “нерабочий” глаз — ну и что, все равно от него никакого толку... Лишь оказавшись на больничной койке с тремя смертельными диагнозами, Аверченко поверил, что умирает. И тогда он начал... шутить. Он шутил почти непрерывно, прогоняя скорбь друзей, веселя врачей и сиделок. Анекдоты, замыслы рассказов, комические случаи из жизни — король все смешил и смешил, как будто не мог надышаться. 

И умер с улыбкой на устах, как и подобает истинному воину Света. 

Поделись с подружками :