Зинаида Серебрякова - по ту сторону зеркала

Поделись с подружками :
Работы художницы Зинаиды СЕРЕБРЯКОВОЙ современники называли солнечными, радостными, говорили, что так почувствовать и запечатлеть на холсте истинную суть человека может только она. Но о том, что творилось в ее душе, знали только близкие.
Улыбка судьбы
Настоящий путь никогда не бывает движением по прямой.
Макс Фрай

...Шел 1910 год. На очередной зимней выставке “Союза русских художников” собрался цвет обеих столиц: изысканная публика спешила посмотреть на новые работы признанных мастеров — Валентина Серова, Кузьмы Петрова-Водкина, Федора Малявина, Александра Головина. “Союз торжествует. И публика валом валит, и чуть не вся выставка распродана, а завтра новый вернисаж”, — писали в газетах. Посетители, привычно восхищаясь произведениями корифеев, обсуждали особенности их стиля, глубину замысла и прочие художественные тонкости в изображении пейзажей и бытовых сцен, переходя от одного холста к другому. И вдруг замирали, встретившись взглядом с чистым взором девушки, глядящей с портрета, исполненного в новой, незнакомой им живописной манере. Как будто и не на картину вовсе смотрели — на нее саму, отраженную в зеркале. Ниже стояла подпись: “За туалетом. Автопортрет”. И имя автора: “Зинаида Серебрякова”. Кто-то из гостей, вероятно, и раньше видел ее работы, большинство же с удивлением открывали для себя творчество молодой художницы. Коллеги-живописцы — одни с искренним восхищением, другие с завистью — любовались картиной Зиночки, или Зики. Так называли в кругу близких двадцатишестилетнюю племянницу известного живописца, талантливого искусствоведа и одного из идеологов художественного объединения “Мир искусства” Александра Бенуа. “Автопортрет у зеркала — очень милая свежая вещь”, — сказал Зине всегда сдержанный и немного угрюмый Серов, но для нее эти слова значили больше, чем самый велеречивый дифирамб, произнесенный другим человеком. Говорят, именно он настоятельно рекомендовал Совету Третьяковской галереи приобрести портрет в коллекцию музея. Правда, о других работах отозвался не так лестно. Зато любимый дядюшка Шура на похвалы не поскупился: разгромив в своей статье, которая была опубликована той же зимой, “отцветшие, засохшие, запыленные “старые школы”, о Зинаидиной написал: “Жила молодая женщина в глубокой деревенской глуши... и не было ей другой радости, другого эстетического наслаждения в зимние дни, отрывавшие ее от всего мира, как видеть свое молодое веселое лицо в зеркале, как видеть игру своих обнаженных рук с гребнем... Как само лицо, так и все в этой картине юно и свежо... Здесь полная непосредственность и простота: истинный художественный темперамент, что-то звонкое, молодое, смеющееся, солнечное и ясное, что-то абсолютно художественное...” Зная его искренность и беспристрастность, никто из современников не упрекнул Бенуа в благосклонности, основанной исключительно на родственных отношениях. Приятно удивленная успехом, окрыленная признанием и просто непостижимым счастьем бытия, молодости и любви, девушка возвращалась домой — туда, где ее ждали родные — мама, дети, а возможно, весточка от обожаемого мужа Бореньки. Она верила, что это удивительное состояние блаженства и покоя будет длиться вечно. Увы, сказка оказалась недолгой: заглянув в зазеркалье, она будто качнула чашу весов, нарушив зыбкое благополучие. Вероятно, неслучайно с незапамятных времен считалось: отражения в зеркалах каким-то мистическим образом связаны с потусторонним миром, который стремится вмешаться в земную жизнь...


Отражение первое: Начало
Истинное призвание каждого состоит только в одном — прийти к самому себе, найти собственную, а не любимую судьбу и отдаться ей внутренне, безраздельно и непоколебимо.
Герман Гессе

С тех пор прошло много лет, принесших горечь утрат и разочарований, заставивших пройти через непростые испытания. В редкие минуты затишья, когда ей казалось, что судьба лишь готовится нанести очередной удар, Зинаида вспоминала события того радостного года и оттаивала душой, переносясь в прошлое, которое сохранилось в ее письмах и дневниках. И теперь, перечитывая записи полувековой давности, в сознании, как в волшебном фильме, возникали картины беззаботного детства и юности, тревожной революционной поры, выпавшей на время молодости и расцвета, десятков лет, проведенных в эмиграции. Но о грустном думать не хотелось — его и так отпущено было сторицей. И она отгоняла от себя печальные мысли, вглядываясь в светлую даль.

“Дорогая мамуля, как здесь чудно и хорошо. Вчера мы сорвали первую зацветшую ветку вишни и черемухи, а скоро весь сад будет белый и душистый; за эту ночь (шел теплый дождичек) весь сад оделся в зелень, все луга усеяны цветами, а поля ярко-зеленые, всходы чудные. По вечерам мы ходим со Щегловыми в конец сада слушать соловьев, которые заливаются в обоих садах...” — писала она Екатерине Николаевне, приходившейся родной сестрой Александру Бенуа. К слову, именно мать, верная подруга, советчик и единственный преданный друг, стала поверенной первых Зиночкиных секретов, делила девичьи радости, помогала пережить невзгоды. Младшая из шести детей в их дружной семье, Зина всегда была “при маме”: привыкла засыпать, убаюканная ее удивительным голосом после дня, проведенного за мольбертом в саду усадьбы. Или в просторном петербургском доме дедушки Николая Леонтьевича Бенуа, профессора, председателя Петербургского общества архитекторов. И лишь повзрослев, поняла, как непросто было маме, оставшейся вдовой с шестью детьми... Правда, о своих переживаниях Екатерина предпочитала не говорить. Зато не молчал дядя Шура, который позже не раз признавался, что недолюбливал своего “французского зятя” за непростой характер и “сложность натуры”. Об этом без лишних сантиментов написал в книге “Мои воспоминания”. “Сестра вышла замуж по любви за молодого, талантливейшего и вскоре ставшего знаменитым скульптора Евгения Александровича Лансере, и этот роман Кати и Жени, начавшийся летом 1874 года, продолжался до самой гробовой доски Жени, что случилось в феврале 1886 года. Катя, которой в момент смерти мужа было всего 36 лет и которая по-прежнему была прелестной, осталась верной ему до конца своей жизни. Она отвергла несколько предложений”, — рассказал Бенуа. А мама поведала историю их рода: так Зина узнала, что ее отец был внуком француза, оставшегося в России после похода 1812 года, и балтийской немки баронессы Таубе. Фамилия ее предков Бенуа — тоже родом из Франции, из провинции Бри, местечка Сент-Уэн, находящегося неподалеку от Парижа. Зинаида с детства привыкла к тому, что в семье все были заняты творчеством — рисовали, лепили, создавали скульптурные композиции. Нередко дети в сопровождении взрослых целые дни проводили в музеях, а вечерами слушали разговоры деда, матери и их именитых гостей об итальянском и фламандском методах письма масляной краской и акварельной технике “а-ля прима”. Потому не удивительно, что все Лансере с малых лет учились рисовать — это было так же естественно, как слышать или дышать.

“Ох, неужели Зиночке передался непростой характер Евгения”, — вздыхала мама. А дядя Шура все так же бесстрастно отмечал: “Росла Зина болезненным и довольно нелюдимым ребенком, в чем напоминала отца и вовсе не напоминала матери, ни братьев и сестер, которые все отличались веселым и общительным нравом”. Но при этом утверждал, что именно она “оказалась обладательницей совершенно исключительного дара”. Девочку трудно было застать за игрой с братьями и сестрами, зато с кистью и карандашом она не расставалась.

Когда дети повзрослели, Екатерина Николаевна решилась возобновить поездки в любимое всеми Нескучное — родовое имение семьи отца, расположенное на границе Курской и Харьковской губерний, где семья проводила лето и где 30 ноября (12 декабря по новому стилю) 1884 года Зиночка появилась на свет. Здесь же, на фоне цветущих садов (они так прекрасны весной!) и бескрайних полей (в них можно бродить часами!) она впервые узнала, как замирает сердце, когда рядом человек, ради которого хочется жить и умереть.

Отражение второе: Борис

Если любовь не может защитить от смерти, то, по крайней мере, примиряет с жизнью.
Генрик Сенкевич

“Для меня всегда казалось, что быть любимой и быть влюбленной — это счастье, я была всегда, как в чаду, не замечая жизни вокруг, и была счастлива, хотя и тогда знала и печаль и слезы. Так грустно сознавать, что жизнь уже позади, что время бежит, и ничего больше, кроме одиночества, старости и тоски впереди нет, а в душе еще столько нежности, чувства”, — говорила Зинаида Серебрякова годы спустя. Но тогда все только начиналось — и было бесконечно счастливым. Даже споры с родными, наконец разглядевшими за безобидной детской симпатией, всегда существовавшей между Зиночкой Лансере и ее кузеном Борей Серебряковым, настоящие чувства. Ни увещевания доброй мамы, ни доводы знакомых не заставили влюбленных расстаться: добившись разрешения, они обвенчались 9 сентября 1905 года в церкви в Нескучном. А вскоре Зинаида в сопровождении матери отправилась в Париж — учиться в Академии Гранд Шомьер. Борис, студент Петербургского института инженеров путей сообщения, ехать с ними не мог: на семейном совете решено было, что он присоединится позже. Чтобы время ожидания не было мучительно долгим, она проводила за работой дни и ночи. Иногда шла в музей — почерпнуть вдохновение от картин обожаемых мастеров Огюста Ренуара и Эдгара Дега. Через некоторое время приехал Боря, и жизнь снова заиграла всеми красками. В следующем году у Серебряковых родился сын Женечка, а через год появился Саша: “Мальчик маленький, черненький и страшно худенький, 7 фунтов весу на второй день. Кормили 3 дня из рожка водой с молоком”, — записывала она в дневнике. В 1912-м Бог подарил Таню, а в 1913-м — Катю. Зинаида, в отличие от матери, которая в юности успешно занималась графикой, не отказалась от живописи: ведь любить, жить, рисовать — эти понятия были для нее неотделимы. “Разве можно запретить себе мечтать, наслаждаться красотой мира, радоваться солнцу?” — думала она, отправляясь в поле на этюды. “Холст для живописи масляными красками должен быть клеевым, а не масляным, как это делается теперь. Клей всего лучше взять казеиновый...” — записывала в том же дневнике секреты, припасенные для творческой лаборатории. Но тут же появлялись другие, разрывающие душу строки: “Где Борис? Что с ним?” Ведь знала, знала, выходя замуж, что любимый так же, как она, одержим страстью создавать — увы, не в живописи: он всегда хотел работать на строительстве дорог в Сибири, где проводил немало времени. Иногда они не виделись по полгода. В один из таких периодов и появился ее знаменитый автопортрет “За туалетом”. “Мой муж Борис Анатольевич был в командировке для исследования северной области Сибири, в тайге. Я решила дождаться его возвращения, чтобы вместе вернуться в Петербург. Зима этого года наступила ранняя, все было занесено снегом — наш сад, поля вокруг — всюду сугробы, выйти нельзя, но в доме на хуторе тепло и уютно. Я начала рисовать себя в зеркале и забавлялась, изображая всякую мелочь... В начале декабря мой брат Евгений Евгеньевич написал мне, что выставка “Мир искусства” откроется в начале 1910 года и надо, чтобы я выставила что-нибудь. Вот я и послала мой “Автопортрет”, — рассказывала она.

Но время шло. За год до революции Серебрякова сообщала Борису: “Как странно, но мне смертельно томительно и нет времени читать и остаться одной... А мне бы хотелось слушать про путешествия, про Персию, Турцию, Индию. Боже, сколько интереснейших вещей на свете, а я ничего, ничего не знаю. Как я понимаю твою тоску в Питере, желание уехать в Сибирь...” А уже осенью 1917-го не находила себе места, переживая о судьбе мужа, затерявшегося на безбрежных просторах родины: “Я здесь в безумном беспокойстве — два месяца не имею ни строчки от Бори, это так страшно, что я с ума схожу. Меня это так волнует, что не могу совсем рисовать и ночи не сплю совсем. Главное, это то, что не знаю, ехать ли мне самой в Оренбург, там ли еще Боря. Ехать, конечно, страшно, потому что четыре пересадки. Но если долго еще не получу ответа на телеграммы, то поеду”. Тревожно и неуютно стало в Нескучном, которое из милого и беспечного превратилось в чужое и враждебное. Оказалось, неслучайно: вскоре пришло известие о том, что усадьбу сожгли крестьяне: в огне погибла библиотека и множество ее картин.

Но не зря говорят, что беда не приходит одна. Прошла первая страшная революционная волна, Серебряковы учились выживать в новых условиях. В марте 1919 года Борис сообщил ей, что сможет ненадолго вырваться в Москву. И Зинаида, оставив детей на попечение мамы, отправилась к нему. Потом вместе приехали в Харьков, где временно обосновалась семья. Как она мечтала никогда больше не разлучаться! Но Борис — как солдат на посту — не принадлежал себе и вынужден был вернуться на службу. Позже, восстанавливая подробности тех безумных дней, она вспоминала, как неожиданно он сообщил о своем возвращении: в дороге вдруг прихватило сердце. Добираясь, пересел в военный поезд. Кто мог предположить, что именно там он заразится сыпным тифом и умрет несколько дней спустя на глазах у растерянной Зины и рыдающих детей?! Как ей хотелось вычеркнуть из календаря этот страшный день — 22 марта...

Отражение третье: Париж
Жизнь подобна карточной игре, в которую ты играешь, не зная правил.
Петр Капица

“Все кончено. Только бы не вспоминать беспрестанно прошлое, не переживать снова и снова то, что нельзя вернуть”, — думала она в отчаянии. Но рядом всегда были дети, которые ждали любви и тепла, ради них надо было трудиться — и возвращаться из тумана небытия к действительности. “Мы живем, все время мечтая куда-то уехать, переменить безумно нелепую теперешнюю жизнь, ведь мамочка, дети и я весь день суетимся, работаем (стираем, моем полы, готовим) и не делаем того, что делали всю прежнюю жизнь, — я не рисую, дети не учатся, бабушка не отдыхает ни секунды. И все худеет и бледнеет. Дядя Шура прислал нам из Питера деньги за какие-то проданные мои этюды. И это хватит на месяц только впроголодь. До сих пор питались пшеном из Нескучного (привезли еще осенью). Беру на дом рисовать таблицы для археологического музея, рисую допотопные черепа, мозги, кости...” — не жаловалась, просто констатировала Зинаида в одном из писем. В декабре 1920-го она вернулась в Петроград, в квартиру деда, где теперь, кроме них, законных хозяев, жили подселенные с целью “уплотнения” чужие люди. Правда, Серебряковым повезло: их соседями оказались не “новые хозяева”, а артисты театра МХАТ. Именно тогда появился целый цикл — очаровательные девушки в балетных пачках, как нежный цветок, выросший на пепелище. Но тогда же возникла другая — “Карточный дом”. Она бралась за любую работу, которая могла принести хотя бы небольшие средства. Пробовала даже рисовать портреты рабочих-революционеров. Но Муза не терпит насилия: всегда послушная кисть в такие моменты ей не подчинялась. Потому художница с радостью приняла предложение отправить картины на большую американскую выставку. Две из них были проданы.

Успех подарил надежду, а с ней пришло решение: на вырученные деньги ехать в Париж — вдруг там, в относительном спокойствии и благополучии, удастся найти работу. Уезжая, прощалась с родными, обещая детям и маме: “Скоро вернусь”. На дворе стоял август 1924 года. Дочь Татьяна впоследствии писала: “Я сорвалась, помчалась бегом на трамвай и добежала до пристани, когда пароход уже начал отчаливать и мама была недосягаема. Я чуть не упала в воду, меня подхватили знакомые. Мама считала, что уезжает на время, но отчаяние мое было безгранично, я будто чувствовала, что надолго, на десятилетия расстаюсь с матерью”. Отправляясь во французскую столицу, Серебрякова не знала, что покидает страну детства навсегда. В 1925-м друзьям удалось добиться разрешения на выезд к ней сына Саши, немного позже приехала младшая, Катюша. Со старшей дочерью Таней Серебрякова встретилась лишь через тридцать шесть лет, когда та навестила ее в Париже. Свою маму, ангела-хранителя, с которой до тех пор не расставалась надолго, Зинаида больше не видела. “Твое письмо о бабулиной болезни ужасно встревожило нас. Надеюсь, что ты, Таточка, не оставляешь драгоценную одну и сделаешь перерыв в своем учении — поухаживай, молю тебя!” — заклинала дочь в письме, отправленном 6 марта, не зная: Екатерины Николаевны больше нет.

Особенно огорчало то, что цель, ради которой она столько страдала сама и заставляла страдать дорогих людей, так и не была достигнута: заказов оказалось слишком мало, картины не продавались. Тем не менее все заработанные средства отправляла на родину. Позволить себе роскошь творить так, как хочется, тоже не могла. “Если сравнивать настоящее время, беспомощное (во всем) в искусстве, с прежними веками, то ведь все никуда не годится, а все-таки мы продолжаем рисовать...” — рассуждала она о современном искусстве. А в минуты, когда становилось особенно горько, писала в отчаянии: “Кляну свои папки, свое несчастное художество, так мало мне пригодное, чтобы сделать вас счастливыми”. Она не раз собиралась вернуться домой, но обстоятельства были против. Очередную попытку оборвала война. А после ее окончания уже не решилась: выросли дети Саша и Катя, состоялись в профессии. Уехать теперь — означало оставить их, возможно, навсегда: ведь многие говорили, что из Страны Советов так просто не вырваться. Да и как сложится ее жизнь на родине, которая за полвека изменилась до неузнаваемости, тоже неизвестно. Из писем Зинаида знала: Таня и Женя, как и младшие, пошли по ее стопам. И с замиранием сердца ждала встречи с Танюшей, когда пришло известие, что дочь собирается в Париж. Волновалась и Татьяна: “Мама никогда не любила сниматься, и я не представляла себе, как она теперь выглядит, и была обрадована, увидев, что она до странности мало изменилась. Та же челка, тот же черный бантик сзади, и кофта с юбкой, и синий халат, и руки, от которых шел какой-то знакомый с детства запах масляных красок”, — рассказывала после. Оказалось, в Советском Союзе Серебрякову не забыли: Татьяне поручили организовать выставку Зинаиды Евгеньевны в Москве. Увы, на подготовку понадобилось целых пять лет. Но художница впервые за долгие годы была по-настоящему счастлива: ее картины вернулись на родину, протянув тонкую ниточку связи.

P. S. Замуж Зинаида Серебрякова больше не вышла: повторив судьбу матери, до конца дней была верна человеку, которого однажды поклялась любить. Незадолго до смерти она писала дочери: “Не поверишь, что прошло уже больше четверти века без него!” Четыре портрета мужа, которые она написала, и сейчас хранятся в личных собраниях Серебряковых, музеях Москвы и Новосибирска.

Поделись с подружками :