Ты меня никогда не забудешь...

Поделись с подружками :
Когда в июле 1981 года на сцене Московского государственного театра “Ленком” состоялась премьера рок-оперы “Юнона и Авось”, переполненный зал стоя приветствовал авторов — композитора Алексея Рыбникова, поэта Андрея Вознесенского — и исполнителей.
Грандиозное действо, которое в течение нескольких часов, затаив дыхание, смотрели десятки восхищенных зрителей, произвело эффект взорвавшейся бомбы! Еще бы: ведь слухи о подготовке беспрецедентной по тем временам постановки будоражили театралов задолго до того, как на афишах, расклеенных по всему городу, появились имена актеров Николая Караченцова, Елены Шаниной, Александра Абдулова. Рассказывали, что драматические артисты брали уроки вокала у лучших консерваторских педагогов. Кроме того, для музыкального спектакля в штат были приглашены группа “Рок-Ателье”, а в качестве балетмейстера — Владимир Васильев из Большого театра. Западная пресса, приподняв “железный занавес”, с удовольствием сообщала о “великом переломе” в Советском Союзе :  о триумфе хард-рока у стен Кремля, развевающемся на сцене “Ленкома” Андреевском флаге и потрясающем авангардизме. Старания труппы не прошли даром: двадцать шесть лет рок-опера идет с неизменным аншлагом.

Но у этого спектакля еще одна миссия — историческая. До того как он появился на свет, немногие знали имя Николая Резанова. И тем более вряд ли сказали бы, чем он прославился. Да и был ли такой человек? Возможно, повесть о страстной любви русского графа и испанки Кончиты де Аргуэльо — всего лишь плод поэтического воображения авторов... Хотя сегодня факт существования героев уже не вызывает сомнений ученых, еще долго не смолкнут споры о достоверности этой легенды. Из исторических документов, сохранившихся до наших дней, доподлинно известно лишь одно: государственный деятель, один из учредителей Российско-Американской компании граф Николай Петрович Резанов был далек от романтики, жертвуя собой во имя Отечества. И, конечно, не мог предположить, что останется в памяти потомков только благодаря любовной интриге, которая для юной красавицы стала роковой.


Превратности судьбы
Ты меня на рассвете разбудишь,
Проводить необутая выйдешь,
Ты меня никогда не забудешь,
Ты меня никогда не увидишь.
Андрей Вознесенский

Весна в Петербурге 1794 года выдалась ранней: еще в конце марта начал сходить снег с окрестных полей и побежали ручьи. Глядя сквозь занавешенное окно на солнечный луч, робко выглянувший из-за туч, Николай с досадой думал о том, как несправедлива жизнь. Кому как нe ему, выросшему в небогатой дворянской семье, вынужденному пробивать себе дорогу в высший свет, полагаясь исключительно на свой талант, ум и незаурядные способности к иностранным языкам, знать все тяготы пути наверх! Откинувшись на бархатное сиденье, он поднял воротник, плотнее запахнул полы длинной шубы и закрыл глаза. О чем еще мог размышлять честолюбивый молодой человек, все лучшие годы которого прошли на службе. Поступив в четырнадцать по настоянию отца в артиллерию, несколько лет спустя он уже был переведен в лейб-гвардию Измайловского полка, а позже удостоен чести отвечать за охрану самой государыни Екатерины II во время ее поездки в Крым в 1780-м. 

Но военная слава не прельстила подающего надежды юношу: свое будущее он связывал с должностью видного государственного чиновника. “Только Богу известно, чего стоило мне добиться места в палате гражданского суда! А ведь для этого пришлось пять лет провести в Пскове, вдали от родного Петербурга. Но разве можно было поступить иначе, когда от меня зависела судьба матери, сестры и двух братьев?” — рассуждал Николай, перебирая в памяти события тех невеселых дней. И мог ли рассчитывать на большее человек, отец которого в это время находился в Иркутске (где много лет исполнял обязанности председателя губернского суда) под следствием за растрату? Со временем Петра Резанова оправдали, а Николай, всегда выделявшийся на фоне канцелярской братии военной выправкой, отличным образованием и особыми талантами, сумел, наконец, вернуться в Северную Пальмиру да еще получить должность управляющего канцелярии при Екатерине II. Иногда ему даже приходилось выполнять личные поручения императрицы, которая не преминула отметить своим вниманием молодого графа. Через некоторое время он уже входил в штат нового фаворита государыни Платона Зубова. “Если бы я был тогда хоть немного более осмотрительным! — с досадой подумал Николай. — Кто знал, что мое рвение будет так жестоко наказано” Oн болезненно поморщился, разминая затекшие ноги. С того момента, как сегодня утром Николай Резанов выехал из ворот своего дома на набережной, прошел не один час, а карета все тряслась по ухабам окрестных селений, и не было этой дороге ни конца ни края. “Сибирь, — ворчал про себя путешественник, — как ссыльный по этапу. И за что? Неужто правда все то, что говорил давеча князь N: будто Зубов, опасаясь замены себя в должности фаворита государыни молодым конкурентом, под благовидным предлогом избавился от меня, отправив в Иркутск инспектировать деятельность компании купца Григория Шелeхова. А ведь все только начиналось...”

В этих мыслях проходили дни, тянувшиеся серой вереницей один за другим: Николай старался не обращать внимание на унылый пейзаж за окнами, убогость постоялых дворов и на то, что из едва начавшейся долгожданной весны он снова попадет в холодную зиму. Наверное, именно поэтому безразлично принял известие, что уже нынешним вечером прибудет на место. “Иркутск так Иркутск, — равнодушно отметил он. — Здесь прошло мое детство. Возможно, тогда, четверть века назад, мой отец, везя семью из обжитого петербургского дома в этот забытый Богом край, тоже горевал о превратностях судьбы. Как знать... А ведь мне уже тридцать лет, и я еще не женат”.

“Любовь моя, Анна”
Заслонивши тебя от простуды,
Я подумаю: Боже Всевышний!
Я тебя никогда не забуду,
Я тебя никогда не увижу.
Андрей Вознесенский

Вероятно, Господь услышал его молитвы, а может, просто судьба решила подбодрить молодого графа. Потому что уже с первых минут общения с купцом Григорием Ивановичем Шелеховым Резанов понял, что перед ним человек незаурядный. Сидя долгими вечерами в просторном, теплом доме Шелеховых, Николай с восторгом и удивлением слушал рассказы Григория Ивановича о его невероятных путешествиях и фантастических планах. “Когда первые российские землепроходцы открыли Аляску и Алеутские острова, многие купцы устремились туда, — звучал его низкий, рокочущий голос. — Заселяли земли беспорядочно, все действовали на свой страх и риск, боясь конкуренции. Не избежали конфликтов с тамошним населением, которое осложняло и без того рискованный промысел. 

Много наших там полегло...” — говорил Шелехов. И Резанов представлял, как по заснеженной равнине движутся вереницы саней, груженых поклажей, и как за каждыми, изнемогая от холода и усталости, сгибаясь под ударами ледяного северного ветра, идут люди навстречу неведомому. Одним из тех, кто отправился в чужие края, был и Григорий Шелехов. В отличие от многих, рискнувших попытать счастья на Американском континенте, организованная им в 1784 году экспедиция оказалась успешной и принесла немалую прибыль. Но главное — было основано первое русское поселение на острове Кадьяк. С тех пор степенного и неторопливого на вид Григория Ивановича стали величать не иначе как “российским Колумбом”. Но освоение новых земель сталкивалось с большими трудностями: ведь на Дальний Восток приходилось абсолютно все везти из России, а на Аляску еще и переправлять на кораблях. “Не похвалы ради скажу, Николай, — продолжал рассказ Григорий Иванович, глядя, как пляшут в печи языки огня. — Сделал я немало по обустройству колоний: есть там и школы для туземных детей, и о распространении христианства среди тамошнего населения позаботился. Моими стараниями создана была и Российско-Американская компания”. Григорий Иванович встал, прошелся по комнате и остановился перед окном, прислушиваясь к унылому вою ветра. О чем думал он в этот момент, украдкой поглядывая на едва знакомого гостя, к которому с первых дней почувствовал удивительное расположение. Возможно, о том, что Николай Резанов послан ему самим небом: деловые качества, связи при дворе и среди высших чиновников, образованность и авторитет этого человека — как раз то, что поможет ему закрепить результат начатого. Ведь деятельность Шелехова встречала множество препятствий со стороны конкурентов и чиновников. 

потрясенный безысходностью, резанов решил выйти в отставку 

Оставшись один, Николай взял лист бумаги и, подумав мгновение, мaкнул перо в походную чернильницу. “Столь счастливое Шелехова возвращение произвело в торгующих зависть. Они послали суда в места, им отысканные, склоняли к измене тамошних жителей, попирали иногда право собственности и таковыми насилиями давали американцам превратные о россиянах понятия. Он подал императрице Екатерине II проект о просвещении тамошнего края христианскою верою и заведении кораблестроения, хлебопашества, скотоводства и приведении всех торгующих в одно тело. Проект сей, обещавший Отечеству твердую ногу, а торговле новые отрасли, удостоен был особливого внимания”, — записал Резанов.

На следующий день он увидел прелестное создание — старшую дочь Григория Анну, столкнувшись с ней в дверях гостиной. Правда, девушка, смутившись, тотчас убежала. А он, погруженный в собственные мысли, тут же забыл о ней. Да и стоило ли думать: ведь в разговоре купец обмолвился однажды, что Аннушке нет еще и пятнадцати. Тем не менее с этого дня Аня все чаще, как бы невзначай, стала появляться именно там, где бывал Резанов: сидела в комнате, в которой пили чай отец и гость, низко склонившись над рукоделием, или выбегала на крыльцо, когда Николай с Григорием Ивановичем возвращались из города. Кто знает, что творилось в душе юной купеческой дочери. Только однажды зашедшая на огонек сваха Настасья взяла ее за руку и, хитро прищурив глаза, нараспев сказала: “А ведь ты теперь невеста: увезет столичный гость тебя в свой дворец”. Анна так и обмерла. Но отец, сдвинув густые брови, шутя пригрозил: “Ослушаешься — пеняй на себя!” А потом доверительно рокотал на ухо Николаю: “Сына бы мне такого, как ты, — все бы ему передал, обо всем рассказал: прибыль-то от участия в делах немалая, да и денег мне не занимать. А дочкам что? Одни наряды в голове — приданое ведь большое за ними...” Все отметили: покидая время спустя гостеприимный дом Шелехова, Резанов по-особому простился с Анной, которая вышла проводить его за ворота, а потом долго стояла, печально глядя на дорогу: “Вернется ли?” Статный петербургский красавец — именно таким виделся Анне граф Резанов — теперь занимал все ее мысли.

Николай же, взвесив все “за” и “против”, пришел к выводу, что жизнь вновь дает ему шанс, и второго уже никогда не будет. “Освоить tabula rasa, новые земли, открыть небывалые возможности, умножив славу государыни и Отечества — об этом можно только мечтать!” — говорил он матери, со страхом и недоверием слушавшей рассказы сына. О своей предполагаемой женитьбе на купеческой дочери Николай промолчал. И хотя для себя давно решил, что юная Аннушка непременно поселится в его доме, все же не без опасений думал о том, как примет его провинциальную супругу высший свет: не скажут ли, что женился ради шелеховских миллионов. Но на вопросы близкого друга о Шелeхове в одном из писем уже уверенно отвечал: “Достоинства старшей дочери его привлекли еще более меня к его дому. Взаимные наши склонности были родителями благосклонно приняты, я получил руку ее”. За год, который показался Анне бесконечно долгим, а для Николая, занятого приготовлениями к свадьбе и государственной службой, пролетел почти незаметно, он окончательно понял, что лучшей партии ему не найти.

“Венчается раб Божий Николай с Анной, Божией рабою... Согласен ли раб Божий Николай...” — звучал торжественный голос священника в день 24 января 1795 года и, подхваченный церковным хором, таял под куполом старинного храма. Воздух был напоен ароматом мирры и ладана, а тонкие свечи, подрагивая пламенем, таяли, оставляя восковые слезы на высоких подсвечниках. “Я буду любить его вечно!” — с замиранием сердца думала девушка. “Лик, как на иконах”, — ловил себя на мысли Николай, глядя на юную невесту.
Вскоре жизнь вошла в привычное русло: молодая жена быстро освоилась в новом доме, а сам Резанов рапортовал тестю: “Милостивый государь наш, батюшка Григорий Иванович! В Петербург с любовью моею приехали здравы и невредимы за сто дней. И чудо из чудес — сверчок родительский прибыл с нами в столицу благополучно и, спущенный за печь, к хору поварни тотчас присоединился. Аннет уверяет, что голос его, исполненный сибирской дикости, и посейчас от прочих отличается...” Следуя старинному обычаю, при переезде из родительского дома в дом мужа Анна взяла с собой сверчка, искренне веря, что он принесет им счастье. Но, вероятно, столичная жизнь пришлась сибирскому гостю не по вкусу, потому что полгода спустя из Иркутска прилетела печальная весть: 20 июля скоропостижно умер сорокасемилетний Григорий Иванович Шелeхов. Теперь вся ответственность за начатое им дело ложилась на плечи Николая.

Время шло, заглушая боль утраты. Николай Петрович успешно продвигался по службе, а дома его ждала красавица-жена, которая в 1801 году подарила сына Петра, а через год — дочь Ольгу. И хотя после рождения девочки Анне нездоровилось, казалось, все наладится, а впереди их ждет долгая жизнь. Но... Вернувшись однажды со службы, Николай не сразу понял, что произошло: в доме стояла непривычная тишина. Не раздеваясь, он вбежал в комнату жены. Увидев его, она хотела подняться навстречу, но лишь слабо улыбнулась, протянув руку, которая в следующее мгновение безжизненно упала на шелковую простыню. Он бросился к ней, но священник, стоявший рядом, молча взял его за локоть, уводя из комнаты.

“Да упокоится раба Божия Анна...” — звучал голос батюшки в один из дней 1802 года. Воздух пах ладаном, а тонкие свечи, подрагивая пламенем, таяли, оставляя восковые слезы на высоких подсвечниках.

граф не остался равнодушен к красоте юной кончиты

“Восемь лет супружества нашего дали мне вкусить все счастие жизни сей как бы для того, чтобы потерею ее отравить наконец остаток дней моих”, — говорил в отчаянии Николай Резанов. Это печальное событие произвело на него такое впечатление, что родные стали всерьез опасаться за его рассудок. Несколько месяцев спустя Николай писал другу: “Вы, несомненно, уже известны, сколь много отягощена судьба моя. Так, почтенный друг мой, я лишился всего. Кончина жены моей, составлявшей все счастье, все блаженство дней моих, сделала для меня всю жизнь мою безотрадною”.
Потрясенный безысходностью, он решил выйти в отставку, чтобы заняться воспитанием детей — годовалого сына и только родившейся дочки. Но у императора Александра I, который к тому времени взошел на престол, были другие планы. Ведь благодаря деятельности графа Российско-Американская компания стала солидным экономическим предприятием, пайщиками которого, как говорили, были даже члены императорской фамилии и сам государь.


Кончита и командор
Не мигают, слезятся от ветра
Безнадежные карие вишни.
Возвращаться — плохая примета.
Я тебя никогда не увижу.
Андрей Вознесенский

Возможно, отправляясь к далеким берегам в качестве первого за всю историю Российского государства руководителя кругосветного плавания, первого полномочного посланника в Японии, а позже — уполномоченного императора в ранге министра по делам русских земель в Северной Америке, граф и правда поверил в свое великое предназначение в деле служения Отечеству. А может быть, принимая предложение, переданное ему от имени государя, он просто пытался заглушить тоску. Главной задачей Резанова в предстоящем путешествии была инспекция русской Америки: оценить состояние поселений, оказать им посильную помощь и вернуться с докладом в Петербург.

Но, приехав на Аляску, он понял: русские поселения на грани голода и спасти их может только срочная помощь в виде провианта, получить которую Резанов надеялся в Америке. Так, 26 февраля 1806 года шхуна “Юнона”, купленная у английского купца, в сопровождении тендера “Авось” отплыли в Калифорнию и в конце марта прибыли к берегам Нового Света. “С бледными и полумертвыми лицами достигли мы к ночи марта 27 числа 1806 года губы Святого Франциска и за туманом, ожидая утра, бросили якорь”, — записал Рeзанов в своем дневнике.

Для встречи с ним в Сан-Франциско приехал комендант крепости Святого Франциска Хосе Дарио Аргуэльо. И хотя все вопросы, от которых зависел успех операции Резанова, в первый день решены не были, Резанов получил приглашение быть гостем Аргуэльо. “О, это один из лучших домов во всей округе! — шептал на ухо Резанову кто-то из свиты коменданта. — Поверьте, лучшего места вам не найти”. Однако уже первого взгляда на убранство помещения было достаточно, чтобы понять: у хозяев и их гостей слишком разные представления о комфорте. Дом без окон, куда в сезон бесконечных дождей свет почти не проникал. Дворик крепости отгорожен от мира серой унылой стеной... Правда, дон Хосе, пять лет назад вторично получивший должность коменданта, искренне гордился назначением, будто он стал вдруг королем Испании! Конечно, Резанова не прельщала перспектива задержаться в здешних местах надолго, но прежде всего надо было думать не о себе, а о деле. Прогуливаясь вечером по маленькому дворику, он невольно прислушивался к мелодичной чужой речи: как пожалел теперь граф, что среди множества других языков он не выучил испанский! Вдруг из дома выбежала девушка. Увидев чужестранца, она замерла, а уже в следующее мгновение весело обратилась к гостю, рассыпая фейерверк незнакомых слов. “Me llamо Konchita!”, — только и запомнил граф, как завороженный глядя на очаровательную девушку. Позже он узнал, что пятнадцатилетняя Мария де ла Консепсьон Марцелла Аргуэльо, или просто Кончита, как звали ее родные, — дочь коменданта. Молодой Георг Лангсдорф, натуралист и личный врач Резанова, который прекрасно владел испанским и выполнял при графе роль переводчика, так описывает ее в своем дневнике: “Она выделяется величественной осанкой, черты лица прекрасны и выразительны, глаза обвораживают. Добавьте сюда изящную фигуру, чудесные природные кудри, чудные зубы и тысячи других прелестей. Таких красивых женщин можно сыскать лишь в Италии, Португалии или Испании, но и то очень редко”. 
Как охарактеризовала Николая Резанова юная испанка, не узнал никто. Возможно, в воображении очарованной рассказами о роскошных дворцах и загадочной жизни в далекой стране красавицы он представлялся сказочным принцем. Но с тех пор граф и дочь коменданта стали ежедневно проводить вместе все свободное время. Кончита, покоренная умом и обаянием заморского гостя, с восторгом слушала повести об опасном путешествии к берегам таинственной Японии, о сибирских морозах и жителях Аляски. Умудренный опытом граф не мог не заметить: девушка влюблена. И Резанов не устоял (по крайней мере, так казалось всем окружающим): не прошло и нескольких недель, как переводчик, старательно подбирая слова, передавал дону Хосе и донье Марии де Аргуэльо смиренную просьбу графа Николая Резанова доверить ему жизнь и судьбу их дочери. Хотя перспективы, которые, по словам русского посланца, откроются перед будущей графиней Резановой, были заманчивы, родители девушки решили отложить официальную церемонию до лучших времен. Предлогом стало различие религий жениха и невесты: католичка Кончита не могла выйти замуж, не получив разрешения церкви. А пока решено было ограничиться символической помолвкой и испытать чувства в разлуке. За это время Резанов вернется на родину, уладит необходимые формальности, но главное — выполнит то, ради чего прибыл на Американский континент: доставит продукты жителям Русской Америки. Тем более что права будущего зятя позволяли ему рассчитывать на помощь и участие коменданта Аргуэльо.

католичка кончита не могла выйти замуж без разрешения церкви

Когда судно исчезло из вида, Кончита еще долго не возвращалась домой, мысленно беседуя с любимым: скоро он непременно вернется к ней. Вернется, как только позволят обстоятельства. Потянулись бесконечные дни ожидания. Порой ей вдруг становилось невыносимо грустно, казалось, что-то случилось или случится. И тогда, стараясь отогнать тревожные мысли, она выходила на мыс, садилась на камни и часами смотрела на океан: возможно, именно сегодня покажется парус с небесно-голубым флагом...


Для любви не названа цена
И качнется бессмысленной высью
Пара фраз, залетевших отсюда:
“Я тебя никогда не забуду.
Я тебя никогда не увижу”.
Андрей Вознесенский

О чем мечтал Николай, стоя на мостике рядом с капитаном “Юноны” Николаем Хвостовым? Вероятнее всего, мысленно благодарил Бога за то, что удалось так удачно провести мероприятие. “Государь останется доволен, — думал он, глядя за корму на белый пенный след. — Еще немного, и снова увижу дорогих Ольгу и Петра: выросли, наверное, — не узнать”. И лишь изредка, на закате дня, когда бескрайний океанский простор окрашивали лучи заходящего солнца, ему вдруг вспоминалась маленькая фигурка на берегу. “Кончита”, — говорил он вполголоса и улыбался. Но уже в следующее мгновение взгляд становился суровым и сосредоточенным: сантименты ему не к лицу. А чтобы скоротать долгие вечера, готовил тайные донесения министру коммерции графу Румянцеву, в которых между прочими были и такие строки: “Здесь должен я Вашему Сиятельству сделать исповедь частных приключений моих. Ежедневно куртизируя гишпанскую красавицу, приметил я предприимчивый характер ее, честолюбие неограниченное, которое при пятнадцатилетнем возрасте уже только одной ей из всего семейства делало отчизну ее неприятною. Я представлял ей российский край посуровее, и притом во всем изобильный, она готова была жить в нем, и наконец нечувствительно поселил я в ней нетерпеливость услышать от меня что-либо посерьезнее до того, что лишь предложил ей руку, то и получил согласие”.

Прошел не один месяц, прежде чем граф, доставив провиант, отправил в Петербург письмо с сообщением о том, что едет домой. Из Новоархангельска (ныне Ситка, главный город Русской Америки), спасенного от голодной гибели, в октябре прибыли в Охотск. Местные жители уговаривали графа переждать здесь осеннюю распутицу, но Резанов решил не медлить и отправился по “многотрудному пути верховою ездою”. Путешествие осложнялось погодными условиями: начались сильные морозы. Не рассчитав сил, и без того истощенных, он простудился: “Резанова мы с трудом довезли до Якутска, где и лечили его дней десять доктором, а потом и до. Иркутска доехал в слабом здоровье”, — рассказывал один из участников экспедиции. Но судьба, которая никогда не баловала графа, в последний раз решила сыграть с ним злую шутку. 

Когда Николай, немного окрепнув, решил, несмотря на уговоры друзей и врачей, продолжить путь, случилось несчастье: перед самым Красноярском он внезапно потерял сознание и упал с лошади. Осмотрев больного и расспросив сопровождавших его людей, врач пришел к выводу: две недели зимней дороги из Иркутска обострили чахотку, а роковое падение лишило Николая Петровича последних сил. С тех пор он лишь ненадолго приходил в себя. А 1 марта 1807 года по городу разнеслась весть: Резанов скончался. Вскоре в метрической книге соборной Воскресенской церкви города напротив его фамилии появилась запись: “Исповедан и приобщен. Погребен при соборной церкви”.

Говорили, что среди вещей, принадлежавших Николаю Петровичу, было найдено его последнее письмо, адресованное петербургскому знакомому, которое, как говорится, расставило все точки над “i” в романтической истории: “Из моего калифорнийского донесения не сочти меня, мой друг, ветреницей. Любовь моя у вас, в Невском, под куском мрамора, а здесь — следствие энтузиазма и очередная жертва Oтечеству. Консепсьон мила, добра сердцем, любит меня, и я люблю ее и плачу, что нет ей места в сердце моем”.

P. S.Вопреки расхожему мнению, юная Кончита получила печальное известие не три десятилетия спустя, а через два года после смерти любимого. Несмотря на многочисленные предложения руки и сердца, она решительно отказывала всем претендентам, среди которых были люди весьма состоятельные. А в монастырь ушла в 1840-м, то есть спустя тридцать четыре года после встречи-расставания с графом. И лишь в 1851 году Мария де ла Консепсьон Марцелла Аргуэльо приняла монашеский сан в монастыре Святого Доминика под именем Марии Доминго. Вместе с монастырем она переехала в Беницию, где и умерла 23 декабря 1857 года.

А 28 октября 2000 года на Троицком кладбище Красноярска, на могиле Николая Петровича Резанова, куда предположительно его прах был перенесен в 1932-м, состоялось открытие памятника: надпись на одной стороне белого креста гласит: “Николай Петрович Резанов 1764–1807. Я тебя никогда не забуду...”, на другой — “Мария Консепсьон де Аргуэльо 1791–1857. Я тебя никогда не увижу...”

Поделись с подружками :