Вла­ди­мир На­бо­ков: мистификация

Поделись с подружками :
Современники называли Владимира НАБОКОВА величайшим мистификатором. А споры о прототипах его самого скандального романа “Лолита” не умолкают более полувека. Но главная интрига для всех, кто неравнодушен к судьбе писателя, — в истории отношений с женой — Верой СЛОНИМ, которой посвящено большинство его произведений.

Пес­ни Си­ри­на

А те­перь о про­шлом 
су­ж­де­но мне то­с­ко­вать 
у тво­е­го ог­ня.
Будь неж­ней, будь ис­крен­нее.
Пом­ни, ты од­на ос­та­лась у ме­ня.

Вла­ди­мир На­бо­ков
Смер­ка­лось... В ве­сен­нем воз­ду­хе ви­тал аро­мат све­же­сти, а ок­ре­ст­ные хол­мы уже скры­лись в дым­ке ту­ма­на: ма­лень­кий аме­ри­кан­ский го­ро­док Ита­ка, рас­по­ло­жен­ный на бе­ре­гу озе­ра Кай­ю­га, го­то­вил­ся ко сну. Сто­я­ли по­с­лед­ние дни мая 1949 го­да, и сту­ден­ты, бла­го­по­луч­но сдав эк­за­ме­ны, разъ­е­ха­лись на ка­ни­ку­лы, от­че­го во­к­руг ца­ри­ла не­при­выч­ная ти­ши­на. Пре­по­да­ва­те­ли Кор­нелль­ско­го уни­вер­си­те­та то­же пред­по­чи­та­ли про­во­дить лет­ние ме­ся­цы по­даль­ше от ме­с­та служ­бы, и по­то­му боль­шин­ст­во окон в этот ве­чер не за­све­ти­лись уют­ны­ми огонь­ка­ми. Лишь че­та На­бо­ко­вых, этих “стран­ных рус­ских”, по­се­лив­ших­ся здесь не­сколь­ко лет на­зад, ред­ко по­ки­да­ла Ита­ку. И ка­ж­дый лю­бо­пыт­ный, ко­то­рый в эти ча­сы про­гу­ли­вал­ся ря­дом с их до­мом, за­гля­нув в не­за­на­ве­шен­ное ок­но, мог на­блю­дать од­ну и ту же кар­ти­ну: се­до­вла­сая жен­щи­на с “гор­де­ли­вым про­фи­лем” бы­ст­ро пе­ре­би­ра­ет кла­ви­ши пе­чат­ной ма­шин­ки. Поз­же это об­сто­я­тель­ст­во по­ро­ди­ло миф, что ро­ма­ны пи­шет имен­но она, Ве­ра На­бо­ко­ва, а не ее про­сла­в­лен­ный муж. И толь­ко зай­дя в по­ме­ще­ние, гость за­ме­чал, что су­п­руг все­гда ря­дом: вгля­ды­ва­ясь в по­лу­мрак за ок­ном, го­во­рит, буд­то об­ра­ща­ясь к не­ви­ди­мо­му со­бе­сед­ни­ку, из­ред­ка пре­ры­вая свой мо­но­лог.

— До­ро­гая, про­чти, по­жа­луй­ста, то, что мы уже ус­пе­ли сде­лать, а по­том про­дол­жим ра­бо­ту, — Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич удоб­нее уст­ро­ил­ся в крес­ле, при­крыл гла­за и при­го­то­вил­ся слу­шать.
— “Ко­лы­бель ка­ча­ет­ся над безд­ной. Заг­лу­шая ше­пот вдох­но­вен­ных су­е­ве­рий, здра­вый смысл го­во­рит нам, что жизнь — толь­ко щель сла­бо­го све­та ме­ж­ду дву­мя иде­аль­но чер­ны­ми веч­но­стя­ми... — чи­та­ла Ве­ра, за­во­ра­жи­вая го­ло­сом. — Это бы­ло в день ро­ж­де­ния от­ца, два­д­цать пер­во­го, по на­ше­му ка­лен­да­рю, ию­ля 1902 го­да; и гля­дя ту­да со страш­но да­ле­кой, поч­ти не­оби­та­е­мой гря­ды вре­ме­ни, я ви­жу се­бя в тот день вос­тор­жен­но празд­ну­ю­щим за­ро­ж­де­ние чув­ст­вен­ной жиз­ни... И по­том в те­че­ние мно­гих лет я про­дол­жал жи­во ин­те­ре­со­вать­ся воз­рас­том ро­ди­те­лей, спра­в­ля­ясь о нем, как бес­по­кой­ный пас­са­жир, про­ве­ряя но­вые ча­сы, спра­в­ля­ет­ся у спут­ни­ков о вре­ме­ни...” — про­дол­жа­ла она. 
А он мыс­лен­но пе­ре­но­сил­ся к “Дру­гим бе­ре­гам” — в те ска­зоч­ные дни дет­ст­ва, от­ро­че­ст­ва, юно­сти, про­мельк­нув­шие, ка­за­лось, в его про­шлой жиз­ни...

Вот из не­бы­тия воз­ни­ка­ет их ро­с­кош­ный пи­тер­ский особ­няк на Боль­шой Мор­ской ря­дом с Иса­а­ки­ев­ским со­бо­ром. Гос­по­ди, как ра­дост­но жи­лось в нем их боль­шой друж­ной се­мье! Вла­ди­мир и те­перь, поч­ти пол­ве­ка спу­с­тя, по­м­нил черты лю­би­мых лиц: до­б­рей­шей maman Еле­ны Ива­нов­ны и ра­ра Вла­ди­ми­ра Дми­т­ри­е­ви­ча, веч­но ку­да-ни­будь спе­ша­ще­го. И ко­неч­но, глав­ных то­ва­ри­щей по дет­ским за­ба­вам — брать­ев Сер­гея и Ки­рил­ла, се­с­тер Оль­гу и Еле­ну. В их ог­ром­ном го­с­те­при­им­ном до­ме по­сто­ян­но сто­я­ло ра­до­ст­ное ожи­в­ле­ние, бы­ло шум­но и мно­го­люд­но: весь пер­вый этаж пред­на­зна­чал­ся для гос­тей, ко­то­рых здесь все­гда жда­ли. При­хо­ди­ли кра­са­ви­цы-кня­ги­ни — под­ру­ги ма­те­ри, бы­ва­ли и род­ст­вен­ни­ки от­ца, на­при­мер ку­зи­на Вла­ди­ми­ра Дми­т­ри­е­ви­ча Ека­те­ри­на Дан­зас — вну­ча­тая пле­мян­ни­ца то­го са­мо­го Кон­стан­ти­на Дан­за­са, быв­ше­го на ро­ко­вой ду­э­ли се­кун­дан­том Пуш­ки­на... Все зна­ли, что у На­бо­ко­вых од­на из луч­ших пи­тер­ских би­б­ли­о­тек — один­на­д­цать ты­сяч книг на раз­ных язы­ках (в се­мье сво­бод­но го­во­ри­ли на фран­цуз­ском, от­лич­но зна­ли ан­г­лий­ский и не­мец­кий). В их доме по­я­вил­ся один из пер­вых в го­ро­де те­ле­фо­нов и гид­ра­в­ли­че­ский лифт. Как лю­бил Во­ло­дя, за­крыв­шись в ком­на­те, по­гру­жать­ся в уди­ви­тель­ные ми­ры Уэл­лса, По, Кит­са, Фло­бе­ра, Вер­ле­на, Рем­бо... Или слу­шать ув­ле­чен­ные спо­ры от­ца о пре­и­му­ще­ст­вах кон­сти­ту­ци­он­но­го пра­в­ле­ния, сто­рон­ни­ком ко­то­ро­го он был.
Кто знал, что прой­дет со­в­сем не­мно­го вре­ме­ни, и его стра­на по­па­дет в во­до­во­рот войн, мир рух­нет, и все они вы­ну­ж­де­ны бу­дут ис­кать при­ста­ни­ща на чуж­би­не... Отец по­гиб­нет в Бер­ли­не в мар­те 1922 го­да, за­сло­нив со­бой ли­де­ра ка­дет­ской пар­тии Пе­т­ра Ми­лю­ко­ва от по­ку­шав­ших­ся на не­го мо­нар­хи­стов. А брат Се­ре­жа ста­нет уз­ни­ком под № 2863 Serge Nabokoff, как зна­чи­лось в ла­гер­ных от­че­тах, и ум­рет от го­ло­да и ис­то­ще­ния в конц­ла­ге­ре Ней­ен­гам­ме под Гам­бур­гом в ян­ва­ре 1945-го... Да, Мо­лох ис­то­рии не по­ща­дил ни­ко­го: ма­ма с се­ст­рой Еле­ной ос­та­лись в Пра­ге, а ему са­мо­му при­шлось ски­тать­ся по све­ту, пре­ж­де чем в том же 1945-м он, рус­ский дво­ря­нин, стал гра­ж­да­ни­ном США и “аме­ри­кан­ским пи­са­те­лем”.

Кон­стан­ти­но­поль, Па­риж, Бер­лин, Ита­ка... Сколь­ко верст ос­та­лось по­за­ди!.. Раз­ве мог он пред­по­ло­жить, стоя на бор­ту те­п­ло­хо­да “На­де­ж­да” 15 ап­ре­ля 1919 го­да и гля­дя, как ис­че­за­ет вда­ли крым­ский бе­рег, что про­ща­ет­ся с ним на­все­г­да? “Во­сем­на­д­ца­ти лет по­ки­нув Пе­тер­бург, я был слиш­ком мо­лод в Рос­сии, что­бы про­явить ка­кое-ли­бо лю­бо­пыт­ст­во к мо­ей ро­до­слов­ной; те­перь я жа­лею об этом, — на­пи­шет поз­же Вла­ди­мир На­бо­ков. — Уже в эми­г­ра­ции кое-ка­ки­ми за­нят­ны­ми све­де­ни­я­ми снаб­дил ме­ня дво­ю­род­ный мой дя­дюш­ка Вла­ди­мир Ви­к­то­ро­вич Го­луб­цов, боль­шой лю­би­тель та­ких изы­ска­ний. 

У не­го по­лу­ча­лось, что ста­рый дво­рян­ский род На­бо­ко­вых про­изо­шел... от об­ру­сев­ше­го ше­сть­сот лет то­му на­зад та­тар­ско­го князь­ка по име­ни На­бок. Баб­ка же моя, мать от­ца, уро­ж­ден­ная ба­ро­нес­са Корф, бы­ла из древ­не­го не­мец­ко­го ро­да и на­хо­ди­ла про­стую пре­лесть в том, что в честь пред­ка-кре­сто­нос­ца был буд­то бы на­зван ост­ров Кор­фу...” Но все это — по­лу­ле­ген­дар­ная ис­то­рия се­мьи, ос­кол­ки ко­то­рой раз­ме­та­ло по све­ту. А он те­перь дол­жен на­пи­сать но­вую — свою. И нач­нет­ся она, по­жа­луй, в Бер­ли­не, в 1920 го­ду, ко­гда на стра­ни­цах га­зе­ты “Руль”, из­да­вав­шей­ся его от­цом, впер­вые по­я­ви­лись сти­хо­тво­ре­ния ни­ко­му не из­вест­но­го по­э­та Вла­ди­ми­ра Си­ри­на.

Будь со мной про­зрач­нее и про­ще:
у ме­ня ос­та­лась ты од­на.
Дом со­жжен и вы­руб­ле­ны ро­щи,
где моя ту­ма­ни­лась вес­на...

чи­та­ли, ро­няя сле­зы, сен­ти­мен­таль­ные юные эми­г­рант­ки, так же, как и он, за­не­сен­ные сю­да ве­т­ром ре­во­лю­ции. И ка­ж­дая втай­не меч­та­ла, что­бы в на­ча­ле изящ­ных строк сто­я­ло ей од­ной ад­ре­со­ван­ное по­свя­ще­ние. Ведь все они, не­со­м­нен­но, су­ме­ли раз­га­дать скры­тый код, за­шиф­ро­ван­ный в име­ни та­ин­ст­вен­но­го не­зна­ком­ца, и по­то­му зна­ли, что Си­рин — в сла­вян­ской ми­фо­ло­гии чу­дес­ная пти­ца, чье пе­ние раз­го­ня­ет пе­чаль и то­с­ку, но яв­ля­ет­ся она лишь сча­ст­ли­вым лю­дям. А кто из них не гре­зил о сча­стье? Но толь­ко од­на су­ме­ла во­пло­тить свою меч­ту...

Ве­ра, На­де­ж­да, Лю­бовь

На­дол­го ли? На­век? Да­ле­че
бро­жу и вслу­ши­ва­юсь я
в дви­же­нье звезд над 
на­шей встре­чей...
И ес­ли ты — судь­ба моя...
Вла­ди­мир На­бо­ков
Солн­це еще толь­ко под­ни­ма­лось над го­ри­зон­том, а чер­ный ол­дс­мо­биль уже не­то­ро­п­ли­во ехал по до­ро­ге, уда­ля­ясь от го­ро­да. “Не спит­ся этим На­бо­ко­вым. И ку­да они со­бра­лись в та­кую рань?” — вор­ча­ли со­се­ди, раз­бу­жен­ные шу­мом мо­то­ра. Лю­бо­пыт­ные го­ро­жа­не мог­ли за­ме­тить, что за ру­лем, как обыч­но, си­де­ла Ве­ра, ведь ее су­п­руг так ни­ко­гда и не на­у­чил­ся во­дить ма­ши­ну.
— А те­перь, Ве­руш­ка, по­вер­ни на­пра­во: да­вай про­едем по мос­ту, ко­то­рый так на­по­ми­на­ет тот, бер­лин­ский... Ты по­м­нишь?
— Ко­неч­но, по­м­ню, — Ве­ра улыб­ну­лась.
И прав­да, раз­ве мог­ла она за­быть со­бы­тия тех лет, ко­то­рые, по су­ти, оп­ре­де­ли­ли всю их бу­ду­щую жизнь? Ее па­мять бе­реж­но хра­ни­ла ка­ж­дый про­жи­тый день, ка­ж­дый миг, про­ве­ден­ный ря­дом с Вла­ди­ми­ром. Ино­г­да жен­щи­не ка­за­лось, что все на све­те за­ви­ду­ют ее сча­стью, и то­г­да она ста­ра­лась ог­ра­дить их ма­лень­кий мир от мни­мых бед и на­па­с­тей. Раз­ве Ве­ра не вы­стра­да­ла воз­мож­ность быть ря­дом с этим че­ло­ве­ком, прой­дя с 

“Я не знаменит, знаменита Лолита. Я лишь сомнительный писатель с труднопроизносимым именем”

ним сквозь “огонь и во­ду” фа­ши­ст­ской Гер­ма­нии и ок­ку­пи­ро­ван­но­го Па­ри­жа? Не они ли чу­дом из­бе­жа­ли ги­бе­ли, в по­с­лед­ний мо­мент из­ме­нив ре­ше­ние плыть из Фран­ции на зна­ме­ни­том те­п­ло­хо­де “Шам­п­лен”? Как ока­за­лось, этот рейс стал для всех его пас­са­жи­ров ро­ко­вым: суд­но бы­ло по­то­п­ле­но не­мец­кой под­вод­ной лод­кой... И раз­ве не она про­сти­ла ему боль не­вы­пла­кан­ных слез и бес­сон­ных но­чей, ко­гда уз­на­ла о тай­ном ро­ма­не му­жа? Но все это те­перь в прошлом: нет боль­ше Шу­роч­ки Шуль­ги­ной — его пер­вой юно­ше­ской люб­ви, рас­та­я­ли в дым­ке вре­ме­ни Свет­ла­на Зи­верт и Ро­ма­на Кляч­ки­на: на ка­ж­дой из них юный Во­ло­дя яко­бы со­би­рал­ся же­нить­ся. Но те­перь он с ней, и так бу­дет все­гда. О чем они толь­ко что го­во­ри­ли? Да-да, ко­неч­но об их пер­вой встре­че...

Бы­ла те­п­лая бер­лин­ская ночь 8 мая 1923 го­да. Ве­ра юная, вос­тор­жен­ная. Влюб­лен­ная? Ес­ли бы ее сей­час, спу­с­тя го­ды, спро­си­ли об этом, она, не за­ду­мы­ва­ясь, от­ве­ти­ла: “Да!”, хо­тя эта да­та в их об­щей био­гра­фии зна­чит­ся днем пер­вой встре­чи. Од­на­ко Ве­ра Сло­ним по­м­ни­ла на­и­зусть все из­дан­ные сти­хо­тво­ре­ния Вла­ди­ми­ра. Мо­жет быть, ви­де­ла и за­оч­но зна­ла его. А на бал буд­то бы при­шла с твер­дым на­ме­ре­ни­ем по­з­на­ко­мить­ся лич­но, спря­тав­шись до по­ры под ма­с­кой... вол­ка. С тех пор, ве­ро­ят­но, в ли­те­ра­тур­ных кру­гах и по­я­ви­лась ле­ген­да о том, как де­вуш­ка в “вол­чь­ей ма­с­ке” об­во­ро­жи­ла за­га­доч­но­го Си­ри­на. Рас­ска­зы­ва­ли, что уй­дя от шу­ма и су­е­ты, они еще дол­го бро­ди­ли по ти­хим улоч­кам ноч­но­го го­ро­да, сто­я­ли на мос­ту. Са­ма Ве­ра ро­ман­ти­че­скую ис­то­рию не­из­мен­но от­ри­ца­ла, но она ос­та­лась в се­мей­ной ле­то­пи­си, как кра­си­вая сказ­ка, — од­на из мно­гих, из ко­то­рых со­сто­я­ла вся жизнь На­бо­ко­вых. Так же, как пер­вые по­свя­щен­ные ей бу­ду­щим му­жем стро­ки:

То­с­ка и тай­на, и ус­ла­да...
Как бы из зыб­кой чер­но­ты
мед­ли­тель­но­го ма­с­ка­ра­да
на смут­ный мост яви­лась ты.

Как бы там ни бы­ло, но с той но­чи они боль­ше не раз­лу­ча­лись. По­с­те­пен­но эта серь­ез­ная де­вуш­ка, дочь из­да­те­ля-эми­г­ран­та Ев­сея Сло­ни­ма, иу­дея по про­ис­хо­ж­де­нию, ста­ла для не­го всем, вы­тес­нив из серд­ца чер­ты кра­са­виц — рус­ских кня­жон и на­след­ных прин­цесс, хо­ро­шень­ких не­мок и изящ­ных фран­цу­же­нок. Ока­за­лось, рань­ше она то­же жи­ла в Пе­тер­бур­ге, и впол­не воз­мож­но, что они про­бе­га­ли ми­мо друг дру­га, то­ро­пясь по сво­им не­от­лож­ным де­лам, а встре­ти­лись толь­ко те­перь. “Что его боль­ше все­го вос­хи­ща­ло в ней? Ее со­вер­шен­ная по­нят­ли­вость, аб­со­лют­ность слу­ха по от­но­ше­нию ко все­му, что он сам лю­бил.

 В раз­го­во­рах с ней мож­но бы­ло об­хо­дить­ся без вся­ких мос­ти­ков, и не ус­пе­вал он за­ме­тить ка­кую-ни­будь за­бав­ную чер­ту но­чи, как уже она ука­зы­ва­ла ее. И не толь­ко Зи­на бы­ла ост­ро­ум­но и изящ­но со­з­да­на ему по мер­ке очень по­ста­рав­шей­ся судь­бой, но оба они, об­ра­зуя од­ну тень, бы­ли со­з­да­ны по мер­ке че­го-то не со­в­сем по­нят­но­го, но див­но­го и бла­го­же­ла­тель­но­го, бес­смен­но ок­ру­жав­ше­го их”, — на­пи­шет он поч­ти че­рез пят­на­д­цать лет по­с­ле их встре­чи в ро­ма­не “Дар” — един­ст­вен­ном, на ко­то­ром не сто­я­ло по­свя­ще­ния Ве­ре. Но имен­но в Зи­не Мерц зна­ко­мые без тру­да уз­на­ли чер­ты Ве­ры Сло­ним. “В боль­шин­ст­ве сво­ем мои со­чи­не­ния по­свя­ще­ны же­не, а ее порт­рет ча­с­то вос­про­из­во­дит­ся не­ки­ми та­ин­ст­вен­ны­ми спо­со­ба­ми от­ра­же­ния цве­та во вну­т­рен­них зер­ка­лах мо­их книг”, — при­зна­вал­ся Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич. 

Ве­ра Сло­ним и Вла­ди­мир На­бо­ков по­же­ни­лись в Бер­ли­не 25 ап­ре­ля 1925 го­да. Впос­лед­ст­вии злые язы­ки го­ва­ри­ва­ли, буд­то праг­ма­тич­ная де­вуш­ка ок­ру­ти­ла рас­се­ян­но­го Вла­ди­ми­ра. Но те, кто был близ­ко зна­ком с ни­ми, зна­ли: пят­на­д­цать пред­во­ен­ных лет для су­п­ру­гов На­бо­ко­вых ста­ли вре­ме­нем от­ча­ян­ной ну­ж­ды. И толь­ко Ве­ра мог­ла рас­ска­зать о том, что удер­жа­ло ее от раз­ры­ва, ко­гда в 1937-м муж ув­ле­к­ся по­э­тес­сой Ири­ной Гу­а­да­ни­ни. Но то­г­да она не про­ро­ни­ла ни сло­ва: лишь креп­че при­жи­ма­ла к се­бе трех­лет­не­го сы­ниш­ку Ми­тю, мо­ля Бо­га со­хра­нить их со­юз. И ее мо­лит­ва бы­ла ус­лы­ша­на.

По­че­му три го­да спу­с­тя они ре­ши­ли уе­хать в Аме­ри­ку? Мо­жет быть, что­бы ос­та­вить в ста­руш­ке-Ев­ро­пе свое про­шлое... Вес­ной 1940-го На­бо­ко­вы от­пра­ви­лись на­встре­чу не­из­вест­но­с­ти — к бе­ре­гам Но­во­го Све­та.

Им­пе­рия N

за вол­шеб­ст­во,
и, как от яда в по­лом изум­ру­де,
мрут от ис­кус­ст­ва мо­е­го.
Вла­ди­мир На­бо­ков
...Ут­ро пе­ре­шло в день, день в ве­чер, а Ве­ра все си­де­ла, скло­нив­шись над оче­ред­ным пе­ре­во­дом. “Боль­ше ни­ко­гда не зай­мусь этой ка­торж­ной ра­бо­той! — ду­ма­ла она. — Вот толь­ко за­кон­чу...” Но ка­ж­дый раз, за­пра­в­ляя в ка­рет­ку пе­чат­ной ма­шин­ки чи­с­тый лист, убе­ж­да­ла се­бя: “Я долж­на, моя по­мощь нуж­на Во­ло­де. А кни­ги Вла­ди­ми­ра На­бо­ко­ва при­над­ле­жат ми­ру”. О том, что в дет­ст­ве она то­же пи­са­ла сти­хи и меч­та­ла стать фи­зи­ком, ста­ра­лась не вспо­ми­нать: за­чем со­жа­леть о не сбыв­шем­ся? Ко­неч­но, тер­пе­ния и упор­ст­ва ей бы­ло не за­ни­мать, но те­перь этим ка­че­ст­вам на­шлось го­раз­до бо­лее до­с­той­ное при­ме­не­ние, чем по­та­кать соб­ст­вен­ным ам­би­ци­ям. Раз­ве пол­но­стью рас­тво­рить­ся в лю­би­мом — не глав­ное пред­на­зна­че­ние жен­щи­ны?

Ак­ку­рат­ная, все­гда сдер­жан­ная, по-де­ло­во­му стро­гая с по­сто­рон­ни­ми, Ве­ра, пре­крас­но вла­дев­шая ино­стран­ны­ми язы­ка­ми и де­ло­про­из­вод­ст­вом, по­сте­пен­но ста­ла для не­го всем: она де­ла­ла пе­ре­во­ды, за­ни­ма­лась кор­рес­пон­ден­ци­ей, ве­ла пе­ре­го­во­ры с из­да­те­ля­ми (пер­вый ро­ман На­бо­ко­ва-Си­ри­на “Ма­шень­ка” чи­та­ю­щий Бер­лин уви­дел еще в 1926-м). И при­сут­ст­во­ва­ла на ка­ж­дой лек­ции про­фес­со­ра Nabokoff в Кор­нелль­ском уни­вер­си­те­те, где Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич поч­ти де­сять лет чи­тал курс рус­ской ли­те­ра­ту­ры. Уди­в­лен­ные сту­ден­ты из го­да в год на­блю­да­ли, как гос­по­дин про­фес­сор вы­хо­дит из ав­то­мо­би­ля под ру­ку с се­до­вла­сой жен­щи­ной, ко­то­рая не толь­ко про­во­жа­ет его до са­мой ау­ди­то­рии, но и си­дит на про­тя­же­нии не­сколь­ких ча­сов, гля­дя на не­го, как за­во­ро­жен­ная. 

А он, буд­то не за­ме­чая ни­ко­го во­к­руг, чи­та­ет лек­ции лишь для нее. Од­ни ду­ма­ли, что та­ин­ст­вен­ная да­ма... мать На­бо­ко­ва, дру­гие уве­ря­ли — те­ло­хра­ни­тель. И, ссы­ла­ясь на до­с­то­вер­ные ис­точ­ни­ки, по се­к­ре­ту рас­ска­зы­ва­ли, что в ее су­моч­ке все­гда хра­нит­ся ре­воль­вер. Бы­ли и те, кто не со­м­не­вал­ся: рев­ни­вая же­на та­ким об­ра­зом ста­ра­ет­ся ог­ра­дить му­жа от юных по­клон­ниц. Ино­г­да Ве­ра Ев­се­ев­на да­же при­ни­ма­ла эк­за­ме­ны и за­ме­ня­ла су­п­ру­га на лек­ци­ях. К сло­ву, по­слу­шать “эпа­таж­но­го рус­ско­го” при­хо­ди­ли мно­гие: где еще мож­но бы­ло ус­лы­шать, что 

Набоков редко отвечал на телефонные звонки. Так появился миф, что жена держит его заложником

Сер­ван­тес не знал об­ста­нов­ки, в ко­то­рой раз­во­ра­чи­ва­ет­ся дей­ст­вие “Дон Ки­хо­та”, а То­мас Манн был “маль­чи­ком на по­бе­гуш­ках”? За­я­в­ле­ния на гра­ни скан­да­ла не­из­мен­но при­вле­ка­ли слу­ша­те­лей. Пос­ле за­ня­тий На­бо­ко­вы так же не спе­ша, под­дер­жи­вая друг дру­га под ру­ку, по­ки­да­ли ау­ди­то­рию. Все, кто знал Вла­ди­ми­ра Вла­ди­ми­ро­ви­ча, ут­вер­жда­ли, что не­об­хо­ди­мость за­ра­ба­ты­вать на хлеб на­сущ­ный чте­ни­ем лек­ций тя­го­ти­ла его. Од­на­ко жить на го­но­рар от пуб­ли­ка­ций не уда­ва­лось. Но толь­ко до по­ры...

4 фа­к­та от “На­та­ли”

Мать Вла­ди­ми­ра На­бо­ко­ва — из ро­да си­бир­ских зо­ло­то­про­мыш­лен­ни­ков Ру­ка­виш­ни­ко­вых.

В Кем­б­ридж­ском кол­лед­же Свя­той Тро­и­цы (Три­ни­ти-кол­лед­же) он изу­чал зоо­ло­гию, рус­скую и фран­цуз­скую ли­те­ра­ту­ру.

Пред­по­ла­га­ют, что сю­жет “Лоли­ты” Вла­ди­мир На­бо­ков по­за­им­ст­во­вал из сбор­ни­ка рас­ска­зов Хайн­ца фон Эш­ве­ге “Про­к­ля­тая Джо­кон­да”, под­пи­сан­но­го псев­до­ни­мом Лих­берг и вы­шед­ше­го в 1916 го­ду в Гер­ма­нии. 

Сын пи­са­те­ля Дми­т­рий На­бо­ков (1934 г.) — в про­шлом опер­ный пе­вец и ав­то­гон­щик.


“Ло­ли­та” бы­ла за­вер­ше­на в на­ча­ле 1954 го­да в Ита­ке (Нью-Йорк). Пер­вые мои по­пыт­ки из­дать ее в США при­нес­ли лишь ра­з­о­ча­ро­ва­ние и раз­дра­же­ние”, — со­об­щал На­бо­ков в од­ном из пи­сем. Еще бы: аме­ри­кан­ские из­да­те­ли, про­чи­тав ро­ман о по­роч­ной стра­сти пя­ти­де­ся­ти­лет­не­го Гум­бер­та Гум­бер­та к две­на­д­ца­ти­лет­ней де­воч­ке, со­чли его кра­моль­ным и на­от­рез от­ка­за­лись пуб­ли­ко­вать. Си­ту­а­цию не спас да­же ди­пло­ма­ти­че­ский та­лант Ве­ры, умев­шей как ни­кто убе­ж­дать. Толь­ко че­рез год ро­ман по­я­вил­ся в Па­ри­же в из­да­тель­ст­ве с со­м­ни­тель­ной ре­пу­та­ци­ей Olympia Press. И сра­зу был объ­я­в­лен цен­зу­рой “пор­но­гра­фи­че­ским”. Од­на­ко это не по­ме­ша­ло юной Ло­ли­те за­во­е­вать чи­та­ю­щую пуб­ли­ку и про­сла­вить имя ав­то­ра на весь мир. “Я не зна­ме­нит, зна­ме­ни­та Ло­ли­та. Я лишь со­м­ни­тель­ный пи­са­тель с тру­д­но­про­из­но­си­мым име­нем”, — иро­ни­зи­ро­вал На­бо­ков. То­г­да же воз­ник еще один миф — о том, что это про­из­ве­де­ние ав­то­био­гра­фич­но, и буд­то бы в пе­ре­жи­ва­ни­ях глав­но­го ге­роя На­бо­ков от­ра­зил свои тай­ные (или — упа­си бо­же! — яв­ные) на­клон­но­сти. “Ска­жи­те, у “Ло­ли­ты” есть про­то­тип?” — до­ни­ма­ли жур­на­ли­сты, на­де­ясь на сен­са­ци­он­ное при­зна­ние пи­са­те­ля, ко­то­рый был поч­ти ро­вес­ни­ком Гум­бер­та Гум­бер­та. “Сю­жет кни­ги со­вер­шен­но вы­мыш­лен­ный. В ней рас­сма­т­ри­ва­ет­ся ин­те­ре­со­вав­шая ме­ня те­ма от­но­ше­ний ме­ж­ду дву­мя со­вер­шен­но раз­ны­ми су­ще­ст­ва­ми. Вот и все... В дей­ст­ви­тель­но­сти я не встре­чал ни­ка­ких Ло­лит, не прав­да ли, до­ро­гая?” — го­во­рил Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич, с ин­те­ре­сом ис­сле­до­ва­те­ля на­блю­дая за тем, ка­кой ажи­о­таж в ти­хом ому­те пу­ри­тан­ской Аме­ри­ки вы­зва­ла вдруг со­чи­нен­ная им ис­то­рия. 

Поз­же эпа­таж­ное про­из­ве­де­ние, “по­прав­шее” хан­же­ские цен­но­сти 50-х, бы­ло пе­ре­ве­де­но на 27 язы­ков ми­ра. Кни­га при­нес­ла ему не толь­ко сла­ву, но и дол­го­ждан­ную воз­мож­ность ос­та­вить пре­по­да­ва­тель­скую ра­бо­ту, по­свя­тив се­бя ис­клю­чи­тель­но твор­че­ст­ву и лю­би­мым за­ня­ти­ям: со­ста­в­ле­нию шах­мат­ных за­дач, со­з­да­нию соб­ст­вен­ной аз­бу­ки, в ко­то­рой ка­ж­дая бу­к­ва име­ла свой цвет. И, ко­неч­но, обо­жа­е­мой эн­то­мо­ло­гии: про­фес­сор ли­те­ра­ту­ры, как из­вест­но, не толь­ко ув­ле­кал­ся “ло­в­лей ба­бо­чек”, но да­же от­крыл но­вый вид.

“Как ро­ж­да­ют­ся ва­ши про­из­ве­де­ния?” — до­са­ж­да­ли лю­бо­пыт­ные. “Твор­че­ст­во — это не ди­с­ци­п­ли­на. Это — со­сто­я­ние. Не име­ет зна­че­ния ни ме­с­то, ни вре­мя, ни ок­ру­же­ние. Я ча­с­то со­чи­няю в ван­не. Я мо­гу ра­бо­тать ут­ром, по­с­ле по­луд­ня или но­чью. Ино­г­да я од­но­вре­мен­но пи­шу две кни­ги или сра­зу мно­го стра­ниц, от­но­ся­щих­ся к раз­ным гла­вам. Я все­гда но­шу с со­бой спра­воч­ные кар­точ­ки и ка­ран­даш. Ча­с­то ра­бо­таю и в ав­то­мо­би­ле. На­при­мер, я со­чи­нил поч­ти всю “Ло­ли­ту” под пла­та­на­ми, на обо­чи­не шос­се”, — от­кро­вен­ни­чал Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич. Что из­ме­ни­лось в жиз­ни Ве­ры? У нее лишь “не­мно­го” при­ба­ви­лось ра­бо­ты. Ка­ж­дый раз­го­вор по те­ле­фо­ну или пись­мо, ко­то­рых за день ей при­хо­ди­лось пи­сать не ме­нее пят­на­д­ца­ти, на­чи­на­лось при­мер­но так: “Вла­ди­мир про­сит ме­ня со­об­щить Вам, что он рад ус­лы­шать от Вас, ес­ли Вы не воз­ра­жа­е­те по­го­во­рить с ним че­рез ме­ня”. Ведь сам На­бо­ков ред­ко брал труб­ку. 

Так по­я­вил­ся миф, что же­на дер­жит его за­лож­ни­ком, не по­з­во­ляя об­щать­ся с людь­ми. А она не толь­ко на­би­ра­ла на ма­шин­ке и ре­да­к­ти­ро­ва­ла его ро­ма­ны, по­ве­с­ти, ста­тьи: ей ли­те­ра­тур­ный мир обя­зан спа­се­ни­ем “Зло­ве­ще­го из­ги­ба”. “У Ве­ры был со мной серь­ез­ный раз­го­вор по по­во­ду мо­е­го ро­ма­на. Ко­г­да я, пре­бы­вая в сквер­ном на­стро­е­нии, вы­та­щил свой ро­ман из-под гру­ды ру­ко­пи­сей о ба­боч­ках, об­на­ру­жил, что, во-пер­вых, он хо­рош, во-вто­рых, по край­ней ме­ре пер­вые 20 стра­ниц мо­гут быть на­пе­ча­та­ны и от­пра­в­ле­ны из­да­те­лю”, — при­зна­вал­ся впо­с­лед­ст­вии ав­тор. “Да­же ко­гда Дми­т­рий был со­в­сем мал, у ме­ня бы­ло боль­ше сво­бод­но­го вре­ме­ни, чем сей­час. Не по­ду­май, Бо­же упа­си, что я жа­лу­юсь”, — из­ви­ня­лась Ве­ра в пись­ме к под­ру­ге. В ред­кие сво­бод­ные ми­ну­ты су­п­ру­га бы­ла его по­сто­ян­ным шах­мат­ным парт­не­ром. “Ве­ра — мой двой­ник, а вме­сте мы — “дубль В”, — го­во­рил Вла­ди­мир На­бо­ков. 

“Ве­руш­ка — его ан­гел-хра­ни­тель, луч­шая из пи­са­тель­ских жен! Их жиз­ни так вза­и­мо­про­ни­ка­е­мы, что да­же ав­тор­ст­во На­бо­ко­ва не при­над­ле­жит толь­ко ему”, — счи­та­ли дру­зья, уве­ряя: днев­ник у че­ты — то­же об­щий. “Я бы­ла очень друж­на с Ве­рой, — го­во­ри­ла се­ст­ра Вла­ди­ми­ра Еле­на, — по­то­му что Ве­ра и он — од­но ли­цо, од­но су­ще­ст­во”. “Она — злой ге­ний, “же­лез­ная ле­ди”, при­ко­вав­шая его к пись­мен­но­му сто­лу”, — шеп­та­лись за спи­ной те, для ко­го эта жен­щи­на ста­ла пре­гра­дой в об­ще­нии с На­бо­ко­вым. Но все без ис­клю­че­ния при­зна­ва­ли: без нее он не на­пи­сал бы и де­ся­той до­ли то­го, что со­з­дал... А ма­дам На­бо­ко­ва рав­но­душ­но при­ни­ма­ла “хва­лу и кле­ве­ту”, пред­по­чи­тая не раз­ме­ни­вать­ся по ме­ло­чам.

“Чер­ный ле­бедь Мон­т­рё”

Пу­с­кай все го­ре­ст­ней и глу­ше
ухо­дит мир в сталь­ные сны...
Мы здесь од­ни, и на­ши ду­ши
од­ной вес­ной убе­ле­ны.
Вла­ди­мир На­бо­ков
Од­на­ж­ды, ка­жет­ся, в 1967 го­ду, ка­кой-то аме­ри­кан­ский по­клон­ник столк­нул­ся с На­бо­ко­вы­ми в Ита­лии: они спу­с­ка­лись из гор­но­го ла­ге­ря с сач­ка­ми в ру­ках. Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич ли­ко­вал: толь­ко что он уви­дел ред­кую раз­но­вид­ность ба­боч­ки! Но вер­нул­ся по­звать Ве­ру: хо­тел, что­бы она бы­ла ря­дом с ним, ко­гда он пой­ма­ет эту ба­боч­ку.

все происходило, как всегда, только ее любимого уже не было рядом

...С тех пор как в 1960-м они по­се­ли­лись в швей­цар­ском Мон­т­рё, что­бы на­хо­дить­ся бли­же к сы­ну, ко­то­рый обу­чал­ся опер­но­му ма­с­тер­ст­ву в Ита­лии, про­шло мно­го лет. Од­на­ко в их об­щем ук­ла­де все ос­та­лось по-преж­не­му, прав­да, те­перь боль­ше не бы­ло не­об­хо­ди­мо­сти за­ра­ба­ты­вать пре­по­да­ва­ни­ем, но сво­его до­ма они так и не об­ре­ли. Ве­ро­ят­но, то чув­ст­во по­сто­ян­ст­ва, ко­то­рое да­рит ощу­ще­ние соб­ст­вен­но­го жи­ли­ща, на­все­г­да ис­чез­ло в ре­во­лю­ци­он­ном ог­не 20-х. И здесь, на швей­цар­ской зе­м­ле, не знав­шей войн и ни­ще­ты, они по­се­ли­лись в оте­ле “Мон­т­рё-Па­лас”. Кто то­г­да мог по­ду­мать, что он ста­нет для них при­ста­ни­щем на дол­гие де­ся­ти­ле­тия? “Чер­ный ле­бедь Мон­т­рё” — так те­перь на­зы­ва­ли На­бо­ко­ва зна­ко­мые за то, что сам пи­са­тель име­но­вал гос­ти­ни­цу, об­ра­щен­ную к Же­нев­ско­му озе­ру, “ле­бе­ди­ной”. Те­перь они мог­ли ча­ще ви­деть­ся с сы­ном, за ко­то­ро­го все­гда пе­ре­жи­ва­ли. “Мой до­ро­гой, по­м­ни, что нам с ма­мой на дво­их сто де­сять лет. Пре­кра­ти нас пу­гать. И шли ча­ще от­крыт­ки. Мы вол­ну­ем­ся...” — пи­сал Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич Дми­т­рию от име­ни обо­их, по­то­му что в его со­з­на­нии он и Ве­ра дав­но бы­ли еди­ным це­лым.

“Как тре­пет­но, как вос­хи­ти­тель­но они лю­бят друг дру­га!” — взды­ха­ли ок­ру­жа­ю­щие, гля­дя на не­мо­ло­дую че­ту На­бо­ко­вых, ко­то­рые так же, как 52 го­да на­зад, ув­ле­чен­но об­су­ж­да­ли что-то, тро­га­тель­но дер­жась за ру­ки. И все бо­я­лись по­ду­мать, что бу­дет, ес­ли од­но­го из них вдруг не ста­нет. Но это слу­чи­лось. Ко­г­да в 1977 го­ду в воз­рас­те 78 лет Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич умер, для Ве­ры Ев­се­ев­ны жизнь по­те­ря­ла вся­кий смысл. Рас­ска­зы­ва­ли, буд­то она да­же од­на­ж­ды ска­за­ла сы­ну: “Да­вай най­мем са­мо­лет и ра­зо­бьем­ся!” 

А что­бы не сой­ти с ума от то­с­ки и от­ча­я­ния, Ве­ра сно­ва по­гру­зи­лась в ра­бо­ту: пе­ре­во­ди­ла его кни­ги, на­пи­сан­ные по-ан­г­лий­ски, ре­да­к­ти­ро­ва­ла, ве­ла пе­ре­пи­с­ку с из­да­те­ля­ми — все про­ис­хо­ди­ло так, как все­гда, толь­ко ее лю­би­мо­го уже не бы­ло ря­дом. И лишь в су­мер­ки, ко­гда на гладь Же­нев­ско­го озе­ра опу­с­кал­ся ве­чер, она под­хо­ди­ла к во­де, что­бы по­кор­мить ле­бе­дей и рас­ска­зать им о том, как ей оди­но­ко без не­го в этом ми­ре лю­дей. А ино­гда до­с­та­ва­ла бе­реж­но хра­ни­мую пап­ку, ку­да на про­тя­же­нии жиз­ни скла­ды­ва­ла все пуб­ли­ка­ции о Вла­ди­ми­ре На­бо­ко­ве. Или от­кры­ва­ла од­ну из его книг, ко­то­рые по­м­ни­ла на­и­зусть, и то­г­да Во­ло­дя го­во­рил с лю­би­мой со стра­ниц сво­их про­из­ве­де­ний: “...гля­дя на нее, он сра­зу до­би­рал­ся (что­бы че­рез ми­ну­ту ска­тить­ся опять) до та­ких вы­сот неж­но­сти, стра­сти и жа­ло­сти, до ко­то­рых ред­кая лю­бовь до­хо­дит. И сре­ди но­чи, осо­бен­но по­с­ле дол­гой ра­бо­ты мыс­ли, на­по­ло­ви­ну вый­дя из сна, он с бе­зум­ным, тя­гу­чим упо­е­ни­ем чув­ст­во­вал ее при­сут­ст­вие в ком­на­те, в двух ша­гах от не­го, но по­ка он ле­ле­ял свое вол­не­ние, на­сла­ж­дал­ся ис­ку­ше­ни­ем, крат­ко­стью рас­сто­я­ния, рай­ской воз­мож­но­стью, в ко­то­рой, впро­чем, ни­че­го плот­ско­го не бы­ло, его за­ма­ни­ва­ло об­рат­но за­бы­тье...”

Ко­г­да 14 лет спу­с­тя ее не ста­ло, га­зе­та “Нью-Йорк таймс” вы­шла с ла­ко­нич­ным за­го­лов­ком: “Ве­ра На­бо­ко­ва, 89, же­на, му­за и агент”. А дру­зья и род­ные, смах­нув сле­зы, по­ду­ма­ли: “Те­перь ни­что их не раз­лу­чит...”

Поделись с подружками :