Опасные связи

Поделись с подружками :
Константин Сомов
Дама в голубом (Портрет художницы
Е. М. Мартыновой)

1897–1900 гг.
Государственная Третьяковская галерея,
Москва
Когда в богемных салонах Петербурга начала XX века заходила речь о Елизавете Мартыновой, их завсегдатаи понимающе кивали: “Это та самая художница с портрета Константина Сомова”. Как оказалось, лишь благодаря ему имя “Дамы в голубом” осталось в истории живописи: работы Елизаветы Михайловны не сохранились. А для Константина Сомова картина стала одной из немногих романтических, ведь впоследствии о нем говорили как о первом русском художнике, который ввел “шокирующе-откровенную эротику” в отечественное искусство.

Что привлекало талантливых современников к Лизе Мартыновой? Возможно, классическая красота? По крайней мере, именно так считали художники Филипп Малявин, Лев Бакст и Осип Браз, запечатлевшие изящную девушку с васильковыми глазами. Правда, ее соученица Анна Остроумова-Лебедева уверяла, будто Елизавета, которую обычно изображали высокой стройной красавицей, была маленького роста. Вероятно, Мартынова обладала недюжинными способностями, ведь в числе немногих женщин стала студенткой Петербургской Академии Художеств. По воспоминаниям родных и знакомых, она была натурой эмоциональной, гордой, легкоранимой, искренне верила в свое высокое предназначение и мечтала о славе. А друзья-художники во главе с однокурсником Сомовым всячески поддерживали девушку, привыкшую быть в центре внимания кружка академической молодежи.

В один из летних дней 1897 года Константин Сомов начал писать ее портрет. В отличие от своей модели, веселой и жизнерадостной, он всегда был замкнут и сторонился шумных собраний. “О, как не весел этот галантный Сомов!” — восклицал поэт Михаил Кузьмин. “От его искусства поднимается острый запах осыпающихся роз и тления”, — язвительно отмечал критик Сергей Эрнст. Другие говорили, что Костя “задержался в прошлом веке”, рисуя дам в кринолинах и любезных кавалеров. Наверное, поэтому и Елизавету увидел именно такой: в старинном платье с тончайшим кружевом, на фоне вымышленного пейзажа, в манерной позе с книгой в руке. Пожалуй, единственное, в чем мастер не пытался изменить действительность, — ее облик: сдвинутые брови, с невыразимой печалью?синие глаза... А ведь многим была знакома совершенно другая Лиза. Недаром ее подруга, увидев картину, недоумевала: “Что сделал художник с этим лицом, с этими, когда-то сияющими торжеством, глазами? Как сумел вытащить на свет глубоко запрятанную боль и печаль, горечь неудовлетворенности? Как сумел передать это нежное и вместе с тем болезненное выражение губ и глаз?” И только самые близкие знали: в то время Мартынова уже была неизлечимо больна чахоткой, и даже ее отец, доктор медицины, оказался бессилен помочь. Знал об этом и Сомов, который вынужден был прервать работу на долгих три года, когда Елизавета Михайловна уезжала лечиться за границу. В 1900-м полотно впервые появилось на выставке общества “Мир искусства” под названием “Портрет дамы в старинном платье” и сразу привлекло внимание членов Совета Третьяковской галереи.

Когда несколько лет спустя “Даму” решено было приобрести для коллекции музея, Лиза неожиданно запротестовала и дала согласие лишь после долгих уговоров. А вскоре ее не стало: Елизавета Михайловна Мартынова умерла в тридцать семь, в разгар революционных событий 1905 года. Ее заветная мечта сбылась лишь наполовину: она действительно прославилась, но только как модель. Однако именно “Даму в голубом” критики назвали “символом эпохи Серебряного века” и лучшим из всего, что создал Сомов. Но главное — Мартынова оказалась единственной женщиной, к которой, как считали, был неравнодушен Константин Андреевич. Ведь ни для кого не было секретом, что героями “романов”, а заодно и “музами” живописца всегда становились исключительно мужчины. Одним из них оказался некий Мефодий Лукьянов, или Миф: с ним Константин Сомов прожил в “браке” целых 22 года, сделав немало портретов любимого. По роковой случайности, Мефодий тоже умер от чахотки, оставив друга, который всю жизнь больше всего страшился потери близких, в полном одиночестве. “Смерть — вот чего боится Сомов, откуда его насмешка и отчаяние и опустошенный блеск”, — подметил все тот же Михаил Кузьмин еще в годы их молодости. Теперь, когда самому художнику исполнилось шестьдесят три, это чувство особенно обострилось.

В ответ же на упреки и непонимание тех, кто считал, что он несправедлив к дамам, создавая весьма ироничные изображения красавиц, Сомов написал однажды: “Женщины на моих картинах томятся, выражение любви на их лицах, грусть или похотливость — отражение меня самого, моей души... А их ломаные позы, нарочное их уродство — насмешка над самим собой и в то же время над противной моему существу вечной женственностью. Это протест, досада, что я сам во многом такой, как они...”
Прошли десятилетия после ухода Константина Сомова из жизни, и только тогда были опубликованы его дневники. Одни, читая откровения эпатажного гения, брезгливо морщились, другие философски замечали: “Победителей не судят”. Но никто не спорил, что он завоевал право на свое место в искусстве. 

Поделись с подружками :