Любовница моего мужа

Поделись с подружками :
Прямо перед моими глазами мелькают ноги. Семенят, скользят, подпрыгивают на ходу... Начало января, аномальный мороз. Говорят, такого не было лет двести. Я же сижу на асфальте не потому, что сошла с ума. Какой-то нервный тип, крикнув: “Водитель, стоять!”, толкнул меня в сторону и скрылся в переполненной маршрутке. Потеряв равновесие, я сделала неловкий пируэт, поскользнулась и плюхнулась на все четыре конечности. Моя сумка, как назло открытая, в полете перевернулась (оказывается, закон бутерброда действует и на несъедобные предметы) и вытряхнула на тротуар весь свой нехитрый скарб — косметичку, расческу, кошелек... Но главное — по асфальту веером разлетелось двадцать разноцветных очень нужных бумажек с надписями: “погладить платье”, “пришить пуговицу”, “почистить картофель”, “примерить новый костюм”, “приготовить яичницу”... Еще секунду назад студеный воздух стоял над землей монолитом, но стоило мне обронить эти бумажки, как тут же подул ветер. Теперь вот ползаю в неприличной позе. Что за напасть...
На помощь мне бросается интеллигентная старушка в норковой “таблетке”. Поднимает пару листков и спрашивает сочувственно:
— У вас тоже склероз? Бедная деточка, такая молодая...
Киваю. Долго объяснять. Это нужно рассказать ей, что я опаздываю на репетицию театральной студии, а разноцветные бумажки — задания для этюдов на беспредметное действие. Что этюд — это такая сценка, а беспредметное действие — пантомима. Что мои ученики, получив задание, станут с серьезными лицами гладить платья без утюгов и пришивать несуществующие пуговицы невидимыми нитками к воображаемым штанам. В общем, проще признаться в склерозе. На самом деле я — дипломированная актриса. На своем курсе была одной из лучших. Бралась за любые роли от инженю до комической старухи. Играла Джульетту и леди Макбет, Вассу Железнову и Проню Прокоповну.
Когда я была маленькой, мама стеснялась ездить со мной в поезде. За полчаса я успевала обойти весь вагон. В каждом новом купе представляла отдельную программу. Пела частушки, читала стихи, пародировала родственников и знакомых. Особой популярностью пользовался матросский танец, исполненный нашим соседом — хроническим алкоголиком дядей Гришей. Движения я запомнила с лету, вплоть до подозрительных шараханий в сторону, которые тогда мне казались частью художественного замысла. В конце дядя Гриша говорил: “Эх, ма, кабы денег тьма!” Придерживаясь первоисточника, я произносила эту фразу с особой выразительностью. Пассажиры аплодировали и давали мне пряники, яблоки и конфеты. Окрыленная успехом, я неслась в купе родителей, складывала трофеи на стол и?бежала выступать дальше. Одним словом, актерская профессия была предопределена в самом нежном возрасте и другие перспективы даже не рассматривались. Почему же я не стала актрисой? Почему веду одно занятие в неделю в заштатной, никому не известной самодеятельной студии? Я сама часто задаю себе эти вопросы.
— Потому что дура! — говорит Нона и картинно закатывает свои красивые глаза.
Нона — моя подруга. Она считает, что я слишком рано вышла замуж, а главное — совсем не за того. Нона терпеть не может Шилова, и он отвечает ей взаимностью.
Ну да, рано. В девятнадцать. Как раз на последнем курсе театрального. Олег был приятелем моего одногруппника Миши. Он пришел посмотреть наш дипломный спектакль. В руках держал большой букет хризантем. Рослый блондин с лицом истинного арийца. Характер нордический и далее по тексту. Все девчонки, словно овечки на лужайке, уставились на него затуманенными взорами.
— Мой друг — Олег Шилов, — нарушил эту коллективную пастораль Миша. — Учится в литературном. Пишет стихи. Гений! Очень скоро вы о нем услышите.
Девочки заблеяли что-то на своем овечьем, а я пошла гримироваться. Не то чтобы он мне не понравился, просто с самого детства я четко знала, что не отношусь к категории общепризнанных красавиц. На нашем курсе были куда более эффектные девчонки...
В тот день я играла дуэнью из одноименной пьесы Ричарда Шеридана. Гримерша Верочка приклеила мне длинный гумусовый нос, нарисовала смешные веснушки. На дипломный спектакль были приглашены известные в городе театральные режиссеры. Все мы понимали: сегодняшняя игра — верный шанс получить работу. Ждали главного гостя — Исаака Лившица. Попасть к нему в театр было сложнее, чем слетать на Луну. Все ужасно волновались. У Мишки, исполнявшего роль сеньора Мендоса, мелко дрожали руки. К тому же они были мокрыми и холодными, как две насмерть перепуганные лягушки. Он хватал меня ими за запястья и спрашивал:
— Ты все помнишь? Все помнишь?!
Перед спектаклем Мишка почти не спал трое суток. Вернее, спал, но видел один и тот же сон. Это был самый популярный студенческий кошмар: ты выходишь на сцену, зал набит до отказа. Сотни глаз смотрят на тебя в ожидании. И ты уже открываешь рот, чтобы произнести первую реплику, как вдруг с ужасом осознаешь, что не помнишь ни единого слова. В особо изощренных снах ты еще не в курсе, что за роль играешь и в каком спектакле. Просыпаешься обычно мокрой и липкой, хватаешь ртом воздух и минут пять болезненно возвращаешься в реальность. В общем, ужас.
— Я провалюсь! — трагически пообещал Мишка и не обманул. В середине спектакля в разгар нашей любовной сцены он умолк и замер, как монумент. Капельки пота сползали по его бледному высокому лбу и в свете софитов переливались всеми цветами радуги. Пришлось импровизировать. Удивительно, но никогда в жизни я не получала такого удовольствия на сцене. В результате всемогущий Лившиц лично пожал мне руку и пригласил на пробы.
А потом подошел Олег. Он протянул букет и сказал что-то очень простое, вроде: “Это было здорово”. Но его голос... Как будто меня после ледяной проруби окунули в парное молоко.
Затем он появился снова. И опять с букетом. Встретил меня после экзамена по зарубежной драматургии. Мы долго гуляли вечерним городом под желтыми фонарями, Олег читал Гумилева и красиво рассуждал о поэзии Серебряного века. В общем, у нас завертелся роман.
А через месяц мы поженились, и моя карьера скоропостижно скончалась. Нет, я не забеременела и никого не родила. Просто Олегу потребовалось много внимания. Он хотел выпустить сборник своих стихов. Надо было встречаться с издателями, договариваться, искать нужные связи... Да и вообще, работа в театре, куда меня позвал Лившиц, оказалась категорически несовместима с семейной жизнью. Чтобы Олег мог творить, ему нужно было создать благоприятные условия, наладить быт...
Ладно, довольно воспоминаний. Я пришла, вот моя дверь. Сейчас приготовлю его любимое жаркое, салат из авокадо и какой-нибудь десерт. Так, что у нас тут? Манго, орехи, шоколад. Кажется, сливки забыла купить...

* * *
По сонной артерии города мчится автомобиль. В косых лучах его фар мелькают тени. Я отрываюсь от земли и плавно переворачиваюсь в воздухе. Подо мной — звездный бархат ночи. Я парю в невесомости, а может, падаю вверх? Странное чувство. Вдруг мимо пролетает соседский пинчер.
— До созвездия Центавр семнадцать тысяч световых лет, — авторитетно сообщает он.
Вслед за пинчером по чернильному небу летит дворничиха тетя Даша с бидоном. Из бидона очень красиво, как в замедленной съемке, выливается молоко.
“Так вот, значит, как образовался Млечный Путь...” — вполне серьезно думаю я, радуясь неожиданному открытию.
Вдруг космическую тишину взрывает звонок, и в звездном пространстве материализуется сегодняшняя старушка. Она говорит: “Это вас” и протягивает мне свою норковую “таблетку”. Я заглядываю внутрь и вижу красный игрушечный телефон. Он дребезжит и, кажется, подпрыгивает от возмущения.
— Берите, берите, — тычет в меня шапкой старуха.
Но мне почему-то страшно.
— Лиза, сними трубку! — требует она вдруг голосом мужа.
Невесомость исчезает, тело наливается свинцом, и я стремительно падаю вниз — на распластавшийся в огнях город. За секунду до приземления просыпаюсь.  
Ночь, комната, кровать, Шилов... Я дома. Слава богу! Телефон бьется в истерике.  
— Ну Лиза... — не открывая глаз, ворчит Олег, — тебе же ближе, сними трубку...
Снимаю.
— Ты просто так не избавишься от меня, слышишь?! — пронзительно кричит мне в ухо взволнованный женский голос. — И я не буду делать аборт, понял?! Я рожу!
— Девушка, вы куда звоните? — тихо интересуюсь я.
Повисает пауза.
— А вы кто? — с вызовом спрашивает незнакомка и, не дождавшись ответа, продолжает. — Все ясно! Но так даже лучше. Передай своему благоверному, что он — сволочь. Говорил, уже месяц как с тобой не живет. Где он сейчас?
— Вот... лежит рядом...  
— Рядом? — задыхается от негодования трубка. — Так вы спите в одной постели?!
Шумный вдох, выдох, снова вдох и оглушительный, как пожарная сирена, рев.
— Что ж вы так вопите, девушка? — пугаюсь я. — Как вас зовут?
— Неважно! Скажите ему, что скоро семнадцатое! — резко кричат на том конце. — Если он забыл, напомните, что в этот день мы познакомились...
— Семнадцатого декабря? Вы познакомились семнадцатого декабря?
Это мой день рождения. Память тут же услужливым пасьянсом раскладывает картинки прошлогоднего праздника. Мы отмечали его в ресторане, собралось человек двадцать близких родственников и друзей. Было весело, но около пяти мужу позвонил коллега и сказал, что надо срочно встретить заокеанского профессора. Не то Брумеля, не то Генделя... Мол, Коваленко заболел, Бобриков в отпуске, а сам коллега на даче, далеко за городом. В общем, больше некому. Олег уехал с обещанием вернуться максимум через час, но в ресторане так и не появился. На звонки отвечал коротко: “Потом расскажу”. Пришел домой за полночь и поведал историю о невероятных приключениях, которые ему пришлось пережить на пару с профессором. Якобы того задержала милиции по подозрению в убийстве. Оказалось, что иностранец как две капли похож на опасного преступника. “Разобрались, выпустили, и что ты думаешь? Профессор благополучно забыл в такси свой портфель. До полуночи мотались по таксопаркам. Но, слава богу, нашли”.
Олег смеялся, глаза его блестели, и я им любовалась...  

— Вы познакомились семнадцатого декабря? — почти беззвучно повторяю свой вопрос.
— Именно! — в отчаянии откликается трубка и опять начинает задыхаться.
Еще одной сирены я не выдержу.
— Успокойтесь, — говорю. — Сейчас я позову его к телефону, и вы сами во всем разберетесь.
— Не надо. Я не хочу по телефону. Пусть приедет. Иначе я... покончу с собой... — обещает она и отключается.
Комната мгновенно погружается в тишину, которая кажется абсолютной. Я сижу, как оглушенная взрывом, и пытаюсь сообразить: может, это был сон? Пинчер, тетя Даша, старуха в норковой “таблетке” и неизвестная истеричка. Нет, последнее явно произошло наяву. Вот он телефон — на коленях...
— Шилов, — трясу мужа за плечо. — Шилов, проснись!
— А? Что такое? Кто здесь?! — подскакивает он. — Что случилось?
— Тебе звонила любовница.
— Кто?!
— Любовница. Просила передать, что ты сволочь.
Олег трет глаза, недовольно морщится:
— Какая любовница, Лиза? Что ты несешь?
— Она сказала, что ждет ребенка...
— А я тут причем?
— Она ждет его от тебя и не собирается делать аборт.
Оптическая игра иллюзий. Я смотрю на мужа и как будто вижу его впервые. Вот эта чужая складка у губ, откуда она? А глаза? Разве я знаю эти глаза?
— Лиза, завтра у меня тяжелый день. После лекций в деканате совещание...
— Олег, она сказала, что покончит с собой...
Я стараюсь сохранять спокойствие, но голос дрожит.
— Бред какой-то, — морщится он.
— А еще...
К пересохшему горлу тут же подступает густой горячий комок слез.
— Она сказала, что вы познакомились семнадцатого декабря.
Становится невыносимо жарко. Только бы не разреветься...
— Помнишь, ты якобы встречал Генделя?
— Кого?
— Профессора.
— Не Генделя, а Брумеля...
— Неважно. Как ты мог?! — вдруг срываюсь я на крик и не узнаю собственного голоса. — Как ты мог?! 
— Лиза, прекрати. Я уверен, что просто кто-то перепутал номер, — спокойно отвечает он, но в этом спокойствии я слышу едва уловимую фальшь. Легкое непопадание в тональность, на долю секунды сбитый ритм. Или мне только кажется?
Удивительное свойство психики. Внутри меня растет большой раскаленный шар из неведомой космической лавы. Он заполняет каждую клетку и грозит вот-вот взорваться. Идет обратный отсчет времени: четыре, три, два, один... И вдруг все куда-то исчезает, шар лопается как мыльный пузырь, оставляя внутри безжизненную пустоту. Я сижу в постели и смотрю в одну точку. Точка эта находится на кончике большого пальца правой ноги. Перламутровый ноготь мерцает в темноте, как кошачий глаз. Рядом лежит чужой человек. Ну, может, не совсем чужой, но незнакомый. Новый Шилов кажется мне шире в плечах. И профиль у него жестче.
— Лиза, — говорит он. — Ты так и будешь сидеть? Давай спать.
Кошачий глаз вздрагивает и прячется под одеяло. Но тело мое остается неподвижным.
— Лиза...
— Как ты с ней познакомился? Где? Кто она? — спрашиваю песочным голосом.
— Понятия не имею. Повторяю тебе: я к этому бреду не имею никакого отношения. 
— Значит, у тебя нет любовницы?
— Конечно, нет! Обычное совпадение. Ты знаешь, мне Мишка недавно рассказал... Звонит он одному знакомому, Иннокентию Гавриловичу. Говорит: “Кеша, привет!” На том конце отвечают: “Привет”. Мишка: “Ты на рыбалку в субботу поедешь?”, а тот: “С чего вдруг? Я ж не рыбак”. — “Как не рыбак? Мы ж с тобой в прошлую субботу на Десне трех сомов вытащили”. — “Каких сомов? Вы куда звоните?” — “Это Иннокентий?” — “Иннокентий” — “Гаврилович?” — “Гаврилович...” Представляешь, какое совпадение? А тут всего лишь “Олег”. Олег — очень распространенное имя...
— Она имени не называла, — говорю я, и чувствую, как тело охватывает новая горячая волна.
— Не называла?! — выдыхает Шилов.
В его голосе звучит облегчение.
— Лиза, ты разбудила меня из-за какого-то случайного звонка, — смеется он.
Почему смеется? По логике должен злиться.
— Нам нужно купить телефон с определителем. Сейчас бы перезвонили и все выяснили... 
Радуется... Чему? Может, тому, что у нас нет определителя?  
— Давай спать. Иди сюда, я тебя обниму... — протягивает ко мне руки чужой мужчина.  
Я встаю и босыми ногами шлепаю на кухню. Вынимаю из холодильника графин с обжигающе ледяной водой и залпом выпиваю половину. Жар отступает. Вдруг сильный порыв ветра швыряет старую липу в мое окно. Она дрожит, беспомощно припадает голыми ветками к стеклу, словно просит пустить в дом. Мгновение — и ветер стихает, как будто его и не было. Липа замирает в неподвижном отчаянии. Белым занавесом на землю падает снег.

* * *
— Я знала, что рано или поздно это случится! — почти торжественно говорит Нона.
Она сидит за своим идеально убранным рабочим столом в величественном кожаном кресле. Она обожает порядок. Все предметы в ее кабинете соблюдают четкое расположение. Если книги лежат друг на друге, то непременно правильной пирамидкой — от самой большой до самой маленькой. Тапочки на полу стоят строго параллельно, даже цветы в вазе имеют симметричный вид.
Я сижу напротив. Справа, за японской ширмой с бледной веткой сакуры по диагонали, возвышается гинекологическое кресло. Никогда не привыкну к его жуткой конструкции. В жизни не видела ничего более вероломного...
Я почти не могу говорить, болит горло. Вчерашняя спасительная вода из графина сделала свое черное дело — кажется, началась ангина.
— И как он все объяснил?  
Нона открывает окно, закуривает тонкую сигарету, вложенную в изящный мундштук из слоновой кости. У нее красивые руки с длинными пальцами и идеальными ногтями...
— Начал врать и выкручиваться?
— Нет. Сказал, что это ошибка. Что кто-то перепутал номер.
— Ну конечно! А сам к телефону не подошел.
— Он спал...
— Что вы говорите?! Какой крепкий сон у твоего Шилова. То есть я правильно поняла? Ты беседовала по телефону полчаса, а он в это время дрых? Тебе самой не кажется это странным?
— Нет. У него хорошие нервы.
— Сказала бы я, что у него хорошее! — вспыхивает подруга. — Ладно, ты думай, как хочешь, а я просто уверена, что твой Шилов симулировал сон.
— Зачем? — не понимаю я.
— Затем, чтобы не разбираться со своей любовницей в твоем присутствии. Ну включи мозги, Лиза! Если бы он взял трубку, то сразу бы себя выдал. А так — “ничего не знаю, спал я, граждане”.
— А если он на самом деле не виноват? — предполагаю я.
— Запомни, — струйкой выпускает дым Нона. — Не виноватых мужиков не бывает. Есть те, чья вина еще не доказана.
Она уже три года в разводе. А до этого десять лет была замужем за Георгием — изобретателем и экспериментатором, родившим более ста невероятных, но абсолютно бесполезных идей. Среди них — шагающие вазоны для цветов, тапочки с музыкой, мочалка, определяющая степень загрязнения тела, поющая зажигалка, туфли с компасом и спидометром... Нонка долго терпела его чудачества, надеясь, что рано или поздно кто-нибудь разглядит в муже гения. Но все его открытия лишь веселили научный мир. Заниматься чем-то серьезным и прибыльным он не хотел, а может, и не умел, поэтому мелкие ссоры постепенно переросли в большой конфликт, который и закончился разводом. Теперь Георгий едва ли не каждый день приходит к Ноне в клинику, терпеливо вместе с беременными высиживает длинные очереди и умоляет жену дать ему второй шанс.
Мы замолкаем, глядя в окно. Прямо под ним стоит парочка — долговязый мальчик в очках и румяная девочка с хвостиками. Обоим не больше тринадцати. Он держит ее руки у лица и греет их своим дыханием. А она сильно смущается и вертит головой. Боится, что кто-то из взрослых увидит...
— Ну вот, — вздыхает Нона. — А потом ко мне в слезах приходят: “Помогите, мы, кажется, беременны”.
— Они не такие, — говорю я.
— Они еще хуже. Уж мне поверь. А помнишь, как за тобой в институте Мишка ухаживал? Вот так же, как этот мальчик, на тебя смотрел...
— Перестань, мы были друзьями. Мы и сейчас друзья.
— Вот именно, что друзья. Он теперь, если не ошибаюсь, генеральный продюсер седьмого канала?
— Да. И что?
— А то! — нервно тушит сигарету подруга. — Вышла бы за него, сидела бы сейчас в телевизоре — новости читала. Или вела бы какую-нибудь жутко популярную программу. Нет же, нашла себе лирика-бабника. Вот чем таким выдающимся занимается твой Шилов?
— Пишет диссертацию по Серебряному веку.
— И кому он нужен, этот Серебряный век? Ладно, в субботу в “Пингвине” поговорим. Девчонки тоже будут.
Девчонки — мои подруги Соня и Элька, а “Розовый пингвин” — наш любимый ресторан. Там официанты — сплошь мужчины и все в розовых фраках. Шеф-повар — хороший знакомый Ноны. Нас там любят и принимают, как королев.
— Ладно, до встречи, — говорю я и иду к выходу.
— Стой! — командует Нона. — Ответь мне на один вопрос, только честно. Когда вы с Шиловым в последний раз занимались любовью?
— Ну... — пытаюсь вспомнить я.
— Все ясно, не напрягайся.
— Просто он очень занят и...
— Чем?! — вскидывает тонкую бровь подруга. — Ах да, конечно, как я могла забыть? Ведь в Серебряном веке постоянно что-то происходит. Прямо не знаешь, чего и ждать от Гумилева с Мережковским...

* * *
Неожиданно потеплело, снег потерял легкомысленную воздушность, стал влажным, как губка, и я, конечно же, насквозь промочила ноги. А потом ни с того ни с сего пошел дождь и промокло все остальное. Люди разбежались в поисках крыш, и только я одна плетусь по опустевшей улице. Мне жаль себя до слез. Сквозь них, как сквозь мутные линзы, передо мной проплывают размытые очертания домов и цветные блики машин. Я чувствую себя несчастной, брошенной, одинокой, старой... Мне нужно, нет, просто необходимо немедленно узнать правду. И лучше, если она будет хорошей. Чтобы кто-то всевидящий, какой-нибудь стопроцентный медиум по-отечески улыбнулся, покачал своей мудрой головой и сказал: “Успокойся, Лиза. У твоего мужа нет и никогда не было любовницы. Эта девушка звонила другому мужчине”. — “Откуда вы знаете?” — удивленно спрошу я. “Я знаю все”, — загадочно ответит он. Возможно, это будет Бог в людском воплощении. И чтобы я не сомневалась, добавит: “Я даже знаю, что в тринадцать лет ты тайно целовалась с одноклассником Левой Калашниковым, и тебе это ужасно не понравилось. Леве, кстати, тоже...” И тогда я поверю ему. Окончательно и бесповоротно. Спрошу напоследок: “А этот мужчина, он уйдет к любовнице?” И Бог отрицательно покачает головой. И это будет правильно.

Вдруг в конце улицы я вижу Олега. Он возникает буквально на пару секунд и тут же скрывается в дверях магазина. Что он делает в этом районе и что за магазин? Подхожу ближе и читаю вывеску “Цветы”...

Вот сейчас, прямо сейчас я все и узнаю. Это будет больно? Наверняка. Но лучше быстро, чем долго и мучительно. С минуты на минуту почти торжественно откроются двери цветочного магазина, и из них выйдет мой муж. Он сегодня хорошо выглядит, чисто выбрит, надел новый костюм... Интересно, часто он здесь бывает? Можно спросить у продавщиц. По крайней мере, мне в последний раз дарил цветы почти год назад, Восьмого марта. Три глупых красных тюльпана... Итак, он выходит, что потом? Садится в машину и едет к ней? А я? Я ловлю такси и следую за ним. Они встретятся на улице, у какого-нибудь ресторана, чтобы вместе пообедать. А если нет? Если он поедет к ней домой? Плевать! Я поднимусь за ним в квартиру, чтобы убедиться в измене раз и навсегда. Я ничего не скажу, просто посмотрю, и все. А потом? Что потом? Не спрашивай. Не мучь меня, я не знаю. Я и сейчас не уверена, что поступаю правильно...
За стеклянной дверью мелькает знакомый силуэт. Олег задерживается у входа, повернувшись ко мне спиной, что-то говорит продавщице, и я, пользуясь моментом, скрываюсь за афишной тумбой. Прямо перед моими глазами плакат. “Все только начинается!” — написано на нем большими разноцветными буквами, а рядом — улыбающееся лицо юной красавицы. Спектакль. И билеты недорогие. Может, стоит сходить? Господи, о чем я думаю?! Удивительное свойство мозга — реагировать на какую-то ерунду в то время, когда вся жизнь рушится. Наконец открывается дверь и на крыльце появляется он. В руках — роскошный букет белых роз.
— Лиза! — раздается вдруг сзади звонкий голос.
Я оборачиваюсь и вижу Сонечку. Она просто светится от счастья, рыжая голова сияет на солнце.
— Лиза! — вторит ей Олег.
Он уже сбежал со ступенек и стоит за моей спиной. Нужно повернуться и сделать вид, что удивлена. Ну, давай, ты же актриса!
— Олег? Что ты здесь делаешь? — поворачиваюсь я.
— Вот, цветы покупал. Для тебя... — протягивает он букет и улыбается. — В знак нашего примирения.
— А вы что, ссорились? — простодушно интересуется подруга. — Из-за чего?
Сонечка — ангел. Она однажды из любопытства спустилась с небес на землю и заблудилась. Не мудрено, что ее тут же захотели присвоить. Сначала это был Артур — высокий брюнет с демоническим лицом. Он говорил: “Не спорь со мной. Молчи!” И Сонечка молчала, ну ангел же... А потом он стал ее бить. Наутро клялся, что ничего не помнит, и просил прощения. Тогда Сонечка потеряла одно крыло. Она ушла, сказав себе, что с мужчинами покончено, и встретила Павла. Павел был большим и добрым. На первый взгляд. Он пообещал, что крыло отрастет, главное — любовь. Они стали жить вместе. Он говорил: “Я должен знать все. Абсолютно все. Это не ревность, а залог доверия и полного взаимопонимания”. Первый скандал Павел устроил, когда увидел Сонечку на улице в компании постороннего мужчины. “Коллега?! Так я и поверил!” Потом скандалы начали повторяться с частотой движения электричек в метро и оказались просто несовместимы с жизнью. Подруга потеряла второе крыло и перестала быть ангелом. Она ушла от Павла, подалась в натурщицы и тут же встретила Артема — вольного художника. Он нарисовал ее в полный рост — рыжую, босую, в длинной белой рубахе и с крыльями за спиной. Сонечка проплакала всю ночь. Она растворилась в своем творце, стала для него музой, снова научилась летать, но идиллия длилась не долго. Артем был любвеобильным, красиво рассуждал о полигамии и в конце концов предложил ей пожить по-шведски. “Знакомься, это Лада, она тебе понравится...” Соня быстро собрала вещи и ушла. К родителям она возвращаться не захотела, решила: переночую на вокзале, а потом что-нибудь придумаю. Перед вокзалом заглянула в кафе выпить чаю и там познакомилась с Лорой. Лора сказала: “Все люди — сестры”, и с этого момента у Сонечки началась новая жизнь. Она бросила работу в школе, где преподавала английский язык, и бодро влилась в ряды движения феминисток. Ее начали приглашать на всякие семинары и конференции, она объездила пол-Европы, а вот сейчас вернулась из Америки, где вместе с соратницами по борьбе отстаивала честь и достоинство лос-анджелесских проституток.
— Так вы поссорились? — повторяет свой вопрос подруга.
— Да, — весело кивает Олег. — Но теперь, думаю, помирились... — И снова тычет в меня своим букетом. А я опять не могу избавиться от навязчивого ощущения фальшивой ноты в его голосе, мимолетного непопадания в тональность.
— Извини, — говорю. — Мы с Сонечкой две недели не виделись. Дома пообщаемся, ладно?
Букет все-таки беру.
— Ладно, — соглашается он и, чуть помедлив, идет прочь.
— Лиза, как же я по тебе соскучилась! — выдыхает Сонечка и сгребает меня в охапку. Мы замираем обнявшись. Стоим неподвижным монументом. Я гляжу в спину уходящему Шилову и думаю: вот бы сейчас прочесть его мысли...
— Какой красивый букет! — возвращается к реальности Соня. — Мне такого никогда не дарили.
— Мне тоже. Поэтому не надо и начинать.
Разворачиваюсь и протягиваю цветы первой встречной женщине. Ею оказывается маленькая хрупкая брюнетка лет сорока. От неожиданности она отскакивает в сторону.
— Возьмите, пожалуйста, — прошу ее с улыбкой.
— А... по какому поводу?
— Пусть вам повезет в любви.
Брюнетка нерешительно берет букет, нюхает его и поднимает на меня благодарный взгляд.
— Спасибо...
И мы видим, как она преображается. Женщина с цветами — произведение искусства. Почти что Мадонна с младенцем. Сразу столько нежности в движениях, бархата в глазах...
— Спасибо вам, — повторяет брюнетка и уплывает по тротуару в туманную даль.
— Лиза, ты с ума сошла! — смеется Сонечка. — Отдала такой букет.
— А разве феминистки не против букетов? — интересуюсь я.
Подруга морщится.
— Вот только не надо делать из нас монстров, ладно? Лучше скажи, куда мы пойдем?
— Никуда. Извини, Сонь, но я хочу побыть одна.
— А как же... Ты же сама говорила, что мы две недели не виделись? Мне столько тебе всего рассказать надо. Да и ты мне не сказала, что у вас случилось...
— В субботу в “Розовом пингвине” поболтаем. Будут Нона и Элька.
— Ну, хорошо.
Ангел Соня пожимает крылышками и скрывается в подземном переходе. 

* * *
В юности я писала стихи. Они были ужасными, хотя и очень искренними. Некоторые даже надрывными, как открытая рана. Я долго таила свое увлечение, но однажды решилась и прочла самый любимый стих соседскому парню Андрею. Мы с детства были близкими друзьями. Он слушал внимательно, а по окончании выдержал паузу и сказал: “А хочешь, Лизка, я тебе свои прочту?” —“Конечно, хочу!” — обрадовалась я. Андрей встал, расправил плечи, сделал глубокий вдох и начал, чеканя каждое слово: “Идет. Бычок. Качается. Вздыхает на ходу. Вот доска кончается. Сейчас я упаду!” И разразился хохотом от собственного остроумия. Это была мощная и долговечная прививка от откровенности. Андрей месяц потом ходил за мной хвостиком, объясняя, что не собирался меня обижать, мол, просто пошутил. Но с тех пор мы перестали быть друзьями.
Я уже давно научилась контролировать эмоции и защищать чувства. Это просто — как зашнуровать ботинок. Раньше ты ходила босиком, а теперь — в надежной обуви. С одной стороны, босиком приятнее, особенно по росе, но с другой — может случиться гвоздь. А в ботинке удобно, подошва толстая, тепло и сверху не каплет. 
Олег был единственным человеком, которому я могла доверить самое сокровенное, иногда неудобное и даже стыдное. Он знал о моих детских комплексах, секретных слабостях и странных увлечениях. Знал все. Ну, или почти все. Я сама хотела этого. Мне очень нужно было, чтобы любимый взял на себя часть моих переживаний. Не переживал сам, а просто знал, что они есть, чтобы ненароком не ударить в больное место. Я тоже знала о нем все или почти все, принимала и прощала его слабости.
Я отказалась от карьеры актрисы, посвятив себя его успеху. Это был осознанный выбор и сегодня мне некого винить в том вязком теплом болотце, которое образовалось вокруг моей жизни. Скажу больше — до ночного звонка я была свято уверена, что меня окружает цветущий оазис большого семейного счастья. Я единственная из подруг могла похвастаться картиной стабильных отношений. Но в ту ночь эта картина вдруг перевернулась и показала изнанку. А там — немного пыли, оборванная паутина, муравьи подточили раму и наклейка, мол, это вовсе не масло и холст — банальная репродукция. А вы думали — она настоящая? Какая наивная барышня...  
Я брожу по городу третий час. Уже давно стемнело и улицы приобрели парадный вид. Витрины сияют огнями, в которых тонут красные сердца. Большие и маленькие, в виде шкатулок, подушек, сумочек... Люди готовятся праздновать День святого Валентина. Некоторые уже начали. Целуются прямо на улице, невзирая на мороз. Я замерзла. Время от времени заглядываю в бутики и там рассеянно брожу между рядами. Улыбчивые продавщицы посвящают меня в какие-то акции и обещают какие-то бонусы. Я киваю и улыбаюсь в ответ. Но, хочешь не хочешь, пора идти домой.
Вхожу в свой двор и привычно смотрю вверх. На седьмом этаже светится четвертое окно справа. Его кабинет. Обычно в это время он работает над диссертацией. Медленно поднимаюсь в квартиру, открываю дверь и слышу его приглушенный голос:
— Я больше не могу говорить, созвонимся позже...
Через секунду муж появляется в дверном проеме — чисто выбритый, в свежей рубашке.
— Лиза, ты где так долго была? Я уже начал волноваться.
— Гуляла.
— В такой мороз?!
Олег снимает с меня шубу, опускается на колени и начинает расстегивать змейки на моих сапогах.
— А где цветы?
— Я подарила их одной женщине.
— Это что-то новенькое, — смеется он.
Прохожу на кухню, устало опускаюсь в кресло. Я должна задать вопрос, который просто вертится на языке, вот-вот сорвется. Но у меня нет сил.
— А я приготовил нам ужин, — входит следом Олег. — Загляни в духовку.
Я не двигаюсь.
— Ладно...

Он жестом фокусника открывает дверцу и добывает оттуда большую разноцветную пиццу.
— С морепродуктами, как ты любишь. Креветки, кальмары, мидии... Ну, тут еще помидоры, ананасы, кукуруза, перец. Ты, наверное, думаешь, что я купил ее в ресторане и просто разогрел? Ошибаешься! Я все сделал сам, включая тесто. Вот этими руками. В Интернете рецепт нашел. А еще я купил белое вино, твое любимое. Ну что, ужинаем?     
Вопрос скатывается на самый кончик языка. Мгновение и...
— С кем ты разговаривал по мобильному? — спрашиваю я.
— Когда?
— Когда я вошла. Ты сказал: “Я больше не могу говорить, созвонимся позже”.
Олег улыбается:
— Ты подслушивала?
— Нет. Я просто вошла и услышала. Так с кем?
— С Мишкой.
— С Мишкой?
— Да. У него проблемы на телевидении. Какие-то неприятности со спонсорами. Они вроде с ним судиться собрались. Мишка переживает, вот и позвонил... Лиза, давай наконец закончим весь этот цирк.
— Что ты называешь цирком, Шилов? Свое вранье?
— Я тебе не врал.
— Тогда дай мне свой телефон.
Олег замирает, смотрит на меня, не мигая.
— Дай мне телефон, — повторяю я, поражаясь собственному спокойствию.
— Лиза, я сказал правду, — тихо произносит он.
— Тогда тебе нечего бояться.
— Ты мне совсем перестала верить? Это унизительно.
— Унизительно, когда тебе врут.
Пауза. Олег достает из кармана телефон и говорит:
— Если ты сейчас начнешь проверять звонки — я уйду. Я не хочу жить в маленьком полицейском государстве. Хочу, чтобы любимая женщина мне доверяла. Целиком и полностью. Поэтому у тебя есть два пути. Первый — оценить, какую замечательную пиццу приготовил твой муж, выпить вина за его здоровье и провести прекрасную ночь с ним же или...
Он чуть медлит и протягивает свой мобильный.
Внутренний голос говорит мне: “Будь выше этого, не бери, не бери, не бери, не бери!”, а рука сама тянется к телефону. Олег опускает глаза. Нажав на кнопку, я открываю папку входящих звонков. Последний значится под именем “Мишка”. Мельком просматриваю номер. Да, номер тот...
Шилов разворачивается и молча выходит из кухни. И в это мгновение я страшно его ненавижу. За собственное малодушие, за глупую ревность и унижение, которое только что пришлось пережить...
Из спальни доносится шарканье: чемодан зацепился за что-то и не хочет покидать антресоли. Неужели он действительно уйдет? А что делать мне?
“Попроси прощения, — советует внутренний голос. — Какая-то безумная девица перепутала номер, и ты из-за этого решила перечеркнуть всю вашу жизнь?!”
Я захожу в спальню. Олег собирает вещи, швыряя их в разинутую пасть чемодана. Тот, как сонный крокодил, с безучастным видом глотает все подряд: свитер, джинсы, рубаху, носки...
“Сейчас он закроет крышку и все сомнет”, — думаю некстати. Опять эти игры подсознания...
Шилов закрывает чемодан, вид у него решительный.
“Скажи ему всего лишь одно слово — “извини”, советует внутренний голос. Я мысленно соглашаюсь с ним, но вслух произношу:
— Куда ты пойдешь?
— Не знаю, — отвечает он. — Может быть, к Мишке.
— Послушай... В последнее время мы почти не общались. Утром здоровались, вечером желали друг другу доброй ночи. Мы не занимались любовью лет сто... И тут этот злополучный звонок. Что я должна думать?
Он останавливается, смотрит очень серьезно.
— Ты должна мне верить. В любом случае.
Мы замолкаем. Олег ждет. Но я не могу. Иногда я ненавижу собственное упрямство, которое всегда сильнее меня.
— Ладно, пойду, — говорит он и действительно идет.
А я зачем-то начинаю мысленно считать: “Один, два, три, четыре, пять...” На семи хлопает входная дверь.
“Вот дура!” — с досадой говорит внутренний голос.
Я открываю холодильник, достаю купленную Шиловым бутылку белого вина, наполняю до краев большой бокал и набираю номер на мобильном.
— Нона, это я, твоя подруга. Та, которая полная идиотка...
— Звучит интригующе, — весело откликается на том конце незнакомый голос.
В трубке гремит музыка, раздается чей-то хохот.
— Кто это? — теряюсь я.
— А это кто?
Я смотрю на экран, на нем значится какая-то Надя. Видимо, по ошибке нажала не ту кнопку. Надо бы почистить контакты от старых номеров...
— Извините, — говорю. — Ошиблась номером.
Это вправду очень просто — набрать не тот номер...
Самое время напиться.
“Ты ж не пьешь, — напоминает внутренний голос. — Женский алкоголизм, кстати, неизлечим. А все начинается с желания напиться в одиночестве. Потерпи до субботы. Там с девчонками отметите что-нибудь приятное”. Ладно, уговорил, потерплю...   

* * *
В “Розовый пингвин” я прихожу первой. Метрдотель проводит меня за наш столик и, почтенно склонившись, произносит: “Вы, как всегда, нежны и обаятельны”. Уверена, он адресует подобное всем дамам, тем не менее приятно. В дверях появляется Сонечка. Увидев меня, радостно машет рукой. Она в смешной шапочке, волосы заплетены в косички. Метрдотель тоже что-то шепчет ей на ухо, думаю: “Вы, как всегда, юны и очаровательны”. Сонечка игнорирует комплимент с кокетливостью старшеклассницы и направляется ко мне.
— В Америке его бы уже давно уволили за сексуальное домогательство, — сообщает она.
На пороге возникает Элька, и с первого взгляда становится ясно, что она обо мне уже все знает. Эля вообще знает все. Где по фэн-шуй должна стоять супружеская кровать и почему зеркало нельзя ставить напротив двери в спальню. Как очистить ауру, открыть третий глаз и найти кундалини. Когда лучше заниматься медитацией, а когда тантрическим сексом. Но этого мало. Эля — парикмахер-стилист, поэтому считает себя непревзойденным психологом. Отсюда сопутствующие познания в области астрологии, хиромантии и физиогномики. Элька — петарда, каких мало. Сегодня она блондинка. До этого носила радикально розовый цвет, а еще раньше была серебристо-пепельной, красной, голубой и даже нежно-зеленой, как первая весенняя травка. Она пережила три официальных и пять гражданских браков и, что примечательно, все они распадались по ее же инициативе. Просто подруга находится в поиске. Вечном поиске идеального мужчины.
— Вот сейчас подойдет и скажет: “Лиза, я все знаю!” — шепчу я.
— А что “все”? — не понимает Соня.
— Лиза, я все знаю! — говорит Элька, падая на стул.
— Может, и меня кто-то просветит?
— А-а, ты еще не в курсе? — оживляется Эля. — Лизе позвонила любовница...
— Чья любовница?
— Ну, не ее же! Олега! Думала, что говорит с ним, поэтому поставила ультиматум: мол, или уходишь от жены, или я покончу с собой. К тому же она беременна!
— Лиза?
— Любовница!
— Я вам не мешаю? — интересуюсь я.
— Бедная! — восклицает Сонечка. — Теперь понятно, из-за чего вы поссорились. Но согласитесь, девочки, как же это унизительно звонить мужчине домой, ставить ультиматум, умолять, просить, грозить. Почему некоторые женщины себя совсем не ценят?
— О, нежный цветок феминизма вернулся на родину, — раздается над нами бархатный голос Ноны. — Ну, как там город Ангелов?
— Замечательно! У меня столько впечатлений...
Обожаю наши девичники. Можно ничего не говорить, просто сидеть и слушать. И не обязательно вникать в смысл сказанного, достаточно наслаждаться игрой интонаций, улавливать дыхание, впитывать смех.
— Представляете, в Лос-Анджелесе на Аллее звезд я встретила Вупи Голдберг! Только что под ногами прочитала ее имя на звезде, поднимаю голову — она!
— Не удивительно. Там прямо на улицах каждый день снимается с полсотни фильмов и всяких телепрограмм.
— Я слышала, что у нее невозможный характер. Что она ужасно нервная... 
— Кто — Вупи? Просто экспрессивная, как все темнокожие...
— Ой, девочки, а мне привезли одну траву из Индии — природный транквилизатор. Нужно пить утром натощак. Нервы становятся, как канаты! Волшебное средство. Вместо “Пошла вон!” начинаешь говорить: “Ступайте, душенька”...
Все эти щебечущие звуки — вибрации счастья, уникальный фон, на котором рождаются самые нежные чувства. Нигде и никогда я не ощущала себя более защищенной, чем с этими тремя сумасшедшими девицами. И вот меня уже убаюкивает их многоголосье, я проваливаюсь в сладкую полудрему — мягкое облако покоя...
— Да или нет?! — толкает меня в плечо Элька. — Мы с тобой уже десять минут разговариваем!
— Что? — возвращаюсь к реальности. 
— Соня предлагает тебе вступить в свою партию, — поясняет Нона.
— Да, предлагаю. И не нужно ерничать! — вспыхивает Сонечка. — Безусловно, сегодня феминизм дискредитирован некоторыми личностями. Даже в наших рядах есть оголтелые члены...
Элька хихикает. Соня смотрит на нее с укором.
— Извини, Сонечка, — смиренно опускает глаза подруга. — Просто у меня богатое воображение. Я все представляю...
— Вы зря смеетесь. Между прочим, на конгрессе в Лос-Анджелесе наша партия приняла очень важные для женщин решения.
— Неужели мы наконец-то сможем писать стоя?! — оживляется Нона.
— Не обижайся, — сжимаю я Сонечкину ладонь. — Они шутят. Лучше расскажи, как там ночные бабочки? Удалось склонить их на свою сторону?
Соня вздыхает:
— Когда мы выставили у публичного дома пикет, эти девицы хотели нас побить, представляете? Вот что делает с женщинами добровольное рабство. Но ничего. Испытания лишь очищают душу. Вся история феминизма — путь борьбы и страданий. Начиная с Олимпии де Гуж...
— Это еще кто такая? — интересуется любопытная Элька.
— По одной из версий, родоначальница феминизма, — поясняет Нона, подкуривая длинную, вставленную в мундштук сигарету. — Ей отрезали голову. Как женщине, забывшей о достоинствах своего пола...
— Ужас, — шепчет Элька, и Нона согласно кивает. Задумчиво выпуская дым, смотрит куда-то в пространство. Ее гордый фарфоровый профиль словно списан со старинной гравюры. На секунду можно подумать, что она и есть та самая Олимпия, реинкарнированная и прекрасная.
— Сонь, а ты не боишься? — округляет глаза Элька.
— Чего? Что мне отрежут голову? Это вряд ли. Сегодня не восемнадцатый век. Хотя риск есть. Но мы намерены идти до конца. Бороться за счастье таких вот, как наша Лиза.
— Что? — откликаюсь я.
— Бороться за тебя будут, — поясняет Нона. — Поставят пикет возле университета твоего Шилова и станут скандировать: “Шило — на мыло!”

Мы смеемся. Сонечка вздыхает:
— Какие же вы все-таки несерьезные, — и поворачивается ко мне: — Что делать-то будем?
— Ничего, — говорю.
— Неужели простишь его? — не верит Элька.
— А некого больше прощать. Он ушел.
За столом воцаряется молчание. Девчонки переглядываются.
— Значит, любовница все-таки есть? — уточняет Нона.
Я пожимаю плечами и не выдерживаю. Чувствую, как к горлу подступает горячий комок, начинают дрожать губы. 
— Ну что ты! Ни один мужчина не стоит твоих слез! — произносит Сонечка любимую фразу феминисток всех времен и народов.
— Ушел значит... — задумчиво говорит Нона. — И ты хочешь его вернуть...
— Хочу, — киваю я. 
— Ладно. У меня есть план. Отличный план. Во-первых, мы его выведем на чистую воду. А во-вторых, твой Шилов не просто вернется, а будет на коленях у тебя прощения вымаливать. Даже если никакой любовницы и не было, — обещает она.
— Тогда за что? — улыбаюсь я сквозь слезы.
— А вот за то, что ушел! Тоже мне, взяли моду бегать туда-сюда... С завтрашнего дня объявляю поголовную мобилизацию. Вместе мы — сила.
— Предлагаю за это выпить! — подхватывает Элька, и мы дружно соединяем бокалы.

Послушай меня, глупая домохозяйка! Ты хочешь обрести уверенность и душевный покой? Не отвечай, вопрос риторический. Я не знаю ни одной женщины, которой бы нравилось страдать. Кроме мазохисток, но те не в счет. Так хочешь или нет? Чего молчишь?
— Ты же сама сказала — не отвечать.
— Мало ли что я сказала, — морщится Нона. — Мне нужно видеть, что ты следишь за ходом моих мыслей.
— Это не мысли, а полный бред. Поток сознания психически больного человека...
План на самом деле был нелепым и невероятно запутанным. Удивительно, как он вообще пришел в голову самой умной и рациональной из нас. Следуя ему, я должна была отплатить Шилову той же монетой, то есть заставить его ревновать. Преобразиться до неузнаваемости в Элькином салоне и завести любовника, роль которого исполнит двоюродный брат Ноны, приехавший из провинции на танцевальный конкурс. Мы встретимся с ним в парке, расположенном (какое совпадение!) прямо под окнами университетского кабинета моего мужа. А дальше просто смешно. Сонечка придет к Шилову и спросит: “Ты не знаешь, где Лиза? Ее телефон почему-то не отвечает...” А потом как бы случайно посмотрит в окно и воскликнет: “Да вон же она! Ой... и, кажется, не одна...” Смутится, вздохнет и ретируется. А выйдя в коридор, быстро наберет мой номер, чтобы, услышав звонок, мы с братцем Ноны начали немедленно целоваться.
— Детский сад какой-то... И что потом?
— Увидишь!  — обещает Нона. — Знаешь, как работает мужской мозг?
— Так же, как и женский.
— Ничего подобного! Как бы тебе объяснить... Например, приходит мужик в автосалон покупать машину. Совершенно конкретную машину, определенной модели, размера, цвета... Он давно ее приглядел. Она стоит в углу такая красивая, сверкает под электрическими лампами, как новогодняя игрушка, будто говорит: “Я твоя и только твоя!” И он уже идет к ней, как вдруг сбоку замечает подозрительное движение. Несколько мужчин крутятся возле другой машины и о чем-то энергично спорят. Наш клиент из любопытства подходит ближе, прислушивается и понимает, что все эти солидные дядьки хотят ее купить. Вот только никак не могут определить, кому она достанется. А машина, скажем прямо, ничего особенного, откуда такой ажиотаж — непонятно, но! Наш мужчина, бросив прощальный взгляд на ту, что стоит в углу и кричит: “Я только твоя!”, немедленно решает приобрести эту, которая так себе, но наполовину чужая. Он готов спорить и даже драться до крови с другими претендентами, потому что теперь видит ее совсем иными глазами. Перед ним уже не просто автомобиль, а мечта многих! Но знаешь, что самое отвратительное в этой истории?
— То, что он лишил кого-то настоящей мечты?
— Нет. То, что правдами и неправдами заполучив желаемое, наш герой постепенно остывает, окончательно приходит в себя и думает: “Чего это я, собственно, так суетился? Машина как машина...” И начинает заглядываться на другие модели...
— Это нормально, — пожимает плечами Сонечка. — Автомобиль надо менять каждые пять лет.
— Соня, ты прелесть, — смеюсь я. — Но Нона сейчас намекает на отношения с женщинами.
— Намекаю? Да я прямо говорю: мужик — существо соревновательное. Он мыслит так: “Если моя жена никому не нужна, то зачем она мне?” Это же очевидно! Короче, ты хочешь, чтобы Шилов запросился обратно? Возвращать его или нет — дело десятое, речь идет о твоем женском самолюбии.
Я на секунду задумываюсь. Именно самолюбие не позволяет мне участвовать в этом нелепом балагане. Именно оно кричит: “Олег должен сам бояться потерять меня. Без лишних намеков и фальшивых поцелуев на скамейке. Сам! Сам! Сам!” 
— Да или нет?
— Нет. И это больше не обсуждается.    

* * *
В девять вечера звонит телефон, и я сразу узнаю ее голос.
— Здравствуйте, — говорит она и смолкает. Как будто кто-то выключил звук.
— Алло, вы еще там? — пробую я реанимировать трубку. — Что вам нужно? Мой муж ушел из дома. Разве не к вам?
— Нет... Он правда ушел? — оживает голос на том конце. — Когда?
— Слушайте, это уже наглость! Хотите с ним поговорить — звоните на мобильный.
— Я звоню, но он не отвечает... Ладно, главное, что ушел. Спасибо! — с облегчением и нескрываемой благодарностью щебечет девица.
Замечательно. Она или наивная студентка, или полная дура. А может быть, и то и другое?
— Не звоните мне больше, — говорю, но меня уже никто не слушает.
Отвратительно громко стучат часы. От каждого нового смещения секундной стрелки вздрагивает тонкая жилка на моем виске. Достаю мобильный и набираю номер.
— Нона? Я передумала. Что нужно делать?

* * *
Двенадцать ноль-ноль. Я сижу в удобном кожаном кресле посреди парикмахерского салона. На стенах висят портреты улыбающихся красавиц. Их волосы сверкают металлическим блеском, в залакированных кудрях притаились букетики незабудок. Воздух пропитан стойким запахом шампуня, аммиака и неизвестной, но чрезвычайно едкой туалетной воды.
— Настоящая женщина — это что? — строго спрашивает Элька, уставившись на меня через зеркало.
— Во-первых, не “что”, а “кто”...
— Не умничай. Настоящая женщина — это прежде всего хорошо продуманный образ. Вот идут по улице две тетки, внешности Господь не дал ни одной. Обе — третий сорт не брак. Но первая при этом — мышь серая, а вторая — королева. Как так, спросишь ты? А вот так. Образ! Он же имидж, он же стиль. А теперь возьмем тебя, Лиза. Ты красавица, каких мало, а смотреть не на что.  
— Спасибо.
— Да на здоровье! Мы же договорились быть честными друг с другом. Так вот, красота от рождения — это вообще ничто. Аванс. Маленький стартовый капитал. Успех целиком и полностью зависит от того, как ты им, этим капиталом, распорядишься, куда вложишь. У большинства баб, заметь, его просто нет. Но мужиков, как грязи. Почему? А потому что они сумели создать себя из ничего. Тебе же повезло — не надо мучится диетами, делать пластических операций, природа сама постаралась и предоставила вполне приличный исходный материал. Теперь дело за малым — слепить из этого материала оригинальную модель. Такую, чтобы все вокруг онемели от восторга. Но здесь очень важно соблюсти главный закон преображения. Запоминай с первого раза, повторять не стану. Быть неотразимой — огромный труд, о котором никто не должен знать.
— То есть?
— Нужно выглядеть так, чтобы окружающие ни на секунду не усомнились, что ты неотразима от природы. Готова?
— Ну...
— Не “ну”, а готова или нет?! — хмурится Элька.
— Да, — киваю, чтобы ее не расстраивать.
Мне, конечно, хочется перемен, но, зная неуемную фантазию подруги, я отчетливо представляю результат. Элька с детства обожает цирк, а вместе с ним все яркое, пестрое и блестящее.
— Доверься самому лучшему стилисту в городе, — шепчет она.
— А когда он придет?
— Очень смешно. Можешь иронизировать сколько угодно, но я сделаю из тебя богиню!
Звучит как угроза. Сорок минут я терплю почти хирургические вмешательства и от побывавших в моих глазах инородных предметов едва не слепну. Толстый слой тонального крема восковой маской повисает на моей коже, глаза закрываются под тяжестью густо накрашенных ресниц, губы склеиваются от липкого блеска. Но вот Элька втыкает мне в волосы жуткую красную розу, и мое терпение лопается. Я кричу:  
— Нет!
Или даже вот так:
— Не-е-е-е-ет!!!
И пытаюсь освободиться от адского растения.
— Что значит — нет? — хватает меня за руки Элька. — Прекрати брыкаться! Это сейчас страшно модно, дурочка...
К счастью, в дверях салона появляется мое спасение. Оно смеется и спрашивает:
— А где веер, юбка с бахромой и кастаньеты? А то перед доном Педро будет неудобно...
— Нона, слава Богу, ты пришла!
— Ладно, цветок убираем, а в остальном — все очень даже неплохо, — говорит она. — Сейчас идешь в парк и садишься на третью скамейку справа. Ту, которая под самыми окнами Шилова. Эдик придет в два часа. Будет чисто выбрит, в дорогом костюме и с цветами.
— Эдик?
— Брат мой. Забыла?
— А, ну да... И долго мы должны сидеть на этой самой скамейке?
— Пока не позвонит Соня. Как только она скажет: “Действуй!”, вы начинаете целоваться. Эдик в курсе. Только смотри не влюбись в него, он еще тот ловелас. Профессиональный танцор, что с него возьмешь. От секса с моим братом барышни теряют рассудок. Две даже травились.
— Да не собираюсь я с ним спать! С ума сошла?!
— Все так говорят, — отмахивается Нона. — А потом не успеют глазом моргнуть — уже беременны! И конечно, сразу ко мне: “Помогите, Эдик сказал, что вы лучший гинеколог в городе!” А как я могу убивать собственных племянников? В общем, будь осторожна.
— Не волнуйся, — говорю, — танцоры не мой профиль.
— Ладно, иди, а то опоздаешь. И умоляю, сделай что-нибудь с лицом...
— Элька уже сделала с ним все, что могла...
— Я не об этом. У тебя сейчас вид человека, которого через минуту расстреляют. А ты должна чувствовать себя королевой. Ну, или хотя бы сыграть. Ты же профессиональная актриса!

* * *
Актриса... Когда это было? И потом, одно дело — играть на сцене, зная, что зрители понимают условность происходящего, и совсем другое — в жизни...
Помню, лет в двенадцать меня отправили в пионерский лагерь по чужой путевке, оформленной на некую Марианну Кулебякину, мою одногодку. Так получилось. Мне эта идея тогда сразу не понравилась, но мама сказала: “Подумаешь, проблема! Побудешь немного Марианной, ты же у нас актриса”. Не знаю почему, но я с самого начала решила, что девочка с таким именем должна быть мрачной, толстой, неповоротливой и немного туповатой. А еще я никак не могла запомнить эту дурацкую фамилию. Когда ее спрашивали, краснела и мычала в ответ что-то невнятное. Словом, как и планировалось, выглядела мрачной, неповоротливой и тупой. “Ты что, забыла свою фамилию?” — удивлялся какой-нибудь пионервожатый, а я лихорадочно перебирала в голове возможные варианты: “Хачапурина? Чебурекова? Расстегаева?” Всю смену я боялась, что меня разоблачат. Это был не отдых, а сплошная каторга. Вернувшись домой, решила, что никогда больше не буду играть в жизни — только на сцене! Кстати, три года спустя я совершенно случайно познакомилась с той самой Марианной Кулебякиной. Она оказалась вполне стройной, очень умной и необыкновенно веселой девочкой. Но это уже другая история...
Итак, четырнадцать ноль-ноль. Я сижу в центральном парке на третьей скамейке справа. Спина прямая, на губах — загадочная улыбка. В общем, королева. Сижу, жду. Чувствую себя при этом расписной матрешкой. Под слоем грима, который Элька гордо именует “мейкапом”, начинает чесаться кожа, тушь предательски просачивается в глаза. Проходит пять минут. Десять, пятнадцать, двадцать... Выражение гордого идиотизма постепенно сползает с моего лица. Наконец, он появляется.
Да уж... Когда речь идет о близких родственниках, мы, как правило, преувеличиваем их достоинства. Нона — не исключение. Эдуард красив, но не настолько, чтобы из-за него травиться. Костюм не такой уж дорогой, а на щеках — двухдневная щетина. И конечно же, он без букета. Как все самовлюбленные эгоисты уверен, что одно его присутствие должно вызвать у меня священный трепет. Терпеть не могу таких нарциссов. 
— Это может прозвучать банально, но вы потрясающе красивы! — говорит он.
— Наконец-то, явились! — даже не пытаюсь сдержать раздражения. — Еще минута — и я бы ушла. А где цветы?
— Цветы? — улыбается Эдуард и смотрит по сторонам.
— Ищете клумбу?
— Я мигом! Только никуда не уходите, — просит он и исчезает. “Ну вот, — думаю. — Еще полчаса ждать придется...”
Однако Эдуард появляется уже через минуту с роскошным букетом белых лилий.
— Это вам!
— Я догадалась, — говорю, по-королевски принимая цветы. — Садитесь, не стойте.
Эдуард садится и смотрит на меня, не сводя глаз.
— Даже не думайте, — предупреждаю. — Спать мы с вами не будем. Ни сегодня, ни завтра, ни-ког-да!
— Почему же так фатально? — смеется он.
— Потому что! Скольких женщин вы обманули? Впрочем, мне все равно. Пришли, и на том спасибо.
В этот момент в сумке звонит мобильный.
— Действуй! — кричит мне в ухо Сонечка. — Только быстрее, пока он на вас смотрит!
Я поворачиваюсь к Эдуарду и говорю:
— Пора. Давайте!
Надо признать, целоваться с посторонним человеком — занятие не из самых приятных, поэтому я закрываю глаза и убеждаю себя: “Потерпи всего каких-то пять секунд, так нужно для дела!” Но ничего не происходит.
— Давайте же! — шиплю я.
— Что давать? — смеется этот жизнерадостный идиот.
— Целуйте меня! Ну!
— Вы уверены?
— Быстрее, а то будет поздно! — почти кричу я и чувствую на своих губах его теплые мягкие губы.
Их прикосновение едва ощутимо, но удивительно приятно. Неожиданно для себя подаюсь вперед, и мы целуемся уже по-настоящему. 
“Теперь понятно, чем он берет несчастных девушек, — думаю. — И это у нас еще секса не было...”
Звонок мобильного возвращает меня в реальность.
— Лиза, прости! — кричит Нона. — Этот кобель нашел себе очередную дурочку и совсем забыл о моей просьбе.
— Какой кобель, какую дурочку?
— Брат мой, Эдик! Он должен был после утренней репетиции поехать прямо к тебе, но загулял...
— Да нет же, вот он, рядом сидит, — говорю. — Все идет по плану, не волнуйся.
— Кто сидит?
— Эдик. Дать ему трубку?
— Лиза, это не смешно, — строго предупреждает Нона. — Мой брат сейчас валяется у меня в ногах, прощения просит... Но мы все можем еще исправить. Прислать его?
— Не надо...
Я отключаю телефон, медленно поворачиваю голову. Мужчина, который несколько секунд назад был Эдуардом, улыбается и говорит:
— Со мной никогда ничего подобного не происходило. Это было... удивительно... Спасибо. 
— Вы кто? — тихо спрашиваю, чувствуя, как заливается краской лицо.
— Роман.
— Какой еще Роман?!
— Роман Колесников, — простодушно представляется он.
— Так вы не от Ноны? — все еще не верю я.
— Нет, я сам по себе.
— Господи, что я наделала! Зачем же вы тогда целовались?!
— Так вы же попросили. И потом... Это было очень приятно.
— Послушайте...
— Нет, это вы послушайте, — осторожно кладет он на мою руку свою большую теплую ладонь. — Все, что со мной сейчас произошло, это... какая-то фантастика. Я никогда еще не встречал настолько необыкновенной, яркой, сильной и одновременно нежной женщины...
— Подождите, не говорите больше ничего!
— Почему? Вам неприятно все это слышать?
— Приятно. Просто все, что вы только что сказали, ко мне не имеет никакого отношения. Это была не я.
Роман смотрит с иронией и недоверием.
— Опять что-то придумали? Если хотите снова поцеловаться, я готов!
У него детские глаза и взрослый нос с горбинкой. Высокий лоб и мужественные скулы. Темные волосы коротко пострижены и на макушке вихор... Нона права, внешность человека меняется от наших знаний о нем. С того момента, как этот случайный мужчина перестал быть Эдуардом, в нем открылось множество приятных черт.
— Ну слава Богу, вы еще не ушли! — раздается над нами звонкий Сонечкин голос. — Это катастрофа, он тебя не увидел!
— Кто?
— Шилов, кто же еще?! Сначала все шло по плану. Я пришла к нему, как мы и договаривались, сказала слово в слово, и он даже посмотрел в окно. Потом я выскочила в коридор, позвонила тебе, а потом...
— Сонечка, успокойся, — прошу я. — Все нормально...
— Да какой там нормально! — взрывается подруга. — К твоему Шилову пришел ректор, затем они вместе вышли из кабинета, и он говорит...
— Ректор?
— Шилов! Говорит: “Извини, Соня, я ничего не понял. Ты что-то хотела сказать?” Я ему: “Не сказать, а показать. Лизу в парке!” А он: “Лизу? Я не видел там Лизы...” И тут я понимаю, что он просто тебя не узнал! Во-первых, ты действительно сегодня на себя не похожа, а во-вторых — вы сидите к нему спиной. В лучшем случае можно разглядеть только профиль, понимаешь?! Поэтому мы должны повторить все сначала. Я иду к Шилову и вытаскиваю его на улицу, чтобы уже наверняка! А вы, Эдик, снова берете букет и дарите его Лизе. Только вам нужно пересесть вон на ту скамейку. На нее обзор лучше...
— Соня, остановись, — прошу я. — Это не Эдик.
— Как не Эдик? А кто?
— Роман.
— Какой еще Роман?
— Роман Колесников, случайный прохожий...
— Прохожий? Но вы только что целовались, я сама видела... — пугается Сонечка.
Я поворачиваюсь к Роману.
— Простите нас, пожалуйста. Это была глупая идея. Просто вы оказались не в то время не в том месте.
— Подождите, Лиза... так ведь вас зовут? — улыбается он. — Я впервые оказался в нужное время в нужном месте. Я понимаю, что стал невольным участником какой-то игры, но это неважно. Вы — удивительная, невероятная...
— Господи, это была не я! Я совсем не такая, сколько можно повторять?! Простите еще раз, — почти кричу, подскакиваю, увлекаю Сонечку за собой, и мы несемся по парковой аллее прочь от этого “лобного места”.
— Домой далеко, а мне нужно срочно смыть с себя грим и позор, — кричу я на ходу. — Пустишь в свою душевую?
— Конечно, — едва поспевая за мной, отвечает Сонечка. — Ты только не расстраивайся, мы еще что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем...
Час, а может, и больше я стою под теплой струей воды. Подставляю ей лицо, шею, плечи. Ровный беспристрастный шум успокаивает. “Все хорошо, — говорю я себе. — Все хорошо. Сейчас ты выйдешь из душа, выпьешь чашку крепкого кофе и отправишься домой. Завтра у тебя занятия в театральной студии, нужно успеть подготовиться. Все хорошо. Все хорошо...”
— Покушаешь? — участливо спрашивает Сонечка. — Я омлет с гренками приготовила.
— Спасибо, не хочется... Можно просто кофе?
— Конечно! — оживляется она и достает кофемолку.
По дому тут же разносится аромат свежесмолотых зерен. Подруга обожает варить кофе. С корицей, кардамоном, ванилью, мускатным орехом, гвоздикой, солью... Она знает миллион рецептов. Это ее хобби.
— Послушай, — мнется Сонечка. — Я давно хотела спросить... Почему ты вышла замуж за Шилова? Что тебя в нем привлекло? Кроме того, что он красавец, поэт и так далее?
— Да это здесь вообще ни при чем, — улыбаюсь я. — Просто влюбилась, и все. И еще... Меня ведь никто, кроме Олега, не звал замуж...
— Да брось!
— Правда. У меня никогда не было выбора.
— А хочешь, я тебе скажу правду? — щурится Сонечка. — Шилов не стоит даже твоей ресницы. Поверь, я говорю так не потому, что феминистка и презираю мужчин в принципе, а потому, что это очевидно. Он не любит тебя, не ценит, не понимает... Да наверняка у него не одна, а целый полк любовниц! Это первое. Теперь второе и главное. Я должна признаться, что завидовала тебе. Ну, еще до того, как стала феминисткой...
— Ты — мне?
— Именно. На тебя всегда так смотрят мужчины...
— Как “так”?
— С интересом. С любопытством. С желанием...
— Не сочиняй, — смеюсь я. — Никто на меня так не смотрит. Спасибо, конечно, за попытку...
— Не перебивай, а выслушай до конца, — требует Сонечка. — Вы считаете меня наивной, а я очень наблюдательная. Когда мы собираемся в кафе вчетвером, я вижу, что даже Нона тебе проигрывает. И она тоже видит. И Элька. Рядом с тобой мы все — второй номер. Ну, посмотри сама. Этот, как его... Роман... Он же влюбился в тебя с первого взгляда!
— Пожалуйста, не напоминай, — прошу я. — Мне до сих пор стыдно. Сначала потребовала у него цветы, потом заставила себя целовать... Уверена, если бы мы просто так, случайно встретились на улице, он бы даже внимания на меня не обратил...
— Значит, ты просто слепая, — вздыхает Сонечка.

* * *
Двадцать ноль-ноль. Я выхожу из подъезда. Над городом уже сгустились сумерки, в окнах зажглись огни. Воздух пахнет дождем и травой. Во дворе почти пусто, возле детской площадки старушка выгуливает двух дрожащих тойтерьеров.
— Добрый вечер, Лиза, — раздается откуда-то сбоку голос.
Я вздрагиваю и вглядываюсь в темноту.
— Это я, Роман...
Он делает шаг, входя в полосу света, и протягивает мне букет красных роз.
— Я подумал, может, вам не очень понравились лилии...

Значит так, Роман. Я — скромная, порядочная, старомодно воспитанная девушка и в обычной жизни не целуюсь с первыми встречными. Вас я поцеловала, так как думала, что вы — Эдуард.
— Эдуард — это...
— Двоюродный брат моей подруги Ноны. Просто я его ни разу не видела, вот и перепутала...
— Ага.
— Что “ага”? Что вы вообще понимаете? Мне муж изменил! Правда, наверняка я этого не знаю, он все отрицает, но его любовница звонит мне каждый день. Говорит, что беременна... 
— Я потерял нить...
— Что же тут непонятного? У нас с девчонками был план. Я целуюсь с Эдуардом под окнами мужа, он видит это, начинает ревновать...
— Срочно бросает любовницу и возвращается к вам?
— Ну, вроде того...
Да уж, со стороны история выглядит еще более нелепой, чем изнутри. Роман улыбается. У него янтарные кошачьи глаза с брызгами лучиков вокруг зрачка. Взгляд живой и озорной, как у ребенка. Кажется, вот-вот не выдержит, прыснет, рассмеется в голос.
— Знаете, Лиза, — говорит он, став в одно мгновение очень серьезным. — Девяносто девять мужчин из ста предложили бы вам просто немедленно отомстить неверному супругу. Например, в гостинице “Салют”, в триста двадцать седьмом номере с прекрасным видом на парк. Но я не такой.
— Хотите сказать, что вам не интересен секс? — уточняю я.
— Почему же, очень интересен. Но только не из мести, а от любви. 
Мы умолкаем, глядя в окно. Пустое до этой минуты кафе начинает заполняться народом. Справа от нас поселяется шумная компания. Три девицы и юноша, страшно довольный собой. Ошалев от женского внимания, он блещет остроумием как может — громко и не смешно. Но девицы хохочут.
—  Пойдемте отсюда, — предлагает Роман.
— Куда? В гостиницу “Салют”, номер триста двадцать семь с прекрасным видом на парк?
— У вас отличная память...

* * *
Апрель, уже совсем апрель... Зачем его рифмуют с капелью, когда на деревьях вовсю набухают почки, из влажной земли пробивается налитая соком трава и хочется распахнуть пальто или даже снять его, сбросить с плеч, как ненужную формальность, раскинуть руки и кружиться, кружиться...
Вечером в парке необыкновенно хорошо. В ажурных кронах акаций путается солнце. На легком выдохе оно катится к горизонту и у самого края, словно старый актер, замирает в прощальном поклоне. Аплодисменты взметнувшихся ввысь голубей и музыка, сама собой рождающаяся внутри. Воздух окрашивается розово-желтым, в котором все линии нежны и живописны. Потом небесный холст тускнеет, деревья окутываются едва уловимой серебристой дымкой, вечер бархатным контуром обводит дома. Цвета меняются и каждую секунду приобретают новое звучание, как на картинах Камиля Писсарро, написавшего тринадцать полотен бульвара Монмартр из своего окна. Бульвар утренний, вечерний, ночной, залитый солнцем и дождем...
Апрель — тонкий художник. У него еще нет буйных красок мая, поэтому он берет их у неба. И как же я раньше не замечала такого неба? Или просто не смотрела вверх?
— Ты не замерзла? — возвращает меня на землю его голос.
Когда это мы перешли на “ты”? Когда он успел взять меня за руку и как мы вообще оказались у входа в гостиницу “Салют”? Дай-ка припомнить, о чем мы говорили? Об импрессионистах... О поэзии Серебряного века (мои познания расширил муж, готовящий по нему диссертацию)... О детстве. Свое Роман провел на Алтае, в маленьком городке, который тогда еще был поселком... О его бабушке, умеющей заговаривать кровь... О моей бабушке, которая даже к детям обращается на “вы”... О красных яблоках, разложенных на чердаке дедовского дома... О полевых травах и старых рецептах заваривания чая... О том, что в жизни должны быть только сильные чувства и настоящие эмоции...
Я узнала о нем так много и в то же время — ничего. Кто он? Женат или холост? Имеет ли детей? Зачем приехал в наш город? Надолго? 
— Поднимемся?
Он берет мои озябшие руки в свои, подносит к губам и начинает согревать дыханием.  
— В номер триста двадцать семь с прекрасным видом на парк? — улыбаюсь я. — Нет.
Роман замирает и внимательно смотрит мне в глаза.
— Что-то не так?
— Просто... Мы совсем мало знаем друг о друге...
— Понятно. Тебе нужны паспортные данные. Мой набор тривиальный и вполне предсказуемый. Итак, мне тридцать семь, я разведен, детей не имею. Дома воспитываю кота — рыжего вислоухого британца по кличке Сэм, временно переданного на попечение маме — профессору филологии. Здесь я в командировке, которая продлится еще две недели. Живу в гостинице, в номере триста двадцать семь с прекрасным видом на парк. Ну, последнее ты уже выучила наизусть...
— Ты филолог?
— Да. Надеюсь, у тебя нет на них аллергии?
— Как сказать... Мой муж — филолог.
— Совпадение не в мою пользу, — хмурится он. — Но у меня есть шанс реабилитироваться. По первому образованию я — полиграфист. Так как, мы поднимемся? Обещаю, что кроме чая ты от меня больше ничего не дождешься. Даже не надейся...      
— Звучит заманчиво, но... в следующий раз.
Я жму ему руку. Идиотский штамп всех романтических комедий — провести время с понравившимся мужчиной, а потом попрощаться неловким рукопожатием и быстро скрыться. Есть второй вариант — неуклюже поцеловать его в щеку, обязательно стукнуться при этом носами, ойкнуть, засмеяться и уйти с пунцовым, словно спелый помидор, лицом. Все. Надо ускорить процесс расставания...
— Увидимся, — говорю как можно беспечнее.
— Где и когда? — деловито уточняет он, не выпуская моей ладони из своей.
— Можно здесь же... А хочешь — приходи ко мне в гости.
Господи, зачем я это сказала? Сама же решила не торопить события!
— С удовольствием, — быстро соглашается он. — Но я не знаю твоего адреса.
— Записывай...
Мы прощаемся заново. На этот раз по второму сценарию — торопливо и неуклюже целуем друг друга в щеки, стукаясь носами, ойкаем и смеемся...
Такси, ночной город, пробка на неработающем светофоре, ворчание водителя, необыкновенно похожего на французского бульдога: “В этой стране никогда не будет порядка...”, неожиданный дождь горстями в лобовое стекло, мерное движение дворников, синяя в фонарном свете улица... Не Монмартр, конечно, но тоже красиво...
Я вхожу в пустую квартиру. Где-то на верхней полке кухонного шкафа у меня был мешочек с травами — бабушке привезли ученики-ботаники. Собрали в Приэльбрусье. Вот он. Запах до сих пор сохранился — алтей, душица, кориандр... Завариваю их в любимой чашке, вдыхаю раскрывшийся аромат и возвращаюсь туда — в парк.
У него удивительное лицо. Удивительное. Мужественный профиль, детские глаза — сочетание взрослой силы и мальчишеской непосредственности. И голос... Вибрации низких частот, отзывающиеся теплом где-то внизу живота. Однажды Нонка заявила, что голос — самый сексуальный инструмент мужского организма. Теперь я знаю, что это — правда. Надо бы завтра все рассказать девчонкам. Они ушам не поверят... 

* * *
— Ушам не верю! — восклицает Элька. — У тебя было свидание с этим типом?!
— Его зовут Роман.
— Роман с Романом! Как символично... Вы целовались?
— Нет.
— Ни разу?! Тогда это не интересно, — разочарованно говорит она... Прямо как в восьмом классе в школьной раздевалке перед физкультурой.
Тогда я “на всю жизнь” влюбилась в мальчика Федю. Его привела Венера Вячеславовна — наш завуч и учитель химии по совместительству. Тощая, как щепка, и чрезвычайно косоглазая, она гипнотически действовала на учеников. Во-первых, никогда не было понятно, на кого она смотрит. Каждый думал, что на него, и всем становилось не по себе. Во-вторых, ее голос — зычный и скрипучий — каким-то неведомым физиологии способом проникал прямо в сердце, печень, почки и прочие жизненно важные органы, которые холодели и сжимались от страха. Венера не любила красивых девочек. Точнее — она их ненавидела. Поэтому, когда в нашем расписании значился урок химии, мы все — красивые и не очень (кто знает, как она нас видит?) дружно надевали неприметные кофточки, собирали волосы в тугие хвосты, втягивали шеи в плечи и, как аборигены просят у неба дождя, мысленно молились на звонок.
И вот Венера привела в класс Федю — такого высокого, взрослого, с пробивающейся вполне мужской щетиной на скулах, в модной тогда черной водолазке, сквозь которую четко проступал рельеф его упругих мышц... Она сказала:
— Знакомьтесь, Федор Одинцов — кандидат в мастера спорта по вольной борьбе. Но и дважды победитель городской олимпиады по химии.
“Но” означало: “хоть он и дерется, все же не тупой”. А дальше произошло то, что заставило мои вышеперечисленные органы похолодеть и сжаться. Венера обвела класс своим устрашающим взглядом и (о, ужас!) остановила его на мне. После чего медленно, очень недобро проскрипела:
— А некоторых барышень я хочу предупредить отдельно. Федор — серьезный и целеустремленный мальчик. Не стоит отвлекать его от занятий, строить глазки и писать записки с бестолковыми признаниями в любви. Это может плохо кончиться.
И хотя потом каждая из нас клялась, что Венера смотрела именно на нее, я точно знала — объектом ненависти была я. Как ни странно, но грозное “послание” завуча подействовало на меня с точностью до наоборот. Может быть, сработал эффект запретного плода или просто девичье сердце созрело для романтических чувств, но меня в тот же день накрыла сумасшедшая любовь. Я не строила Федору глазки и уж тем более не писала любовных записок, все это делали другие. Я так сильно испугалась новых ощущений, что боялась даже смотреть в его сторону. А он, видимо, был настоящим спортсменом и обожал преодолевать препятствия. Очень скоро Федя стал подавать мне всяческие знаки: искал повод заговорить, угощал мороженым, помогал разбираться в химических формулах, которые были для меня страшной абракадаброй. Через неделю мы официально начали встречаться. То есть после уроков в присутствии одноклассников Федор взял мой портфель и пошел провожать домой. А наутро в раздевалке перед физкультурой Маша Филонова — самая любопытная девочка в классе, сверкая глазами, спросила:

— Вы уже целовались?
Я отрицательно покачала головой.
— Ну, это неинтересно, — разочаровано протянула она. Точь-в-точь как теперь Элька...
И все же мы поцеловались. Один раз, на прощание. Отца Феди — военного летчика — срочно перевели на Север, и моего любимого увезли. Я плакала несколько дней, потеряла сон и аппетит, забросила учебу.
И вдруг меня вызвала в свой кабинет Венера. Глядя куда-то в угол, она сказала, что из всех девочек в классе считает меня самой умной и честной и сочувствует моим переживаниям. Но первая любовь — такая яркая и сильная, как правило, всегда несчастна. Нужно с этим смириться и жить дальше. 
— Когда-нибудь ты испытаешь нечто похожее и поймешь, что снова влюбилась, — произнесла она тихо и мягко. — Первая любовь — это лакмус, по которому можно сверять все последующие чувства, — и вдруг, вернув голосу привычную скрипучесть, строго спросила: — Какой цвет приобретает лакмус в кислой среде, Лиза?
И без того растерянная от неожиданной человечности Венеры, я окончательно впала в ступор.
— А в щелочной? — еще громче произнесла она и нахмурилась. — А в нейтральной? Каким цветом окрашивается лакмусовая бумага в нейтральной среде, Елизавета? Не знаешь?! Безобразие. Иди и учи. Завтра вызову.
Как же была права Венера! Вчерашние мои переживания — волнительная дрожь на кончиках пальцев, музыка, сама собой рождающаяся внутри, трепетный закат над парком (самый обычный в любой другой день) — это был он, лакмус. Не знаю, какая именно возникла реакция — щелочная, дающая синий цвет, или кислотная — красный, но уж точно — не нейтральная, с ее  фиолетовым (после разговора с Венерой я на всю жизнь выучила эти цвета). Мой лакмус четко указывал — это чувство вернулось. Такое же непосредственно детское, горячее, нежное...
— Ну хорошо, а о чем вы с ним говорили? — не унимается Элька.
— Обо всем. О музыке, живописи, стихах...
— Детский сад!
— Молодец! — одобрительно кивает Сонечка. — Духовное всегда должно быть выше плотского. И мне, между прочим, этот Роман сразу понравился. У него глаза умные...
— У большинства собак тоже очень умные глаза, и что?
И тут в разговор вступает непривычно тихая сегодня Нона.
— Перестаньте спорить, — певуче произносит она. — Лиза влюбилась, неужели не видно? Ведь ты влюбилась?
— Не знаю. Просто... Мне страшно, и я счастлива.
— Поздравляю.
— Да пока не с чем. Я ничего не решила. Все так неожиданно и странно...
Неужели наша жизнь — не более чем цепь случайностей? Ночной звонок любовницы, ссора с Олегом, идиотский спектакль под окнами его университета, проспавший Эдуард и шедший мимо Роман... Выпади хоть одно звено — ничего не случилось бы. Ни-че-го. И не было бы путающегося в акациях солнца, его больших рук, теплого дыхания на моих пальцах...
— Я не верю в случайности, — качает головой Нона, подкуривая свою длинную сигарету. — Он должен был появиться, чтобы вытеснить из твоей жизни Шилова. Эту бездарность, похотливого бабника...
— Что-то ты сегодня не в духе. Опять приходил Георгий?
— Ага. Притащил три тюльпана цвета бедра испуганной нимфы...
— Обожаю твой юмор! — хихикает Элька.
Нона морщится:
— Никакого юмора. Это бледно-розовый. Название пришло к нам из Франции. При императоре Павле этим цветом красили подкладки офицерских мундиров. Его же использовали и для солдатских подкладок. Только ткань была попроще, а соответственно, и оттенок менялся. Солдатский с иронией называли “цветом ляжки испуганной Машки”. Наш народ всегда был острым на язык... Между прочим, человеку, гордо именующему себя стилистом, должны быть известны такие исторические подробности.
— Не могу же я всего знать, — пожимает плечами Элька. — Так что твой Георгий? Снова замуж тебя звал?
— Звал. Вот только мой лакмус опять показал фиолетовый...
— Какие вы все сложные, — вздыхает Элька. — А хотите, я вам расскажу смешную историю про одного своего клиента? Ему шестьдесят три и зовут его Максимилианом. Толстый, лысый, с одышкой, но богатый. Приходит ко мне в салон бороду поправлять, она у него супермодной формы. Так вот, месяца три назад он пропал куда-то. А вчера после обеда в дверях появляется какой-то модный хлыщ в белом пальто. На голове шевелюра как у афроамериканца, загар средиземноморский, в зубах сигара. Ну, мои девчонки сразу грудь вперед: “Чего желаете, молодой человек?” А он: “Красавицы, это же я, Макс! Ваш Максимилиан”. Представляете? Оказывается, у него появилась двадцатилетняя любовница! Так он мигом похудел, мышцы подкачал, загорел и даже волосы себе вживил. Теперь просто звезда. А ты, Лиз, своего Шилова давно видела? Смотри, а то встретишь — не узнаешь...
— Эля! — возмущенно восклицает Сонечка.
— Ой... Я, кажется, сболтнула лишнее. Извини, Лиз, хотела разрядить обстановку...
— “Есть только две бесконечные вещи: Вселенная и глупость. Хотя насчет Вселенной я не вполне уверен”, — улыбается  Нона. — Альберт Эйнштейн.
Если бы подруги были музыкальными инструментами, то Ноне непременно досталась бы роль виолончели. Звук глубокий, низкий, протяжный и очень личный... Элька была бы литаврами в руках лишенного слуха, но чрезвычайно старательного музыканта. Всегда не в такт — зато от души. Соня — английским рожком, с экзотичным и честным звучанием.
— Лиза, забудь о Шилове и думай о себе, — наставительно говорит она. — Иди за чувствами, но не торопи событий...
— Соня, ты как прогноз погоды, — смеется Нона. — Будет солнце, но возможен дождь. Не исключен град, снег, шквалистый ветер, но если все обойдется — отличный день вам гарантирован...
— Не утрируй. Просто мне не хочется, чтобы Лиза поспешила и обожглась. Отношения должны развиваться постепенно.  
— Поздно. Завтра он придет ко мне домой, — признаюсь я. — Так получилось...
— Уже! — хихикает Элька. — Быстро же ты пошла за чувствами...
— Сама в шоке.
— Ничего страшного. Можно просто посидеть, выпить чая, послушать музыку, поговорить о чем-нибудь нейтральном, — успокаивает Сонечка.
— Ага. Только смотри, чтобы Шилов вас не застукал. Мужья — как критические дни, всегда приходят невовремя.

* * *
Только никакой пошлой романтики. Никаких свечей, музыки, фужеров на тонких ножках. И уж тем более никакого декольте, чулок и шпилек. Все должно быть естественно. Волосы соберу в хвост, вот так. Или нет — распущу небрежно, как бы с утра не причесывалась, и вообще никого не ждала. Чайник все-таки поставлю. А к чаю что? Может, испечь миндальное печенье? Изысканно и по-домашнему. Это же не пафосное тирамису. Миндальное печенье — любимое угощение моей бабушки. Его рецепт не найти в Интернете и даже в самой дорогой кулинарной книге. Он достался бабуле в наследство от ее прабабки, а та, если верить семейным преданиям, узнала его от самих создательниц лакомства — двух сестер, кармелитских монахинь. Они продавали его и этим оплачивали свое жилье. В то время им жилось тяжело, они терпели гонения, много скитались по миру, но рецепт не утратили. Говорят, сегодня осевшие в испанском городке Антекра монахини Кармелитского ордена все также пекут миндальное печенье. По законам монастыря никто не должен их видеть, поэтому горожане получают свой заказ при помощи веревки с колокольчиком и автоматически открываемых дверей. В рецепте есть маленький секрет, который не известен широкой публике. Маститые кулинары всего мира пытались разгадать его чуть ли не на молекулярном уровне — все без толку. У меня тоже хотели купить рецепт за приличные деньги, но фамильный секрет — это святое. Шесть поколений женщин моего рода бережно хранили его, так неужели я предам их?
Через полчаса кухня наполняется божественным ароматом. Один только воздух можно использовать в качестве терапии. Олег очень любил миндальное печенье. Запах слышал уже во дворе. Что это я о нем в третьем лице? Чур меня! Пусть будет жив-здоров со своей испуганной нимфой. Похудеет, загорит, нарастит мышцы и волосы... И вообще, нашла время думать о муже. Сейчас к тебе придет самый лучший мужчина из всех тех, которых ты видела за последние несколько лет. Джордж Клуни и Хавьер Бардем не в счет...
Напольные часы в прихожей бьют семь раз, и тут же, как по команде, раздается звонок в дверь. Надо бы намекнуть Роме, что приличные гости всегда немного опаздывают. Я бегу в коридор, открываю дверь и...
— Ты?
На пороге стоит Шилов. Рядом с ним — чемодан. Вид у обоих потрепанный. Олег зарос и похудел, щеки впали, под глазами синие круги. От чемодана отвалился хлястик и на боку большая царапина — как будто шрам.
— Миндальное печенье? — тянет он носом. — Ты чувствовала, что я приду?
— А ты пришел...
— Насовсем. Я жутко соскучился, Лиза. Можно пройти?
Мне ничего не остается, как отступить в сторону.
— Ты заварила большой чайник? — доносится из кухни. — Ждешь кого-то? Нону? Элю? Соню? Или всех вместе?
Он опускается на стул, прислоняется спиной к стене.
— Как же я устал... Мне было так плохо без тебя, так одиноко. Еще эта диссертация, будь она неладна. Никак не мог сосредоточиться и нормально поработать. Время идет, часы тикают... Но ничего, я вернулся, и все у нас будет хорошо.
— А как же твоя любовница? Она звонит мне каждый день...
— Лиза! Я не знаю, кто звонит тебе, в следующий раз сам возьму трубку, но уверяю — у меня нет любовницы.
— Тогда почему ты ушел из дома?
— Больное самолюбие. Хотел услышать от тебя извинения за то, что не поверила мне. Надеялся, ты испугаешься, прибежишь... В общем, дурак. Прости меня, Лиза. Давай все забудем и станем жить как прежде. Мы ведь были счастливы, правда? Почему ты молчишь? 
— Я не знаю, что сказать... Вернее, не так, я должна тебе сказать одну очень важную вещь. Понимаешь, так получилось, что...
— Подожди. Давай я сначала приму ванну, потом мы выпьем чая с бабушкиным печеньем, и ты мне все расскажешь. Лиза, как я счастлив снова быть рядом с тобой!
Он протягивает к моим волосам ладонь, и в этот момент раздается звонок в дверь.
— О, твои подружки! Я сам извинюсь перед ними, все объясню, они не обидятся...
Шилов стремительно выходит в коридор. Я бегу за ним. Мое сердце подпрыгивает в груди как сумасшедший кролик, а в голове заевшей пластинкой крутится первая фраза избитого и обыгранного со всех сторон анекдота: “Приехал муж из командировки...”

— Олег, подожди, я сама окрою...
Но он уже распахивает дверь. На пороге — Роман с огромным букетом роз. Самый страшный сон любой женщины — двое близких мужчин стоят и смотрят друг на друга. Оба удивлены и даже озадачены. Нужно что-то сказать. Что-нибудь нейтральное, как советовала Сонечка. Однако в мыслях только это: “Приехал муж из командировки...”
— Роман Игоревич? — произносит вдруг Шилов.
— Да, — отвечает Рома. — А вы Олег Шилов? Простите, не помню отчества...
— Сергеевич. Я — муж Лизы.
— Муж. Понятно...
А вот мне как раз ничего не понятно. Как Петрушка, верчу головой из стороны в сторону.
— Вы что, знакомы?

О чем ты думаешь, глядя в бездонную дыру дверного проема, лежа неподвижно на холодной глади простыни, мерно помешивая давно остывший чай... Ложка стучит о края с такой безнадежной тоской, что хочется разбить чашку вдребезги, чтобы хоть как-то сдвинуть с мертвой точки зависшую в воздухе неопределенность.
О чем я думаю? О том, что это было неправильно с самого начала. С той злополучной ночи, когда тишину разрезал, нет, скорее, пронзил короткий как выстрел телефонный звонок. И потом, когда из моей жизни внезапно исчез один мужчина и неожиданно появился другой. Все смешалось, закрутилось, и уже не выпутаться. Что делать? Вечный вопрос. Разве можно ставить хрупкую женщину перед таким выбором? О чем я думаю? Я вообще больше не могу думать. Потому что я сделала этот злополучный выбор и вот теперь размешиваю, размешиваю, размешиваю давно остывший чай, в котором даже сахара нет.   
Но все по порядку. Итак, мы стоим в коридоре — я, мой муж и Роман с анекдотически неуместным букетом в руках. Мое сердце подпрыгивает в груди как сумасшедший кролик, а в голове заевшей пластинкой крутится фраза: “Приехал муж из командировки...” Нужно что-то сказать. Что-нибудь нейтральное, как советовала Сонечка. Однако в мыслях только это: “Приехал муж из командировки...”
— Роман Игоревич? — произносит вдруг Шилов.
— Да, — отвечает Рома. — А вы — Олег Шилов? Простите, не помню отчества.
— Сергеевич. Я — муж Лизы.
— Муж. Понятно...
А вот мне как раз ничего не понятно. Как Петрушка, верчу головой то в одну, то в другую сторону.
— Вы что, знакомы?
— Роман Игоревич — научный консультант моей диссертации, — говорит Олег. — Главный советник и помощник. Правда, советов я от него еще не получал, но вот помощь, вижу, он уже оказывает.
— Если я не ошибаюсь, вы ушли к любовнице? — неожиданно парирует Роман. — Какими же судьбами здесь? Решили навестить бывшую жену?
— Бывшую? Мы с Лизой не разводились. И никакой любовницы у меня нет.
— Тогда зачем вы ушли от нее?
— Это не ваше дело.
— Уже мое.
Они смотрят друг на друга не мигая. Кажется, вот-вот бросятся в драку. Нелепейшая ситуация. Не верьте тем, кто считает ее пикантно-волнующей. В любовных треугольниках нет ничего романтичного и уж тем более забавного. 
— Послушай ты, научный консультант, тебе домой не пора? — переходит на личности муж.
— Нет. А вам? — сохраняет субординацию Роман.
— Я как раз дома!
— Да? А мне кажется, вас здесь не ждали.
— Это не тебе решать, а ей! — чеканит Шилов.
Еще пару секунд они стоят неподвижно, затем оба почти  синхронно поворачиваются ко мне. Вот она — минута истины, провалиться мне на этом месте. Я должна сделать выбор или отказать обоим. Так часто бывает в кино. Правда, сначала с криками: “А ты кто такой?” претенденты дерутся, и бедной девушке ничего не остается, как выставить их за дверь. Но мои — настоящие интеллигенты — предоставили свою судьбу мне. 
Очень хорошо. Просто замечательно. Может, это у нас карма такая? Все женщины моего рода рано или поздно оказывались перед выбором. Моя прабабка в семнадцать лет была выдана замуж за состоятельного коммерсанта, родила ему двоих дивных детишек и только потом встретила настоящую любовь в виде молодого талантливого художника. Прадед на свою голову заказал ему портрет любимой жены. Именно во время его написания они безнадежно влюбились друг в друга. Портрет создавался неприлично долго, около полугода, если я не ошибаюсь. Отношения к тому времени вошли в глубокую фазу, но прадед был человеком занятым и ничего не замечал. А юный художник стал звать любимую с собой, вместе с детьми. Оказалось, что у него есть домик у моря и вполне приличное, оставленное отцом наследство. Моя прабабка была натурой страстной, и уже почти решилась на побег, как вдруг ее муж все узнал. Добрые люди донесли ему о тайной связи. Развязка была неожиданной. Прадед начал умолять неверную супругу одуматься. Говорят, очень сильно любил ее. Их дочь — мою бабушку — постигла похожая участь. Девятнадцатого июня они с дедом сыграли свадьбу, а двадцать второго его мобилизовали на фронт. Шел сорок первый год. Им было по восемнадцать. Всю войну бабушка молилась за жизнь мужа, которого боготворила. А в сорок пятом получила письмо, в котором дед просил простить его, мол, полюбил другую. Бабушка чуть с ума не сошла от горя и обиды, а через год встретила хорошего человека. Он буквально вернул ее к жизни, они начали готовиться к свадьбе, как вдруг появился муж. “В ногах валялся”, — рассказывала бабуля, умолял принять назад. Приняла. Потом родилась моя мама и повторила ту же историю. Отец то уходил от нее, то возвращался, всякий раз не давая ей наладить личную жизнь
Неужели это и правда судьба? Или в какой-то момент все они делали не тот выбор? Вообще, наша жизнь — ежедневная, почти рутинная необходимость выбирать. Начиная с незначительных на первый взгляд мелочей, которые могут самым фатальным образом определить целое будущее. Вот Нона, например. Восемь лет назад она собиралась в гости к Сонечке. Надела свое любимое платье, обула туфли на шпильке, накрасила розовой помадой губы. Казалось бы, ничего необычного, но уже на пороге подруга остановилась и подумала: “А почему, собственно, розовая?” Вернулась к туалетному столику и выбрала ярко-красную. Та больше подходила к платью. Через минуту Нона уже шла к остановке, но именно этой минуты ей не хватило для того, чтобы успеть на автобус, который прощально вильнул хвостом и скрылся за поворотом. Подруга немного расстроилась, решила прогуляться пешком, как вдруг за ней увязался какой-то хлыщ на иномарке. Он ехал следом и говорил Ноне всякие гадости. Мол, “какие у тебя красные губы, и чтобы это значило?”. Нона всегда была барышней решительной, поэтому сразу обозвала его дегенератом, снабдив определение парочкой нелитературных эпитетов. Хлыщ возмутился, вышел из машины и взялся выяснять отношения. Дело наверняка закончилось бы рукоприкладством, если б в этот момент рядом не оказался Георгий. Он бросился Ноне на помощь и в неравном бою получил несколько ударов разной степени тяжести. Конечно же, подруга не бросила его на тротуаре, а поволокла к себе домой. Через три месяца они поженились. А ведь все началось с сущего пустяка — выбора помады. Оставила бы она розовую — не опоздала бы на автобус, не стала бы жертвой скабрезных комплиментов типа на иномарке, не встретила бы Георгия. И то, что они сейчас в разводе, возможно, следствие неправильного выбора помады. 
Но все эти философские размышления посетили мою голову позже, постфактум. А в тот злополучный момент я стояла и думала о странной судьбе женщин нашего рода. О Роме, который подарил мне несколько часов невозможного счастья. О его больших теплых руках. О солнце, путающемся в ажурных кронах акации. О полевых травах и старых рецептах заваривания чая. И о том, что в жизни должны быть только сильные чувства и настоящие эмоции. Каждый выбирает свой путь. Именно выбирает. Намеренно или неосознанно — это уже другой вопрос, но момент выбора неизбежен. И вот в результате у одного получается увлекательный роман, у другого — повесть, у третьего — небольшой рассказ, а кому-то не хватает событий и на короткую эпитафию. 
Я хочу чувствовать жизнь каждой клеточкой своего тела. Слышать запахи и звуки. И чтобы новый день был на самом деле новым. Хочу любить. Хочу удивляться и удивлять. Хочу плакать от счастья и смеяться над неприятностями. Хочу знать, что на земле есть человек, который смотрит на меня так, что дух захватывает. Да, я хочу, чтобы мной восхищались. Глупо? Возможно. Но время идет. Нет, после тридцати оно бежит, несется, а ничего не происходит. Самое яркое событие за тринадцать лет супружеской жизни — появление любовницы. И то непонятно — есть ли она на самом деле...
— Лиза, почему ты молчишь? — спрашивает Шилов.
Я смотрю на него, затем на Романа. Они такие разные. У мужа во взгляде тревога. На осунувшихся щеках — болезненный румянец. Роман же спокоен и глаза его улыбаются, что сразу становится так тепло, так хорошо. Не хочу больше мучиться выбором. Вот сейчас попрошу его подождать меня у подъезда, скажу Шилову: “Прости, это все”. Скажу решительно, так, чтобы наверняка, и выскочу следом. На улице весна, воздух пахнет свежей травой. Господи, нужно только решиться. Дай мне хоть какой-нибудь знак. Пожалуйста. Не дашь? Ладно. Значит, так тому и быть. Но не успеваю открыть рот, как вдруг Шилов говорит:
— Подожди, Лиза. Совсем забыл. Я нашел его.
И достает из кармана слоника.

* * *
Это случилось ровно через год после нашей свадьбы. Помню, я тогда увлеклась приготовлением кофе из разных сортов. Для полной аутентичности процесса искала настоящую старинную кофемолку. В тот день Олег взялся меня подвезти в один антикварный магазинчик на окраине города. Мы приехали под самое закрытие. Продавец — седой лохматый старик в украшенной диковинным африканским орнаментом рубахе — поворчал немного, мол, рабочий день закончен, приходите завтра, а потом все же впустил нас. Две кофемолки, которые мне удалось найти в его владениях, оказались абсолютно не интересными. К тому же у одной была сломана ручка, а вторая страшно скрипела. Попрощавшись с продавцом, мы уже направились к выходу, как вдруг мой взгляд скользнул по боковой полке, замер и вернулся назад. Туда, где, прячась за деревянной шкатулкой, стоял слоник. Совсем небольшой, в пол-ладони, но не заметить его было невозможно. На покатой спинке красовалась узорчатая серебряная попона, глаза горели красными огоньками.
— Можно посмотреть? — спросила я.

— Конечно, — кивнул старик. — Перед вами уникальный экспонат. Слоновая кость, серебро, рубины.
— Я вижу. А что у него с хоботом?
На первый взгляд это напоминало дефект — хобот был неестественно загнут крючком и слегка приплюснут.
— Этот слон — один из двух, — улыбнулся старик, польщенный моим вниманием к экспонату.
— А где же второй?
— Вот это хороший вопрос! — старик довольно поднял палец вверх. — В наши края их привезли из Индии два века назад. Они были сплетены хоботами. Не насмерть, конечно, при желании разъединялись, но задумывались индийским мастером как одно целое. Как символ большой и вечной любви.
Сказав это, старик умолк и мечтательно уставился в окно.
— Так где же второй? — повторила я свой вопрос.
— Никто не знает, — пожал он плечами. — Пропал. Но существует легенда: тот, кто найдет второго и соединит слоников, будет жить со своей половинкой в любви и согласии всю жизнь, до самой смерти. Ведь слон в Индии — символ верности, мудрости и терпения.
Конечно, я его купила. Он стоил, как пять гипотетических кофемолок, в общем, дорого. Но мне так хотелось найти второго. Олег тогда от души посмеялся над моей наивностью, сказав:
— Лиза, подумай сама, это же просто сказка. Рекламный трюк. Старик хоть и выглядит сумасшедшим, но жук еще тот. Он отлично заработал на твоей легковерности. И потом, даже если второй слон и существует, то не факт, что он сейчас в нашей стране, я уж не говорю о городе.
За следующий год я обошла все антикварные лавки и блошиные рынки, давала объявления и встречалась с коллекционерами. Каких только слоников я ни насмотрелась. Мой занял лучшее место на туалетном столике. Я сразу решила, что это — девочка, и в период активных поисков каждое утро обещала ей вернуть любимого. Потом, когда все способы были исчерпаны, подумала, что муж прав, и успокоилась.
И вот теперь, спустя десять с лишним лет, Олег протягивает мне слоника. Точно такого же — с серебряной попоной и глазками-рубинами.
— Где ты его нашел? — не верю я.
— Это долгая история...
— Подожди!
Я бегу в спальню, беру свою “девочку”, возвращаюсь назад и... Может, мне кажется, но они сами сплетаются хоботами. Как будто и не расставались никогда.
— С ума сойти, как же это красиво!
Я поднимаю взгляд и встречаюсь глазами с Романом. Он улыбается. Грустно, как будто бы все уже понял.
Господи, я просила дать мне знак, но даже не представляла, что он окажется таким жестоким. С другой стороны — что я знаю о Романе? Мы знакомы всего несколько дней, и то, что я без оглядки приняла за любовь, скорее всего — наваждение, несколько ярких мазков на сером холсте будней, иллюзия новой жизни, которая, по сути, ничем не отличается от старой, просто объект незнакомый, а потому — интересный. Все было очень красиво, но мало похоже на правду. А Шилов... Он принес этого слоника как последний аргумент своих чувств. Где он нашел его? Сколько километров проехал, сколько денег заплатил? Кого уговаривал продать его? Непреклонного антиквара с холодными глазами? Странную даму, живущую среди магических талисманов? Маленькую седую старушку в очках с тонкой оправой? Да, старушку. Наверное, говорил ей, что очень любит меня, что хочет быть вместе всю жизнь. А она качала головой и тихо твердила в ответ: “Мне подарил его покойный муж, это память”. Тогда Шилов достал мою фотографию и сказал: “Эта женщина — единственное, что есть в моей жизни”.
Конечно, все могло быть совсем иначе, не суть важно. Главное — он любит меня и мы вместе уже тринадцать лет. А Роман... Роман с Романом закончился едва начавшись. Или не закончился? В общем, сплошной когнитивный диссонанс, как сказала бы Нона. Все. Хватит.
— Олег, ты мог бы нас оставить на минуту? — говорю чужим голосом.
— Конечно, — отвечает он с благодушием победителя и скрывается в кухне.
Теперь нужно как-то произнести это.
— Понимаешь...
— Понимаю.
— Ты прости меня, пожалуйста, все так глупо.
— Ничего. Бывает. 
— Он — мой муж.
— И ты его любишь?
Надо ответить быстро, не думая. Ну, не тяни, не давай ему напрасной надежды.
— Да. Он мой муж.
Роман кладет на столик цветы и молча выходит из квартиры.
— Ушел? — возвращается в коридор Шилов. — У тебя с ним что-то было?
— Нет.
— Я тебе верю. И ты мне тоже верь.
Он подходит и обнимает меня за плечи.
— Я так соскучился, Лиза. Идем в спальню.
Его дыхание пахнет миндалем. Наверное, успел в кухне съесть печенье. Ел его, пока я расставалась с Романом. От волнения?
— Лиза...
Чувствую на своем плече его холодные губы. И больше ничего. Как же я, оказывается, устала.
— Я устала. Давай завтра.
— Как скажешь.
Утром меня будит телефонный звонок. Элька. Как всегда ревет в трубку паровозной сиреной. И это в восемь часов, в воскресенье.
— Лиза, спасай, мне срочно нужна твоя помощь в виде трех тысяч условных единиц! Я знаю, что у тебя есть!
— Кто это? — целуя меня в щеку, спрашивает Шилов.
— Кто это?! — вопит в трубку Элька. — Роман?! Ты с ним уже переспала?!
— Тише, пожалуйста, я оглохла от твоих криков. Это Олег. Еще вопросы есть? Нет? Тогда до встречи.

* * *
— Лизка, как это все романтично — муж, любовник, слоники... Прямо как в кино! — закатывает глаза Элька и тут же начинает тарахтеть о своем. — А у меня ужасные проблемы, ночью в салоне прорвало трубу, залило стены, и главное — полку с косметикой. А ты же знаешь, сколько это нынче стоит. Жуть! А клиенты на три месяца вперед расписаны, нужно быстро стены подлатать и за работу, иначе всех растеряю. Но ничего, теперь с твоей помощью выкручусь. Мне тут косметику предложили в три раза дешевле той, которая была. А что? Нормальная косметика, хоть и подделка. Названия те же, никто и не заметит. В общем, сегодня уже буду с ней работать. Так что прорвемся, спасибо тебе, подруга!
— Не за что. А может, не стоит экономить на косметике? Все-таки у тебя солидные клиенты.
— Иначе никак, накроется бизнес, ты с ним спала?
— Ты хоть иногда паузы делай, — смеюсь я. — С кем спала? С мужем?
— С Романом!
— Нет. И с Шиловым, кстати, тоже.
— Но ты же его простила?
— Не знаю. Вроде бы его и не за что прощать. Сегодня у нас романтический ужин.
— А Роман?
— А что Роман? Он лишь эпизод. Красивый эпизод. 
В моем доме пахнет сандалом, все утыкано дымящимися палочками и мерцающими в темноте свечами. На стеклянном столике — бутылка красного вина, два хрустальных бокала и ваза с фруктами. В центре композиции возвышаются слоники — сверкают рубиновыми глазками. Из колонок льется индийская музыка для медитаций.
— Иди ко мне, — говорит Шилов. — Я обучу тебя искусству камасутры...
Несмотря на заманчивое обещание, я знаю, как все будет. С точностью до минуты. Но иду в протянутые руки. Он любит меня. Он купил вино, накрыл стол, раздобыл где-то диск с индийской музыкой, зажег свечи и эти вонючие палочки. Он любит меня — тому вокруг множество подтверждений. Слоники, опять ж...
— Я так давно тебя не обнимал.
— Да.
— Красивая музыка?
— Да.
— Выпьем вина?
— Да.
Все не так страшно. Просто нужно говорить “да” и смотреть на огонь. Вот сейчас придет радостное волнение с приятным трепетом под ложечкой. Обязательно придет.
— С тобой все в порядке?
— Да.
Надо срочно выпить. Полный бокал.
— Нальешь мне вина?
— Конечно.
Странно. Вкус совсем не чувствуется.
— Еще!
— Ты решила наклюкаться? — смеется Шилов. — А как же камасутра?
— Все в порядке.
Ну вот, теперь можно начинать.

* * *
Чаю! Немедленно выпить горячего черного чаю! Слишком быстро пришло похмелье или вино ненастоящее. Босыми ногами шлепаю на кухню, роняю ложку, тарелку, сахарницу. Круглое ситечко падает и скачет по полу как мячик. Наконец мне удается справиться с дрожью в руках. Что это? Почему? Горячий чай обжигает язык. Больно. Нужно лечь и быстрее заснуть. Завтра все будет хорошо. Обязательно будет.
В ванной журчит вода, сливаясь с его довольным пением. Что за глупая привычка — петь в душе? К тому же ночью. Или еще вечер? Точно, всего без пятнадцати десять. Надо же, как тянется время. И вдруг из угла спальни раздается пиканье — на мобильный Олега пришло сообщение. А где телефон? Понятно, в кармане брюк. Да нет, я не стану читать чужих посланий, мне и без того плохо. Или стану? Любопытство — страшная штука. Губительное его свойство — полное отсутствие самоконтроля. Действия опережают мысли. Ты еще не успела ничего решить, а уже сидишь на другом краю постели и роешься в чужом кармане. Вот он, телефон. А вот и сообщение: “Ну как? Слон прокатил? Поверила? Жена хочет заказать твоему мастеру кольцо. Он делает кольца?” Отправитель — некий Борис. Видимо, друг.
И как же я сразу не сообразила, что Шилов просто заказал копию? Для хорошего специалиста это вообще не проблема. Вдруг тишина взрывается звонком домашнего телефона. Надо бы отправить на покой наш старенький аппарат с его номенклатурно-призывным звучанием. Я наспех засовываю мобильный обратно в брюки и бросаюсь к трубке.
— Алло?
— Это катастрофа! — визжит на том конце Элька. — Насчет косметики ты была абсолютно права! Сегодня я укладывала и красила для презентации Алину Семеновну — свою лучшую клиентку, владелицу сети фитнес-клубов. Ты ее должна помнить — рыжая такая, вся в бриллиантах. Короче, неважно. Так вот представь, она мне только что позвонила и устроила скандал! Сказала, что подаст на меня в суд. У нее осыпалась тушь, макияж поплыл, а самое ужасное — на лице выступила яркая аллергическая сыпь. И зачем я только согласилась на эту подделку?! Меня посадят, Лиза?
— Нет. Все будет хорошо.
— Правда? А что у тебя с голосом? — настораживается Элька.
— Ничего. Просто я тоже купила подделку, и у меня теперь аллергия.
— Да ты что?! А где купила? Если в той же компании, что и я, мы можем также на них в суд подать! У тебя сыпь или зуд? Лицо горит? В горле пересыхает? Что ты чувствуешь?
— Чувствую себя полной дурой. Прости, Элька, давай завтра договорим.
Но не успеваю я положить трубку, как телефон звонит снова.
— Я же сказала — завтра!
— Извините, — раздается знакомый, но уже подзабытый голос. — Это я.
— Вот именно вас мне для полного счастья и не хватало.
— Простите, я, наверное, не вовремя?

— Да нет, — в голове мгновенно созревает план. — Кажется, впервые вы позвонили кстати. Хотите получить моего мужа однажды и навсегда?
— Хочу, — мгновенно соглашается она. — А это возможно? Он избегает встреч со мной, не берет трубку.
— Видимо, я должна вас пожалеть.
— Что?
— Нет, ничего. Нам уже давно пора прекратить эту бессмысленную историю. Поэтому сделаем так: сейчас закончим разговор по городскому, и вы позвоните ему на мобильный.
— А он ответит?
— Еще как ответит! Гарантирую.
Я кладу трубку и смотрю на часы. На них — без одной минуты десять. Из ванной выходит Олег — свежий и раскрасневшийся от пара.
— Кто звонил?
— Элька. У нее проблемы.
— У нее всегда проблемы.
Он прыгает на кровать, прижимается щекой к моему плечу.
— Лиза, как же хорошо дома... Поедем завтра куда-нибудь за город? Почему ты молчишь? Ты какая-то напряженная. Ничего не случилось?
Секундная стрелка часов заканчивает свой круг. Пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять...

Она не позвонила. Стыдно признаться, но я ждала этого звонка больше собственной свадьбы. Живо представила: вот он выходит из душа, улыбается, еще ничего не подозревая... Секундная стрелка часов заканчивает свой круг. Пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять... Дзин-н-нь!
— Кто бы это мог быть?
Он смотрит на экран. Улыбка сменяется испугом, румянец — восковой бледностью, лицо опадает всеми уголками вниз.
— Ты не ответишь? — интересуюсь с затаенным коварством.
— Незнакомый номер, — мямлит Олег, и я кошкой, в один прыжок оказываюсь рядом. Так, что он даже не успевает отклонить звонок. Успеваю разглядеть короткое слово “Лапа”. Или “Котик”. Или “Птичка”. Нет-нет, “Иван Иванович”, для конспирации. Выхватываю у него мобильный и принимаю вызов.
— Алло, это я, твоя Лапа (Птичка, Котик), — щебечет любовница.
— Тебя, — говорю почти безразлично и протягиваю ему трубку.
И все. Финита ля комедия. Но... Она не позвонила. А значит, ее вовсе нет, и та сумасшедшая, третирующая мой домашний телефон, всего лишь ошиблась номером. Но это безумие какое-то! Попасть не туда можно одни-два раза. Она же трезвонила мне едва ли не каждый день. А сейчас, когда появилась такая долгожданная возможность во всем разобраться — молчит. Звони же! Звони, дура!
— Лиза, с тобой все в порядке? — спрашивает муж.   
Господи, да ведь мне нужно радоваться, а я его почти ненавижу... Человека, который оказался чист как утренняя роса. За что? А может, просто не люблю больше. Когда-то мне было достаточно провести рукой по его щеке. Сквозь пальцы шли невидимые токи, и становилось тепло, как в детстве. Я обвивала его собой и шептала на ухо какую-нибудь фантастическую глупость. И мягкие углы комнаты сворачивались, укутывая нас одеялом ночи. И все казалось просто и волшебно. Легкое касание губ, тихий шелест падающего к ногам шелка, дыхание невидимой флейты где-то вдали... Вдох, выдох, снова вдох... Короткие ямбы движений и взрыв восклицательных знаков... Как это было давно. Так давно, что уже почти не похоже на правду. А теперь? Что теперь? Почему я больше его не чувствую? Ничего не осталось. Одни многоточия...
— Ну, так как, ты согласна? — вдруг спрашивает Олег, и я понимаю, что все это время он говорил о чем-то. О чем? 
— Понятно, — смеется он. — Ты меня не слушала.
— Я? Нет, просто...
— Ладно, не страшно. Я предлагал поехать куда-нибудь отдохнуть.
— Куда?
— Может, в Португалию, на Мадейру, а? Там мягкий климат и, говорят, летом очень хорошо. Остановимся в каком-нибудь маленьком семейном отеле. По вечерам будем слушать романсы под гитару, пить портвейн и смотреть на розовый закат. “Уже закат одеждами играя, на лебедях промчался и погас... И вечер мглистый и листва сырая, и сердце узнает свой тайный час...” Ты знаешь, как португальцы называют портвейн? Нектаром богов! Мы будем просыпаться от криков чаек и бежать к океану. Пить кокосовое молоко и есть крокеты из крабов. Ходить босиком и собирать разноцветные камешки на побережье. Поедем?
— А как же твоя диссертация?
— Защищу ее и — вперед! Тем более что у меня появился очень талантливый научный консультант. Зовут Роман Игоревич. Ты с ним не знакома?
— Перестань, это не смешно, — морщусь я.
— Да, действительно. Извини. Но мы прекрасно сработались...
Кровь бросается к моему лицу. Я не могу этого слышать. Я вообще не собираюсь объединять их, хотя жизнь это уже сделала сама.   
— Есть древняя мудрость: хочешь избавиться от проблемы — посмейся над ней, — обнимает меня Олег. — А твой любовник — отличный парень. Ну ладно, не злись, шучу. Я не сомневаюсь, что между вами ничего не было. Он мне сам сказал, и я ему верю. Если хочешь знать — мы почти что стали друзьями...
Этого мне только не хватало!

 * * *
— А твой Шилов — тонкий стратег, — улыбается Нона. — Сделать другом несостоявшегося любовника жены — это очень мудро. Друг не будет претендовать на женщину друга. Кодекс чести.  
— А по-моему, он просто тебя очень любит и пытается всеми способами сгладить ситуацию, — говорит Элька.
— Типичная мужская манипуляция, — фыркает Сонечка. — Мол, посмотри, какой я благородный — подружился с твоим любовником!
— Ой, девочки, — вздыхаю я. — Я ведь, по сути, патриархально воспитанная девица. Для меня брак всегда был чем-то священным. Вроде храма, в котором есть некое таинство. Там всегда тебя примут и выслушают. А главное — ты осознаешь, что можешь рассчитывать на понимание и прощение.
— Не обижайся, но ты неисправимая идеалистка, — отмахивается Нона. — Брак — это совсем другое. Он больше похож на большую яркую коробку с атласным бантом, которую ты нежданно-негаданно получила в подарок. Страшно интересно узнать, что там внутри. И вот ты развязываешь ленту, ликуя от предвкушения чего-то невероятного, срываешь блестящую обертку, заглядываешь внутрь, а там...
— Череп?! — округляет глаза Сонечка.
— Мозги! Запасные, — смеется Нона. — Там еще одна коробка. Правда уже без подарочной бумаги и размером поменьше. Интрига усиливается, хотя где-то в глубине души рождается мимолетная мысль: “А не такой он уж и большой, этот подарок”. Тем не менее все еще улыбаясь, ты открываешь вторую коробку и обнаруживаешь в ней...
— Третью!
— Правильно, Соня. Садись, пять. Открываешь ее, а там четвертая, затем пятая, шестая, седьмая, и так почти до бесконечности. Со временем ты даже начинаешь привыкать к процессу, точно зная, что в очередной коробке не будет ничего, кроме коробки. Тем более что вокруг все говорят: “Семейная жизнь — это тяжелый труд. И подарки от нее нужно заслужить. А чего ты хотела?” Чего я хотела? Праздника! Потому что жизнь, как это ни печально, явление временное и откладывать ее на потом — все равно что годами хранить шоколадку. Она просто прогоркнет и станет несъедобной. Нет, праздник, конечно, можно устроить себе самостоятельно, не ожидая сюрпризов от любимого, но тогда зачем вообще выходить замуж? Особенно если в последней, самой маленькой коробочке вместо бриллианта оказывается какая-нибудь пластмассовая безделушка, заводная курица, например. Квочка! Как тонкий намек на твой семейный статус. А рядом еще и записка: “Сюрприз!”
— Все так живут, — пожимает плечами Элька.
— Вот! Вот именно это меня и бесит! Или: “Одинокой быть еще хуже...” Да почему хуже? Чем хуже? “Уж лучше одному, чем с кем попало!” — Омар Хайям написал, а он был совсем не дурак.
— Шилов — не кто попало. Он хороший, умный, добрый. Он знает меня так долго, что чувствует на расстоянии, — говорю я. — Он заказал второго слоника какому-то мастеру. Ну, помните, я купила в антикварной лавке одного, а продавец рассказал легенду о том, что их было двое, и кто найдет второго, будет счастлив в браке до конца дней...
— И Шилов заказал копию? Вот аферист!
— Я тоже так сначала решила. А потом подумала — второго слоника найти было абсолютно нереально. Может, он вообще сейчас где-нибудь в Индии... А вот пойти и сделать такого же, это надо очень сильно хотеть вернуть меня, понимаете? Теперь эти слоники стоят на тумбочке у моей кровати, сплелись хоботами, как родные. Я каждое утро смотрю на них и думаю о том, какой Олег хороший...
— Тогда в чем проблема? Совет вам да любовь!
— Нет. Не получается. Я не могу.
— Чего не можешь?
— Забыть его. Романа...
— А ты хочешь его забыть? — осторожно спрашивает Сонечка.
Я киваю, хотя совсем в этом не уверена.
— Я хочу захотеть забыть его. Отмотать назад эти несколько месяцев к тому дню, когда все было просто, понятно и...
— Скучно? — подсказывает Нона. — Да ты должна быть благодарна этой неуловимой любовнице за то, что она раскачала твою пресную однообразную жизнь. У тебя появилось романтическое приключение, и Шилов тут же вспомнил, что у него есть красавица жена! Другая на твоем месте таких сюжетов накрутила бы, а ты...
— А я боюсь. Боюсь перейти черту, пропустить точку возврата. В авиации есть такой термин. Это когда горючего хватает лишь на дорогу назад. Пройти точку — значит потерять возможность вернуться на родной аэродром...
— Именно поэтому и нужно иметь запасной.
— Я так не могу.
— Ну, тогда выход один — окунуться с головой в работу, остыть, а там видно будет. Обязательно наступит момент, когда ты поймешь, что делать дальше.

* * *
В моей театральной студии их семеро. Олег смеется — семеро козлят... Четыре девушки и три парня. Шесть студентов гуманитариев и один физик. Но именно он, а не его собратья лирики, играет главную роль Джакомо Казановы в цветаевской поэме “Приключение”. Я не хотела браться за нее до последнего. Во-первых — поэзия, во-вторых — самодеятельность. Нет ничего более пошлого, чем бездарно разыгранные стихи. Но ребята настояли. Денис-Казанова сказал: “Я выучил текст роли наизусть”. Наивный мальчик. Знать текст — это такая малость... У него бунтарский взгляд и детские ресницы. Лоб крутой, упрямый и щетина на щеках, как у взрослого. В общем, я согласилась. Мы соорудили большую постель под пурпурным балдахином, расставили по сцене мерцающие фонарики...

Италия. Гостиница. Ночь. Год тысяча семьсот сорок восьмой. Через секунду в номер Казановы постучится Генриетта в костюме гусара и станет единственной настоящей любовью всей его жизни. “Я никогда так страстно не любил, так никогда любить уже не буду...” Денис-Казанова — высокий, с обнаженным, крепким, как у атланта, торсом лежит на постели, разбросав свои по-мужски красивые руки. “Лунный” свет плетет узоры, играя тенями картонных деревьев за фанерным окном. Тихая виолончель спускается сверху вниз, скользя по мягким линиям струящегося балдахина...   
Мои ребята взбудоражены, последние репетиции, скоро премьера. Генриетта-Маша — златокудрая задумчивая девочка с острым лицом смотрит на меня умоляюще.
— Елизавета Андреевна, скажите, я правильно играю в четвертой картине? — и начинает взволнованно декламировать: “Еще одно: нигде и никогда не смей разузнавать под страхом смерти моей — кто я. Еще одно: люби другую, нет — других, нет — всех. Безумства три свершила я в свой краткий век. Ты — третье и последнее. Довольно!” Хорошо получилось?
— Хорошо, — улыбаюсь я. — Только не нужно так страдать. То, что она говорит сейчас, это почти завещание. Ведь для себя она уже все решила. Обдумала, взвесила и поставила точку.
— А почему?
— Что — почему?
— Почему она уходит от Казановы? Она ведь его любит.
— Понимаешь, Маша, любовь — это еще не все...
— Разве?
— Конечно. Есть какие-то простые, но важные веши, которыми нельзя пренебречь даже ради самого страстного и безрассудного чувства.
— А мне кажется, что своим уходом она его спасает от чего-то. Настолько сильно любит, что готова исчезнуть, переступить через себя, раствориться!
— Может быть. Но для него, как и для нас, это навсегда останется загадкой...
Мы с легкостью проходим первую картину и спотыкаемся на второй. Поцелуй. Он никак не дается моим “влюбленным”. Денис очень старается, но Маша... Она подобно школьнице вытягивает губы трубочкой, превращая драму в фарс. 
— Закрой глаза, — говорю я ей. — Закрой и мысленно представь человека, которого любишь. Ты знаешь, что вам не суждено быть вместе, и все равно отдаешь ему себя. Эта ночь не может не случиться.
Но тут фальшивить начинает Денис. Забалтывает текст, бессмысленно жестикулирует, смотрит куда-то в сторону.
— Возьми ее лицо в свои ладони, — прошу я.
— Щекотно, — смеется Маша. — У него пальцы шершавые!
— Это от турника, — оправдывается он.
Дети...
— Подождите, сейчас покажу.
Я поднимаюсь на сцену, Маша спускается в зал. Шесть пар внимательных глаз смотрят на меня из темноты.
— Давай свои шершавые ладони, — говорю Денису. — И тоже представь девушку, которую любишь. Гляди на меня, а думай о ней. Произноси текст так, как будто он родился только что в твоей голове...
— “Ты не веришь, верно, думаешь — я грубый, — тихо начинает он. — Буду нежным, буду страшно осторожным. Волком был, а буду шелком... Можно в этот локон мне поцеловать вас?
— В губы, — шепчу я, прикрывая веки, и вижу... Романа.
Он возникает перед моим внутренним взором в легкой дымке, улыбается, тянется, и я чувствую его теплое дыхание, прикосновение мягких губ... Господи, это же Денис! Испуганно открываю глаза и резко отстраняюсь.
— Простите, Елизавета Андреевна, — смущается он. — Но вы так хорошо сыграли...
— Ничего. Не страшно. Всем спасибо. Следующая репетиция в субботу...
Я выбегаю из зала, достаю мобильный и набираю номер.
— Нона! Нужно срочно увидеться!
— Что-то случилась? — пугается подруга.
— Расскажу при встрече. Давай в нашем кафе.
— Но я не могу. Я сейчас на фестивале французского кино. Хочешь, приезжай сюда, я тебя проведу...

* * *
В холле кинотеатра веселый квартет играет джаз. Контрабасист подмигивает мне сквозь очки. Я оглядываюсь в поисках Ноны.
— Лиза, я здесь! — машет она из толпы.
Пробираюсь навстречу.
— Ну? Что у тебя стряслось? Ты говорила таким голосом...
— Я видела его!
— Кого?
— Романа! Мы репетировали “Приключение”, и до того как Денис меня поцеловал, я увидела Романа. Внутренним взором, понимаешь?!
— Господи, какой еще Денис? — морщится подруга.
— Мой студент. Но это неважно...
— Ничего себе неважно! Ты уже целуешься со студентами?
— Прекрати! Это было по роли и абсолютно случайно...
— Если помнишь, твой Роман тоже поцеловал тебя случайно, и что получилось?
— Нона, ты меня слышишь?! Я пытаюсь объяснить, что произошло удивительное событие. Я попросила своих студентов мысленно представить людей, которых они любят. Для достоверности, понимаешь? Так учил Станиславский. И, чтобы помочь им, сама попробовала сыграть эту сцену. Так вот, стоило мне лишь на мгновение прикрыть веки, как я увидела его, Романа! Он был настолько реальным, настолько живым... Ой!
Я смотрю в толпу и замираю на полувдохе, не веря своим глазам.
— Очень убедительно играешь испуг, — говорит Нона. — И взгляд такой, будто перед тобой привидение. Ну а дальше-то, что было?
— Нона, он здесь.
— Кто?
— Роман...
— Где?! — начинает вертеться подруга.
— Перестань, он нас заметит!
Но поздно. Роман улыбается и направляется к нам. Боже мой, я уже и забыла, какой он необыкновенный...
— Здравствуй, Лиза.
— Здравствуй... Что ты здесь делаешь?
— Пришел на открытие фестиваля. Я люблю французское кино.
— Вы случайно не видели, там фуршетный стол еще не убрали? — спрашивает подруга.
— Это Нона, — говорю я и зачем-то добавляю: — Гинеколог...
— Спасибо, — смеется она. — Для фестиваля французского кино — это очень ценное уточнение. Ладно, пойду возьму пару тарталеток с сыром. Не скучайте без меня.
И она уходит. А мы стоим и молчим. Оркестр затих, музыканты вышли покурить на улицу. Контрабасист снова подмигивает мне сквозь окно. Может, у него просто тик... 
— Я думал о тебе все это время, — говорит Роман. — А ты?
— Послушай, — прошу я, и голос мой начинает дрожать. — Наша встреча... это красивое приключение...
— И только?
— Пожалуйста, не мучь меня... Все это время я пыталась тебя забыть.
— Значит, помнила?
— Да, и это ужасно!
— Лиза, — улыбается он. — Я знал, что мы увидимся. Сегодня что-то предчувствовал с самого утра. Закрывал глаза и видел тебя. 
— Нет...
— Да!
Я беспомощно озираюсь по сторонам. Этот холл с его зелеными глухими стенами, улыбающиеся люди, какая-то дама в безумной шляпе с большой тарелкой бутербродов в руках, неровный гул голосов, чей-то фальшивый смех... Кажется, вот сейчас экран погаснет и возникнет титр: “История вымышленная. Все совпадения случайны”.
— Лиза, — берет он меня за плечи.
— Нет! Извини, — быстро говорю я, снимаю его руки и бросаюсь в толпу.
— Нона, ты где? Нона!
— Чего кричишь? — возникает перед моим носом подруга, — Хотя спасибо, что не “Нона-гинеколог”.
— Уйдем отсюда, — прошу я.
— Чего это вдруг? А фильм?
— Пожалуйста!
— Лиза, тебе нужно лечить нервы, — констатирует подруга. — Могу порекомендовать замечательного специалиста. Зовут Арон Моисеевич. Он берется даже за буйных шизофреников...
— Нона!
— Ладно. Я знаю, что тебе нужно. Тут неподалеку есть приличная забегаловка, там очень вкусная текила. После пятой рюмки забудешь не только своего Романа, но и собственное имя. Это я тебе гарантирую.
Мы выходим на улицу. Прохладный ветер приятно освежает мое горящее лицо. Выпить! Это именно то, что мне сейчас нужно. Кафе называется “Долина кактусов”. На входе усатый мужичок в полосатом пончо старательно изображает мексиканца.
— Ола! Буенос ночес! — говорит он, гостеприимно распахивая руки.
Мы шагаем к стойке, заказываем две текилы и совершаем ритуальное действие: соль, текила, лимон — и повторить!
Играет гитара, загорелый парень темпераментно перебирает струны, из-под шляпы свисает длинная прядь волос. Она качается перед его глазами, как маятник гипнотизера.
— Господа, эту песню я посвящаю всем десперадо, потерявшим свою любовь! — объявляет он.
— “Десперадо” — значит “отчаянный”, — поясняет Нона. — Мы с тобой отчаянные? Да! И обе потеряли любовь. За что предлагаю немедленно выпить...
Соль, текила, лимон, — и повторить! 
— Тэ амо! — весело кричит мне усач в пончо.
— Говорит, что влюбился, — заплетающимся языком переводит подруга. — Хочешь, я станцую для тебя кукарачу?
— Нет.
— Почему?!
— Ты упадешь.
— Я?!
Нона сползает с высокого стула и идет в центр зала. Ее качает, как пьяного матроса на палубе, и зал начинает качаться вместе с ней. Я пытаюсь зафиксировать картинку, но тщетно. К качке добавляется расфокус. Все плывет куда-то и распадается на неровные кусочки.
— Кукарача! — громко объявляет Нона и начинает, как Буратино, выбрасывать вперед свои длинные ноги. Чтобы не упасть, хватается за какого-то добродушного толстяка. Толпа смеется и аплодирует.  
— Лиза, выпьем? — кричит она через весь зал.
— Выпьем! — с готовностью отвечаю я.
Соль, текила, лимон — и повторить!

* * *
Большая птица опускается прямо на мои колени. У нее серебристое оперение и очень умный взгляд.
— Ты кто? — испуганно спрашиваю я.
— Твоя совесть, — грустно говорит птица. — Ты знаешь, что женский алкоголизм неизлечим?
— Вообще-то, я редко пью...
— Все так говорят.
И она проводит крылом по моей щеке.
— С добрым утром, Лиза.
Я открываю глаза и вижу Романа. Какой странный сон... Я ведь еще сплю? Так бывает — тебе кажется, что ты проснулась, а на самом деле это произошло во сне. Просыпаться во сне можно бесконечное множество раз... Вокруг незнакомая мебель, какой-то громоздкий шкаф, на столе графин с водой и два перевернутых стакана. Три медведя в сосновом бору — на стене. Похоже на гостиницу...
— А куда пропала птица? — тихо спрашиваю я.
— Какая птица? — улыбается Роман.
Из окна вдруг доносится чей-то звонкий смех, и тут я понимаю, что проснулась по-настоящему. Как ужаленная, подскакиваю в постели.
— Ты?!
В голове тут же начинают звонить колокола.
— Тише, — смеется Роман. — Не делай резких движений. Сейчас заварю тебе крепкого чая. Ты хочешь черный или зеленый?
— Где я?
— В гостинице “Салют”, номер триста двадцать семь, с прекрасным видом на парк.
— А как я сюда попала?
— Ты сказала: едем к тебе! И мы поехали...
— Кому сказала?

— Мне. Сейчас все объясню. Когда вы с Ноной убежали из кинотеатра, я пошел вслед за вами. Прости, не смог удержаться. Потом понял, что не зря. После седьмой текилы пришлось погрузить вас в такси и развезти по домам. Сначала Нону, потом тебя...
— Тогда почему я здесь?!
— Потому что, дойдя до подъезда, ты заявила, что хочешь ко мне. Называла меня Казановой, говорила, что я — третье и последнее в твоей жизни безумство. 
— А мы с тобой... — тихо произношу я, боясь закончить вопрос.
— Да. И это было волшебно.
Боже мой, что я натворила?! И как же сильно болит голова... Теперь остается только умереть и попасть в ад. Но почему я ничего не помню? А если не помню, то, может, не считается?
— Я люблю тебя, Лиза, — говорит Роман, беря мое лицо в свои ладони. — Я еще никого и никогда так не любил...
— Забудешь и Генриетту, — шепчу я пересохшими от волнения губами.
— Что?
— У Цветаевой есть поэма “Приключение” о страстной и безумной любви Казановы к таинственной Генриетте. Перед тем как уйти навсегда, она написала эти слова кольцом на окне его гостиничного номера. Он прочел их через тринадцать лет...
— Я не хочу ждать тринадцать лет. Мы должны быть вместе уже сейчас. Послушай меня. Я сам все объясню Олегу. Могу сделать так, что вам даже не придется видеться. Сам заеду за твоими вещами...
— Пожалуйста, замолчи! — умоляю я. — Не вспоминай о муже. Мне так стыдно! Тем более что вы теперь друзья... 
— Друзья? Кто тебе сказал? Он? Это неправда. Я продолжаю быть его научным консультантом, но не более того. Я поговорю с ним и...
— Нет! Ни в коем случае, слышишь?! Пообещай мне, что ничего не станешь делать без моего разрешения. 
Вдруг раздается стук в дверь.
— Наверное, горничная, — говорит Роман и идет открывать.
Нужно одеться и быстро уйти. Я торопливо собираю разбросанные по полу вещи, смотрю на свое растрепанное отражение в зеркале.
— Олег Сергеевич? — доносится из коридора удивленный голос Романа. — Мы разве договаривались о встрече?
— Нет, — отвечает Шилов. — Но у меня возникло несколько неотложных вопросов. Можно пройти?

Боже мой, что я натворила?! И как же сильно болит голова... Теперь остается только умереть и попасть в ад. Но почему я ничего не помню? А если не помню, то, может, не считается?
— Я люблю тебя, Лиза, — говорит Роман, беря мое лицо в свои ладони. — Я еще никого и никогда так не любил...
— Забудешь и Генриетту, — шепчу я пересохшими от волнения губами.
— Что?
— У Цветаевой есть поэма “Приключение” о безумной любви Казановы к Генриетте. Перед тем как уйти навсегда, она написала эти слова кольцом на окне его гостиничного номера. Он прочел их через тринадцать лет...
— Я не хочу ждать тринадцать лет. Мы должны быть вместе уже сейчас. Послушай меня, я сам все объясню Олегу. Могу сделать так, что вам даже не придется видеться. Сам заеду за твоими вещами...
— Пожалуйста, замолчи! — умоляю я. — Не вспоминай о муже. Мне так стыдно... Тем более что вы теперь друзья... 
— Друзья? Кто тебе сказал? Он? Это неправда. Я продолжаю быть его научным консультантом, но не более того. Я поговорю с ним и...
— Нет! Ни в коем случае, слышишь?! Пообещай мне, что ничего не станешь делать без моего разрешения. 
Вдруг раздается стук в дверь.
— Наверное, горничная, — говорит Роман и идет открывать.
Нужно одеться и быстро уйти. Я торопливо собираю разбросанные по полу вещи, смотрю на свое растрепанное отражение в зеркале.
— Олег Сергеевич? — доносится из коридора удивленный голос Романа. — Мы разве договаривались о встрече?
— Нет, — отвечает Шилов. — Но у меня возникло несколько неотложных вопросов. Можно пройти?
И он проходит. Без приглашения.
— Я вас слушаю, — невозмутимо говорит Роман. — Только побыстрее, у меня мало времени.
Олег бегло осматривает комнату. 
— У меня для третьей главы не хватает исторического материала. Нужен доступ к частному архиву Стожевича...
— И это необходимо решить прямо сейчас?
Возникает пауза. От напряжения звенит воздух.
— Давайте обсудим этот вопрос в университете, — предлагает Роман. — Скажем, в три...
— В три?
— Именно.
— Хорошо.
— Тогда, до встречи.
— До встречи.
Шилов стоит еще пару секунд, все его тело натянуто, как струна, на щеках нервно дергается желвачок.
— Что-то еще?
— Нет, — говорит он. — До свидания, — и стремительно покидает номер.
Роман подходит к шкафу.
— Ты там?
Я открываю дверь и вижу в зеркале напротив испуганную растрепанную девицу с прижатой к груди охапкой вещей. Дожилась...
— Обычно бывает наоборот, — смеется Роман. — Как это ты успела за три секунды в шкаф забраться? Хотя чего я спрашиваю. Организм в стрессе творит чудеса. Однажды я своими глазами видел, как хрупкая женщина сдвинула с места несгораемый сейф килограммов на четыреста. Она была директором филармонии. Шел отчетный концерт, через секунду должен был открыться занавес, поворотный круг на сцене поплыл, а на нем — сейф. Вот она и бросилась спасать репутацию заведения. А после концерта его трое мужиков с места сдвинуть не могли...
— Зачем ты мне все это рассказываешь?
— Хочу тебя отвлечь. Лиза, успокойся, слышишь? Ничего ведь страшного не произошло...
— Произошло. Еще как произошло. 
Я пытаюсь застегнуть блузку, но пальцы не гнутся.
— Посмотри на меня, — сжимает мои ладони Роман. — Сварить тебе кофе?
— Да. С ядом. Быстродействующим, чтобы долго не мучиться.
— Ты ни в чем не виновата...
— Я виновата во всем. Извини, но мне нужно идти.
— Когда мы увидимся?
Я останавливаюсь у входа. Есть вещи, которые невозможно произнести сразу, они вязнут во рту, как будто сопротивляются. Но ты понимаешь, что по-другому нельзя. Главное — не смотреть ему в глаза. 
— Когда мы увидимся? — повторяет свой вопрос Роман.
— Никогда, — тихо отвечаю я. — Прости. Не звони мне больше и не ищи встреч. Я вернусь к мужу и буду с ним. Я не знаю, скажу ли ему правду, но знаю точно — сделаю все, чтобы наши отношения стали прежними. Прости...

* * *
На улице настоящее пекло. От раскаленной сковороды асфальта поднимается жар. Он везде, никуда не скрыться. Может это уже ад? Кажется, люди смотрят на меня с насмешливым любопытством. Две девчонки — на вид первокурсницы, перешептываются и хихикают. Строгая дама в тонких очках глядит проницательно, будто знает, откуда я иду. Старушка в соломенной шляпке окатывает меня презрительным взглядом. 
Господи, это не я! Не я сидела в шкафу, наблюдая сквозь узкую щель за собственным мужем. Я — честная, и у меня моральные принципы. До вчерашнего вечера я строго соблюдала все десять заповедей и седьмую — “Не прелюбодействуй” — чтила более других. Господи, верни меня, пожалуйста, назад — во вчера. Я не буду пить ни капли, а, завидев Романа, поставлю мировой рекорд по бегу на длинные дистанции. Я приду домой и приготовлю Шилову ужин. И он будет хвалить его, глядя в мигающий экран с футболистами. И станет кричать: “Ну, пасуй, чего ты ждешь?!” Они послушаются и победят со счетом 3:0. А потом мы заснем, обнявшись, и проснемся уже сегодня...
Интересно, что нужно сделать, чтобы наступила амнезия? В кино все очень просто: стоит свалиться с лестницы и ты — чистый лист бумаги. Но это в кино. Суровая реальность подсунет пару переломов и легкое сотрясение мозга, а память все сохранит. Хотя, тоже вариант. Ты лежишь в травматологии загипсованная, бледная, несчастная, от одного вида хочется простить все и сразу. Самое время каяться. А еще можно “слегка” попасть под машину. Чтобы не насмерть, но жалко...
Боже мой, о чем я думаю? Я изменила мужу! Завела интрижку, напилась, как последний матрос, сама напросилась в гости к Роману... Но почему я ничего не помню? А главное — что теперь сказать Шилову? Где я ночевала? У Ноны? А вдруг он ей звонил? Наверняка звонил, как и Сонечке с Элькой. Можно соврать, что спала в парке на скамейке. Как туда попала — не знаю. Напилась с горя и отключилась. “А что ты хотел? Эта история с любовницей свела меня с ума. Нет никакой любовницы? Так нужно было раньше думать!”  Нападение, как известно, лучшее средство защиты... 
Нет, все от лукавого и не приведет ни к чему хорошему. Даже если он поверит или сделает вид, что поверил, я сама не смогу жить с этим. А значит — нужно сказать правду. Как было. Включая шкаф. Стыдно? Очень. Не простит? Возможно. Но юлить и изворачиваться я не стану. Тем более выдавать все это за нелепую случайность. Кого я обманываю...
Помню, у мамы была подруга Римма — колоритная дама пятьдесят шестого размера. На ее груди мог легко разместиться чайный сервиз на двенадцать персон. Так вот, эта Римма регулярно изменяла мужу и приходила к маме делиться переживаниями. Мне было тогда лет пятнадцать, а ей около сорока. Когда она появлялась в нашем доме, я приоткрывала дверь своей комнаты и выставляла в щель любопытное ухо.  
— Ой, Анечка, — вздыхала Римма, — мой, кажется, опять что-то заподозрил. Живу как на вулкане...
—  Я вообще не понимаю, зачем тебе все это? — сокрушалась мама. —  Ваня такой хороший человек.
— Хороший, — соглашалась Римма.
— И тебя с детьми любит.
— Любит...
— Не пьет, не курит, прилично зарабатывает.
— Это да...
— Чего же тебе еще нужно?
— Знаешь, Аня... —  Римма прикладывала руку к своей необъятной груди. — Хочется, чтобы вот тут...
Ей не хватало слов, она была натурой эмоциональной. Но я навсегда запомнила этот жест. Часто потом повторяла его перед зеркалом. “Хочется, чтобы вот тут...”
Все любовники Риммы были похожи на ее мужа — рослые, мужественные и немногословные. Некоторые звали ее замуж, но она и слышать об этом не хотела. Ограничивалась сексом. Но однажды она прибежала к нам растрепанная, с распухшим от слез лицом, в домашнем халатике.
— Анечка, беда-то какая! — запричитала с порога. — Я не спала всю ночь...
— Что случилось? — испугалась мама. — Что-то с детьми или с Ваней? 
— Со мной, со мной случилось. Я изменила мужу...

Мама, конечно, ничего не поняла. Чем уж так страшно отличалась от остальных двадцать пятая по счету измена? Но дальнейший рассказ подруги ввел ее в еще большее замешательство. Оказалось, что между Риммой и Леней (так звали нового любовника) даже не было физической близости. Они познакомились в Доме быта, где Леня работал фотографом. Римма пришла к нему сделать карточку на паспорт.
— А хотите, я сниму вас на природе? — добродушно, без задней мысли предложил он. В душе Леня был художником и увидел в Римме Данаю.
— Ты фотографировалась обнаженной? — не поверила мама.
— Да! И, знаешь, никогда еще не чувствовала себя настолько красивой...
Римма щебетала, как птичка, а по щекам ее бежали слезы.  
— Он вот такой, — с умилением изображала она  аристократическую худобу Лени. — А умный — жуть! Столько историй знает. И про Сократа, и про Аристотеля, и про Соломона... Что мне теперь делать Анечка? У меня же муж и дети...
— Так ты же сама говоришь, что у вас ничего не было, — напомнила мама.
— Как не было? А вот тут?
И Римма снова приложила руку к груди.
Я тогда долго думала, что же это такое измена? И что такое любовь? Сколько женщин живет с нелюбимыми мужьями, даже не подозревая об этом. Просто не с чем сравнивать. А потом вдруг появляется Леша. Худой, сутулый, с болезненно горящими глазами. И смотреть вроде бы не на что, а “вот тут” все переворачивается... 
У Нонки дома висит картина — странное фиолетовое полотно, по которому хаотично разбросаны крючочки, спиральки и стрелочки. Ничего особенного, скорее, наоборот. Нона же считает его сокровищем и не продаст даже за миллион. А началось все с великого искусства. Однажды подруга отправилась в Питер — давно хотела побывать в Эрмитаже. Перед этим много читала о великих художниках, смотрела репродукции, предвкушая встречу с “живыми” шедеврами. И вот наконец поехала. Сутки  тряслась в поезде, успокаивая себя грядущим катарсисом, но, попав в музей, ничего не ощутила. Абсолютно ничего. Сидела потом в вагоне и рассуждала: почему? А дома ей позвонила Элька. Говорит: “Завтра открывается выставка Василия Спотыкаева. Ты не знаешь Спотыкаева? Это внучатый племянник моей троюродной тети Тоси. Приходи, ты же любишь искусство”. И Нона пошла на эту выставку. Без всяких ожиданий, просто чтобы не обидеть Эльку. Думала: “Василий Спотыкаев... такая фамилия — уже недобрый знак...” На стенах действительно была развешана невероятная мазня, та, что за гранью добра и зла. Но у одной картины подруга неожиданно замерла и оцепенела до хрустального звона в ушах. Потому что фиолетовая загогулинка в ее правом верхнем углу вдруг наполнила Нонкину душу каким-то всепроникающим счастьем. Ей стало тепло и хорошо, как в детстве. Он вспомнила соседского мальчика с вечным сачком для бабочек и пронзительно-солнечное утро на даче. И бабушкин голос: “Дети, кто хочет парного молока?” И много чего еще, спрятанного в самом дальнем потаенном уголке сознания... Нонка стояла и млела от удовольствия. Потом подошла к художнику, крепко пожала его талантливую руку, и сказала:
— Это именно то, что я искала всю жизнь.
— А что вас впечатлило в картине больше всего? — поинтересовался Василий Спотыкаев.
— Вот это!
И Нона указала в правый верхний угол. Взгляд мастера просветлел, в глазах мелькнула слеза благодарности.
— Правда? Вы тоже видите?! Я так счастлив!
Никто, уверяю вас, кроме этих двоих не понимал, о чем идет речь. Да это и не важно. Главное — произошла нужная реакция. Нонка нашла свою картину, как Римма своего Лешу. Каким образом все случилось — загадка. Невозможно вычислить формулу, идеально соединяющую людей, события, предметы, записать ее на бумаге и отдать для общего пользования. Все окутано тайной. Ты никогда не знаешь, где и при каких обстоятельствах встретишь то, о чем мечтал всю жизнь. Время от времени вздыхаешь: “Хочется, чтобы вот тут...” А когда грубая проза будней вдруг подбрасывает необыкновенный сюжет, теряешься и не понимаешь, что с ним делать.
Так, может быть, Роман это и есть моя судьба? Может, стоит прислушаться к душе, отключив разум, и не держаться за брак с таким маниакальным упорством? Чего я боюсь? Что теряю? Решено. Сейчас приду и скажу Шилову правду. Всю до последней запятой. А там — будь что будет.
Лифт, как всегда, не работает. Шесть пролетов — это еще три минуты времени — маленький овертайм для мыслей. В каждом пролете по девять ступеней. Крутая лестница запоздало приглашает скатиться вниз. Прости, дорогая, но я передумала. Семь, восемь, девять... Вот и моя площадка — соседский велосипед, старое продавленное кресло. В нем уже давно никто не сидит, а выбросить жалко... Дверь. Ключи со звоном выпадают из моих рук. Я замираю и прислушиваюсь. Кожей чувствую, что там, за стеной, он тоже замер и прислушался. Мы стоим вдвоем в центре большого города, разделенные дверью. Миллионы людей идут куда-то, кто-то спит, кто-то ест, кто-то спорит, кто-то целуется. А мы стоим и прислушиваемся. И пока все неясно — можно жить. Я ничего не сказала, он — не услышал. Но одно мгновение — и все определится. Проявится, как на снимке. В детстве я очень любила печатать фотографии. Было что-то фатально необратимое в этом процессе. Особенно когда на белом прямоугольнике под слоем мутного раствора возникали едва заметные очертания. Первыми, как правило, появлялись глаза. И всякий раз казалось, что они смотрят удивленно, будто не верят в чудо собственной материализации...
Я медленно поднимаю с пола ключи и тянусь к замку. Но дверь открывается сама. Вернее, ее открывает Олег.
— Привет.
— Привет...
— Чего стоишь? Проходи. Кушать хочешь? Я приготовил омлет и твой любимый салат, — говорит он как ни в чем не бывало.
Дайте мне пистолет. Или застрелите меня сами. Зачем он такой хороший? Как такому хорошему я расскажу о таком плохом?!
— Я купил мягкий авокадо. Повезло. Мой руки — и за стол...
Почему он не спрашивает, где я была? Как начать без этого? “Очень вкусный салат, дорогой. Кстати, я тебе изменила и ухожу к другому...”
— Сегодня вспоминал нашу свадьбу. Помнишь, что было сразу после загса?
— Нет...
— Ну как же! Мишка приготовил нам сюрприз с голубями. Мы их с тобой должны были вместе подбросить в небо. Мой нагадил мне прямо в ладони, и все закричали, что это к деньгам, помнишь?
— Помню.
— Примета сбылась через тринадцать лет. Сегодня звонили из издательства, сказали, что хотят напечатать мой сборник...
— Правда? Поздравляю...
— Спасибо. Как только получим гонорар, добавим немного и сразу куда-нибудь поедем. Не хочешь в Португалию, двинем в Мексику. Тоже экзотика. Или в Париж — за романтикой. Куда скажешь...
— Олег, я...
— А можем махнуть в Грецию! Будем пить “метаксу” и танцевать сиртаки...
— Послушай...
— Нет, лучше на Кипр! Банально? Ну и пусть!
— Олег...
Он замолкает. В тишине тикают настенные часы. Слова снова вязнут во рту, язык становится терпким.
— Хочешь рассказать мне, где была сегодня ночью?
— Да. Я...
И вдруг в дверь звонят. На пороге возникает Сонечка. В вытянутой руке она держит какой-то ярко зеленый платок.
— Лиза, слава Богу, ты дома! Что у тебя с телефоном?!
Я смотрю на мобильный — у него села батарея.
— Ты забыла у меня свой платок! — безнадежно фальшивя, восклицает Сонечка.
Милая дурочка, начиталась Шекспира...
— Олег мне позвонил ночью, когда ты спала, — настойчиво продолжает она. — Я не стала тебя будить. А утром ты так быстро ушла, что забыла свой платок.
Как глупо и одновременно трогательно. Соня счастлива. Она ведь меня спасла...
— Красивый платок, — говорит Олег. — Ты его купила вчера?
— Мы вместе купили, — торопливо сообщает Сонечка. — Именно поэтому она его и забыла. Не привыкла к нему еще...
Ну хватит. Пора прекращать этот дешевый спектакль, — решаю я, как снова раздается звонок в дверь.
— Лиза, что у тебя с телефоном?! — вихрем врывается в квартиру Элька. — Я звоню, звоню... Вот! — и протягивает мне свою косметичку. — Ты забыла ее, когда ушла сегодня утром. А я подумала: женщина без макияжа — все равно что картина без рамы... Кстати, Олег звонил ночью, но ты так крепко спала, что я не стала тебя будить...
Шилов смотрит на меня немигающим взглядом. Затем тихо спрашивает:
— Значит, когда я приходил, ты все-таки была у него? Где именно? В ванной? Под кроватью? Или в шкафу?
— Она была у меня! — хором сообщают подруги.
— Девочки, спасибо, но нам с Олегом нужно поговорить наедине, — прошу я.
Подруги переглядываются и молча покидают квартиру, однако теперь звонит городской телефон. Надеюсь, что это не Нона, пожелавшая вернуть что-нибудь еще из моего гардероба... Но от услышанного Олег меняется в лице, смотрит на меня озадачено.
— Хорошо, мы скоро приедем, — обещает он и кладет трубку. — Звонила уборщица из ресторана “Долина кактусов”. Она сказала, что ты ночевала у нее в подсобке и забыла там свой браслет в виде серебряной ящерицы. Это тот, что я подарил тебе на день рождения?
Я рефлекторно сжимаю запястье. Браслет! Ну, конечно, на мне он был вчера в “Долине кактусов”. До третьей текилы я помню это совершенно отчетливо. Только причем здесь уборщица и какая-то подсобка?
— Поехали! — командует Олег, увлекая меня к выходу.

* * *
Черный ход, облупленная стена, тяжелая, обитая цинком дверь. Узкий коридор со светящимся окном в торце, подсобка, маленькая квадратная женщина в синем халате с химической завивкой на реденьких волосах.
— Лиза! — протягивает она ко мне свои жилистые руки.
Мы обнимаемся.
— Ну что, ты помнишь, как все было? Нет? — интересуется она и поворачивает к Олегу исполненное сострадания лицо.
Вчера твоя со своей подружкой — черной такой, эффектной барышней, здесь отдыхала. Ну и перебрала маленько... Подружка домой отправилась, а твоей плохо стало, чуть не померла бедняжка... У меня у самой дочь, знаю, как это бывает. В общем, я ее весь вечер чаем отпаивала, а потом уложила у себя в подсобке. Утром прихожу — нету ее. Только браслет на подоконнике. Вот он. Твой?
— Мой, — киваю я.
Что за чертовщина? Олег берет браслет и смотрит на меня с такой радостью, что горло сжимается от боли.

— Лиза, почему ты сразу не рассказала правду?
— Так постеснялась, наверное! — отвечает за меня женщина. — Ведь пьяная была в стельку. Не каждый мужик так набраться способен. Но, слава Богу, теперь вижу, что жива-здорова. И ты милый, не ругай ее сильно. С кем не бывает?
— Не буду, — весело отвечает Олег. — Ну, пошли, мой домашний алкоголик...
— Иди, я догоню. В туалет зайду...
Конечно же, это Нонкина работа. Могла бы и предупредить. Хотя, как? У меня же батарея села. Нужно срочно ей позвонить! Я направляюсь обратно в подсобку и у самой двери слышу голос уборщицы:
— Алло, Роман Игоревич? Это я — Семеновна! Все сделала, как договаривались. Да, браслет отдала. Конечно, поверил! Я в юности на актерский факультет поступала, один балл не добрала. Так что если еще понадоблюсь — обращайтесь...

* * *
Мы сидим в той самой “Долине кактусов”. Днем здесь тихо и уютно. Нонка курит свою длинную, вставленную в мундштук сигарету, щурится и медленно выпускает дым.
— Теперь вообще непонятно, как быть, — говорю я. — Этот браслет, Роман... От одного его имени у меня по спине пробегают мурашки. Но Олег... Все-таки мы прожили столько лет, и я любила его. Надо же, как глупо... Несколько случайных звонков — и вся жизнь пошла наперекосяк. Иногда я думаю, что это был какой-то специальный ниспосланный мне экзамен, которого я не выдержала. А Олег оказался заложником моей слабости. Бедный, он так страдает... Почему ты молчишь?
— Ладно, — с неожиданной решительностью говорит Нона. — Я скажу. Потому что не могу слушать весь этот жалостливый бред. Я видела твоего Олега с девушкой.
— Что? Когда?
— Сегодня утром. В семь часов меня разбудил профессор Калюжный. Ему, видите ли, срочно понадобились книги, которые я брала месяц назад. А живет он в центре, на Прорезной. Пришлось вызывать такси. В общем, я приехала, отдала книги и зашла в соседний дворик покурить. Ты же знаешь — я на ходу не умею. Так вот, сижу в кустах на скамейке, курю. И вдруг слышу голос твоего Олега: “Не ври мне, пожалуйста”. Смотрю — он стоит у подъезда, а рядом девушка лет двадцати, в короткой юбочке. Она отвечает: “Да не вру я, честное слово!” Мне даже прислушиваться не пришлось, двор — колодцем, акустика отличная. Олег: “Значит, ты нам не звонила? Ни разу?” Она: “Я что, похожа на психически больную?” И обвивает его шею руками. Потом спрашивает: “Может, зайдешь?” А он: “Нет. Мне пора домой”. И что теперь ты скажешь по поводу его страданий?
— Скажу, что ты все выдумала на ходу, чтобы мне было легче переживать свою вину, — улыбаюсь я.
Нонка пожимает плечами.
— Я когда-нибудь тебя обманывала? Даже если бы меня вдруг и посетила такая идея, что, согласись, довольно странно, то я придумала бы более изящную интригу. Ну, хочешь, поклянусь здоровьем бывшего мужа? Все было именно так, как я сказала, Лиза.
Я смотрю ей в глаза и понимаю, что она говорит правду...

— Извини, но я не могу слушать весь этот жалостливый бред, — с неожиданной решительностью говорит Нона. — Я видела твоего Шилова с девушкой.
— Что? Когда?
— Сегодня утром. В семь часов меня разбудил профессор Калюжный. Ему, видите ли, срочно понадобились книги, которые я брала месяц назад. А живет он в центре, на Прорезной. Пришлось вызывать такси. В общем, я приехала, отдала книги и зашла в соседний дворик покурить. Ты же знаешь — я на ходу не умею. Так вот, сижу в кустах на скамейке, курю и вдруг слышу голос твоего Шилова: “Не ври мне, пожалуйста”. Смотрю — он стоит у подъезда, а рядом — девушка лет двадцати, в короткой юбочке. Она отвечает: “Да не вру я, честное слово!” Мне даже прислушиваться не пришлось, двор — колодцем, акустика отличная. Шилов: “Значит, ты нам не звонила? Ни разу?” Она: “Я что, похожа на психически больную?” И обвивает его шею руками. Потом спрашивает: “Может, зайдешь?” А он: “Нет. Мне пора домой”. И что теперь ты скажешь по поводу его страданий?
— Скажу, что ты все это выдумала на ходу, чтобы мне было легче переживать свою вину, — улыбаюсь я.
Нонка пожимает плечами.
— Я когда-нибудь тебя обманывала? Даже если бы меня вдруг и посетила такая идея, что, согласись, довольно странно, то я придумала бы более изящную интригу. Ну хочешь, поклянусь здоровьем бывшего мужа? Все было именно так, как я сказала, Лиза.
Я смотрю ей в глаза и понимаю, что она говорит правду.
Какое все-таки оно гибкое, это чувство вины. Только что умирала от укоров совести, а стоило лишь узнать, что Олег сам виноват не меньше, — маленький, но гордый человечек внутри расправил плечи. “Обманули? Меня? Какая наглость!” А главное — что делать теперь? Прийти домой, заявить: “Шилов — ты подлец!” и дать ему звонкую пощечину? Нет, это только в кино производит впечатление, а в жизни выглядит глупо и вычурно. Просто рассказать все как есть — о профессоре Калюжном, выдернувшем Нонку из постели в семь утра, о дворике на Прорезной и о той, в короткой юбочке. 
Я возвращаюсь домой, когда город уже дремлет. Жара отступила, в прохладе ночных сумерек гуляют парочки. То здесь, то там раздается звонкий смех. А я иду медленно, как в тумане. Из меня словно вынули батарейку и энергии осталось всего на несколько шагов. И каждый новый сделать все труднее. Я не знаю, в какой момент моя жизнь распалась на маленькие неправильные осколки. Именно распалась, а не разбилась. Как старый заброшенный дом. Снаружи — вполне жилой, а внутри весь в опасных трещинах. Один ночной звонок — и все рухнуло. Вокруг пыль, ворох вещей вперемешку с обоями, под обломками стен еще тикают часы, а я сижу на руинах и жду чего-то.
— Ну где ты так долго ходишь? — распахивает передо мной двери Олег. — Я приготовил ужин. Телятина в винном соусе.
— Я не голодна.
— Ничего не хочу слушать!
— А придется.
— То есть?..
Олег сбрасывает улыбку, в глазах появляется тревога. Очень знакомая картинка. Я точно так же реагирую на возможное разоблачение.
— Что ты имеешь в виду? — пытается он “надеть” улыбку обратно, но та сопротивляется, сползает с неудобного лица.  
— Ничего особенного. Просто ответь на один вопрос. Что ты делал сегодня утром в дворике на Прорезной?
— Где?
— Ты услышал.
Шилов вздыхает и опускается на стул. А я стою на чугунных ногах и жду объяснений. Потому что даже при самых точных знаниях чего-то страшного мы все равно не бываем готовы к нему на все сто процентов. Обязательно оставляем маленькую вероятность хорошего конца. Надежду на чудесное разрешение проблемы.
“Ах, вот как оно было на самом деле?! Ну надо же! Все так понятно и логично, а я-то дура придумала себе разные глупости”.
Пауза кажется невыносимой. Часы под руинами тикают все громче и громче. Что дальше? Кричать и плакать от обиды? Собрать его чемодан, выставить вместе с ним из квартиры и захлопнуть дверь?  
— Я знал, что нужно было сразу все рассказать, — наконец произносит Шилов и снова смолкает. 
“Да говори же, идиот!” — хочу крикнуть я, но тоже молчу. 
— Эта девушка, она... странная. Избалованная, капризная. Вбила себе в голову, что должна меня соблазнить. Может быть, поспорила с однокурсниками, не знаю. Весь первый год после своего поступления она буквально преследовала меня, писала записки, подкарауливала в коридорах.
— Бедненький.
— Ты зря иронизируешь, Лиза. Когда подобным образом поступает мужчина — это естественно. Но когда девушка не дает тебе прохода — чувствуешь себя добычей, каким-то куском мяса, понимаешь? Это неприятно. Ну вот, когда я отказал ей...
— Отказал? Как именно?
— Очень просто. Сказал, что женат, что люблю тебя и не собираюсь заводить романов на стороне. Так вот, когда я все это ей объяснил, она просто взбесилась и начала мне всячески мстить. Ну ты же знаешь, что такое уязвленное женское самолюбие. А у нее оно еще и больное.
— Она... У нее... Эту девушку как-то зовут или ты не запомнил имени?
— Почему? Запомнил, — морщится он. — Ее зовут Женя. То есть Евгения. Евгения Протасова. Вообще, я давно заметил, что у женщин с мужскими именами, как правило, скверный характер.
— Да что ты говоришь?
— Правда! Помнишь Сашу Гаврилову, жену Виталика? Это же не барышня, а гренадер какой-то. Говорят, она его бьет.
— Хорошо, допустим, — соглашаюсь я. — Но почему ты сразу мне обо всем не рассказал?
— Сначала просто не обращал внимания, думал — когда-то же ей надоест. А потом она начала распускать обо мне нелепые слухи, мол, мы давно уже вместе и она беременна... В общем, я испугался.
— Чего?
— Того, что ты можешь в них поверить. Лиза, я правду говорю.
Ах, как жаль, что у меня нет детектора лжи, всех этих присосок на проводочках с энцефалографом, или как он там называется... Вопрос (ребром и в лоб): “Вы мне врете?” Ответ (возмущенно и обиженно): “Нет! Как вы могли такое подумать?!” — “Нет, говорите? А вот ваши синусы с косинусами зашкаливают, господин Шилов!”
Но детектора лжи у меня нет. Зато есть несчастный, беззащитный, подавленный экземпляр, одна штука. Сидит, уткнувшись в пол трагическим взглядом, такой жалкий, что хочется немедленно принять все его трогательно-банальные объяснения, погладить по голове, сказать: “Хоро-о-о-ший” и заплакать от счастья и умиления.
— Лиза, я такой дурак, — вздыхает он глубоко и протяжно, как ребенок. — Конечно, мне надо было сразу тебе рассказать. Столько переживаний из-за этой ерунды, столько неприятных подозрений. Но ты ведь меня простишь?
Он смотрит с такой мольбой и надеждой, что на мои глаза тут же набегают слезы.  
“Хоро-о-о-ший...”
Я провожу ладонью по его пружинистым волосам, потом целую в макушку, и он, как по команде, сгребает меня в охапку, прижимаясь головой к моему животу. Сильно-сильно — так, что дыхание перехватывает.
— Лиза...
— Ну все-все. Я тебе верю, слышишь?
— Спасибо, Лиза. Мне кроме тебя никто не нужен.

* * *
— И ты ему на самом деле поверила?! — аж подпрыгивает в кресле Нонка. — Нет, я просто не перестаю удивляться изобретательности твоего Шилова! Какую грамотную легенду придумал, мерзавец. Даже если ты и найдешь эту Женю Протасову, то все равно ничего нового не узнаешь. Она, как и обещал твой благоверный, станет рассказывать тебе всякие интимные подробности, то есть врать. И если даже в ее словах будет только правда и ничего кроме правды, ты этого никогда не узнаешь. Конечно, можно провести объективное расследование — встретиться с друзьями гадкой девчонки, порасспросить их, но ведь вот в чем загвоздка — они, по версии Шилова, тоже могут лжесвидетельствовать, поскольку являются заинтересованными лицами. Все. Круг замкнулся.
— Да почему? Почему ты так уверена, что он меня обманывает?! — не выдержав напряжения, взрываюсь я.
Нонка смотрит на меня с тоской. Таким взглядом обычно награждают коматозников или аутистов. Мол, случай безнадежный и необратимый. Жаль бедняжку...
— Знаешь, это мне напоминает одну историю, — недобро улыбается она. — Буквально на прошлой неделе было. Иду я мимо метро и вижу старушку с пластиковым стаканчиком в дрожащей руке. Аккуратный белый платочек, лик почти монашеский, а в глазах такая скорбь, что хочется продать дом и вручить ей все до копейки. Ты же знаешь, я не сентиментальна, но мое каменное сердце дрогнуло. Конечно, я остановилась, проглотила подступивший к горлу комок и отдала несколько оставшихся в кошельке купюр. “Спасибо, деточка”, — сказала старушка и так просветленно улыбнулась, что мне тоже стало светло. Одним словом — катарсис. Вот на этой высокой ноте и надо было уйти, но я заметила какую-то побрякушку в соседнем киоске и задержалась. А потом услышала веселенький звонок мобильного и увидела, как моя старушка вынимает из кармана дорогущий телефон и вполне мирским, я бы даже сказала, командным голосом дает указания по поводу какой-то двери. Мол, ее интересует бронированная с дубовой отделкой и за ценой она не постоит. Я тут же понимаю, какой была дурой. Сразу возникло желание подойти, забрать свои деньги и публично пристыдить нечестную нищенку.
— К чему ты мне все это рассказываешь?
— К тому, что мы всегда видим то, что хотим видеть. Я, конечно, не стала устраивать разбирательств, ведь по большому счету эта женщина меня не обманывала. Она просто мастерски сыграла свою роль. Я сама захотела отдать ей все до копейки, потому что поверила.
— Ты хочешь сказать...
— Я хочу сказать, что тебе нравится быть обманутой. Так спокойнее. Шилов прикинулся овечкой, поклялся в вечной любви, а ты и уши развесила.
— Хватит! — решительно говорю я. — Что ты можешь знать о наших отношениях?! И вообще, за что ты так ненавидишь Олега?
— За то, что по его милости ты живешь скучной и однообразной жизнью. Боишься влюбиться и потерять голову, предпочитая засунуть ее в песок. За то, что он — эгоцентрик высшей пробы — даже ребенка не дал тебе родить, но при этом ухитрился из красивой, умной и талантливой женщины сделать домашнюю курицу!
— Ах, я курица! Тогда ты — змея, умеющая только жалить!
Я встаю, швырнув на стол деньги за кофе. Стремительно шагаю прочь и сослепу едва не выхожу в идеально вымытую витрину. Стукнувшись лбом о стекло, разворачиваюсь и, не теряя достоинства, иду дальше.
Со стороны все это выглядит довольно комично, но мне не до смеха. Нонка, как горячая точка на карте моей жизни — вечно красная и пульсирующая. Ей всегда удается найти повод для недовольства. Я ненавижу ее эгоистическую прямоту, резкость взглядов, обидные сравнения и безапелляционный тон. А еще то, что она... Что она так часто бывает права.
Мой маленький мир состоит из двух реальностей. В первой, правильной с точки зрения общепринятой морали, — семья, муж, занятия со студентами два раза в неделю, миндальное печенье, куриный бульон, зарядка по утрам. “У нас нет детей? Что ж, мы пока не готовы к такой серьезной ответственности. Олежек очень занят на работе, он делает карьеру, а я помогаю ему, как и положено верной спутнице. Но мы обязательно родим двоих — мальчика и девочку. Еще не поздно. Обязательно. Годика через три, когда Олежек окончательно встанет на ноги”. Вторая реальность — неправильная, грубая и мятежная. В ней ворох вещей вперемешку с обоями, тикающие под обломками стен часы и не проходящее желание начать все с нуля. А еще в ней — Роман с его опасными приключениями, возможно, большая настоящая любовь и осколки старой жизни, в которой нет и уже никогда не будет детей. “Эта твоя беременность так некстати, милая. Мне обещали повышение и потом, моя книжка... Чтобы она вышла, нужно много работать, а ребенок потребует уйму времени. Но мы обязательно родим. Позже. Годика через три...” Никогда не прощу себе той доверчивой глупости. Но в первой реальности решение избавиться от ребенка выглядело вполне логичным. Рожать так рано, когда впереди вся жизнь? Даже странно было слышать, как Нонка, взбешенная тем, что я не посоветовалась с ней, кричала: “Ты хоть знаешь, насколько это опасно?!” И лишь по ночам, когда город затихал, а сон все не шел, становилось страшно и одиноко. Не спасало ни ровное сопение спящего рядом мужа, ни даже пресловутая уверенность в завтрашнем дне. Хотелось вскочить на ноги, растолкать его, устроить истерику, разбить подаренную им вазу, в которой цветы вянут в первую же минуту.
Но все не так просто. На границе двух реальностей стоит будка. В ней сидит угрюмая дама в строгом костюме, тяжелых очках и черных нарукавниках. Она сортирует слова и поступки, смягчает движения и сглаживает углы, выравнивает эмоции и изымает опасные чувства. Строгим канцелярским голосом она объясняет, что и почему запрещено. Говорит, что семья — это святое, а еще о долге и моральных принципах. Напоминает о многочисленных родственниках и посторонних людях, перед которыми стыдно, если вдруг что... Можно было бы развернуться и уйти, но вот беда — граница этих двух реальностей находится внутри меня, вместе с дамой, которая с гордостью называет себя голосом совести. Даже если я не хочу этого признавать, она все равно там сидит. Противно стучит по крышке стола карандашом, смотрит поверх своих тяжелых очков и качает головой. Лиза-Лиза, как ты могла...

* * *
— Не переживай, помиритесь, — гладит меня по плечу Сонечка. — Нонка, она ведь отходчивая.
— А я и не переживаю. Просто не знаю, что делать. С любовницей разъяснилось, мне надо бы радоваться, но не получается.
— Все очень просто. Ты его любишь?
— Кого именно?
— Так, — хмурится Соня. — Если возник подобный вопрос, значит, есть повод задуматься. Чего тебе не хватает в супружеской жизни? Мексиканских страстей или романтики? Насчет второго я так скажу: современные мужчины — ужасно приземленные существа. Надпись на асфальте под окнами — верх их скудной фантазии. И это не потому, что я феминистка, просто факт настолько очевидный, что отрицать его глупо. Ты заметила, что все тротуары исписаны однообразными и безграмотными признаниями. “Люся, давай мирица!” или “Света, ты лутшая девушка в?мире!” Самую интеллектуальную?надпись я прочла в соседнем дворе. Знаешь, как она звучала? “Если меня спросят, что мне дороже — ты или жизнь, то я отвечу: жизнь, потому что жизнь и есть...” А дальше у писателя закончилась краска, поэтому “ты” получилось до неприличия кривым и расплывчатым.
Сонечка — ангел. Она, как идеальная скорая помощь, является вовремя и спасает всеми возможными способами. Нынешний — заболтать до смерти. Так, чтобы клиент забыл не только о своей проблеме, но и собственное имя.
— А хочешь, я тебе погадаю? — резко меняет она тему.
— Ты?
— Я. На кофейной гуще. Допивай и переворачивай чашку от себя. Вот так. А теперь усиленно думай о будущем.
На стенках моей чашки — жуткие, напоминающие осьминогов разводы, но Соня настойчиво видит в них облака, гору со стройным джигитом на вершине и мирно пасущихся в долине барашков.
— А вот и ты! Смотри, стоишь и любуешься пейзажем.
— Вот это, похожее на лягушку пятно, — я?
— Ну какая же это лягушка, Лиза?!  Это — девушка.
— Ага, только ее что-то раздуло, как мячик.
— Слушай! — кричит мне в ухо Сонечка. — А ведь я недавно познакомилась с гадалкой. Фантастическая старуха! Пойдем к ней на прием, а?
— Я — к гадалке? Бред.

* * *
Так и есть — в прихожей полумрак, на окнах свечи, в зеркалах блуждают тени. Я не люблю гадалок, поэтому вдвойне удивительно, как это Соне удалось меня уговорить. Ключевым было слово “выбор”.
— Тебе ведь нужно знать, как поступить дальше, — резонно вещала подруга.
Извечное человеческое желание переложить ответственность на чьи-то плечи. Самый беспроигрышный вариант — судьба, от которой, как известно, не уйдешь. Сразу можно успокоиться и перестать трепыхаться. Ты хоть наизнанку вывернись, выучи семнадцать языков, включая латынь и эсперанто, а все равно останешься дворником. Потому что — судьба... Удобная штука для тех, кому лень что-то делать. Не поступил в?вуз — не судьба, проиграл большие деньги — так у тебя на роду написано быть неудачником. И так далее. Очень удобно. Очень. Не то чтобы я не верю в высшее предназначение каждого из нас, просто до боли обидно думать, что есть некий коридор, по которому ты идешь с покорностью теленка. Справа и слева — глухие стены, над головой — низкий потолок, под ногами — шершавый пол. Впрочем, у кого-то это — просторная галерея с мягкими креслами, большими окнами и пушистым ковром. Но?все равно границы четко обозначены — пол, стены, потолок. Грустно...
— Сонечка, рада снова тебя видеть! — доносится из полумрака густой и сочный голос. В ореоле света над толстой серебряной свечой появляется бледное женское лицо. Тонкий чувственный нос со слегка вздернутыми ноздрями, выпуклые, как у внимательной рыбы, глаза, черные, благородно изогнутые брови и такие же черные волосы, собранные в пучок на затылке. На первый взгляд ей не дашь и сорока. Почему Соня назвала ее старухой? Но вот женщина улыбается, и лицо ее мгновенно испещряет сетка морщин и морщинок.
— Меня зовут тетя Лейла, — говорит она. — Проходите, дорогие гости.

Голос с легким восточный акцентом. Все именно так, как я и думала. Зря пришла. Сейчас она заведет знакомую песню о двух королях. У какой женщины нет этого классического набора? Потом обязательно укажет на коварную даму треф. “Вот она, разлучница!” И в завершение попросит снять карту, будет долго смотреть на нее, шевеля тонкими губами, а потом скажет что-то вроде: “Бойся воды” или “Держись подальше от огня”, возьмет протянутую сотню и снова растворится в полумраке.
— Если ты сама все так хорошо знаешь, зачем пришла? — вдруг спрашивает гадалка.
Я вздрагиваю от неожиданности.
— Что?
— Зачем пришла, говорю, разумница?  
— Ей нужно сделать правильный выбор, тетя Лейла, — быстро поясняет Сонечка. — И еще узнать наверняка, есть ли у мужа любовница.
— Все это не имеет значения, — тихо говорит женщина и требовательно протягивает ко мне руку. — Ну-ка, дай свою ладонь. Ага. Ага. Ну, так и есть.
— Что, тетя Лейла?
— Появится третий.
— Третий? — в один голос переспрашиваем мы.
— Третий, третий... Жди его зимой, в конце февраля. Он и станет самым главным мужчиной твоей жизни.
— С ума сойти! — радуется Соня. — А как его зовут?
Но гадалка отбрасывает мою руку.
— Все. Сеанс окончен.
В мерцающем свете я различаю насмешливый блеск ее больших влажных глаз.
— Гони сотню, разумница, — говорит она и, немного подумав, многозначительно добавляет: — И еще. Бойся воды и остерегайся огня.
Мы выходим на улицу. Я совершенно ошарашена, Сонечка скачет как первоклассница.
— Третий, ты представляешь, третий!
— Это ерунда какая-то. Нет, гадалка, конечно, уникальная тетка и умеет читать мысли, но откуда взяться третьему? Мне с этими двоими разобраться бы.
— Разберешься, не волнуйся, — смеется подруга. — Ну ты просто донжуанка какая-то! Или как о женщинах говорят?
— Сказала бы, но поберегу твою тонкую душевную организацию.
Шилов встречает нас у подъезда. Он невероятно мил, пахнет французским одеколоном и миндалем.
— Лиза, я попробовал испечь твое любимое печенье, и, по-моему, у меня получилось. Так что, девчонки, прошу к столу!
Он берет нас под локотки и ведет к двери.
— Ой, а мне ведь пора! — театрально восклицает Сонечка. — Тем более вам и без меня есть о чем поговорить. Правда, Лиза?
Стол празднично накрыт. Грузинское вино, фрукты, высокие бокалы, в центре — блюдо с миндальным печеньем, как символ незыблемости брачных уз.
Я вдыхаю знакомый аромат, отламываю и пробую кусочек, как вдруг ощущаю легкое головокружение.
Качнувшись, комната возвращается на место.
— С тобой все в порядке? — встревоженно спрашивает Олег.
— Да-да, не волнуйся.
Мы садимся за стол, он разливает вино по бокалам.
— Лиза, я хочу, чтобы с этого момента в нашей жизни больше не было тайн и недосказанности. Я люблю тебя и знаю, что мы созданы друг для друга. Давай выпьем за нас и наше будущее.
— Давай.
Я делаю глоток и замираю, чувствуя, как снизу вверх по телу поднимается неприятная горячая волна. Внезапный приступ тошноты срывает меня с места и заставляет бежать в ванную. Умывшись холодной водой, я возвращаюсь за стол. Меня качает из стороны в сторону, перед глазами мелькают зеленые огоньки. Олег стоит в дверном проеме — испуганный и бледный.
— Это печенье? — спрашивает он. — Я делал все по рецепту.
— Это не печенье.
— А что? С тобой раньше случалось подобное?
— Случалось. Тринадцать лет назад.
— То есть?..
Он пристально всматривается в мое лицо, и его глаза расширяются. В?них — удивление вперемешку с растерянной радостью.
— Но этого не может быть. Ведь врачи сказали... Ты уверена?
Я беру телефон и набираю номер Ноны.
В голове серебряными молоточками стучит: “Не может быть, не может быть, не может быть...”
— Нона, привет. Мне необходима твоя помощь.
— Да неужели?! — язвительно откликается она. — Не боишься, что укушу?
— Я серьезно. Ты нужна мне как специалист.

Легкая, тонкая, полупрозрачная девица раскачивается на шторах моей спальни, как на качелях. Лунный свет жемчужной вуалью играет в ее волосах. “Вот так, вот так, вот так...” — произносит она посмеиваясь. Потом, беззвучно оттолкнувшись от подоконника, взлетает вверх, делает пару воздушных пируэтов и приземляется на рожок люстры, странным образом уменьшившись в размерах.
— Вы кто? — спрашиваю я шепотом, как бы боясь спугнуть — вдруг упадет.
— Женя. Женя Протасова, — колокольчиком звенит она. — Любовница твоего мужа...
— Врет, — говорит Шилов, выбираясь из-под одеяла. — Я же предупреждал тебя, Лиза, что она станет порочить мое честное имя. А ну брысь! Брысь, я сказал!
— Мяу, — жалобно пищит девица, и я от удивления просыпаюсь.
Прямо на меня из туманного рыжего пятна смотрят два огромных зеленых глаза. Они так близко, что разглядеть владельца не представляется возможным. Пятно сопит, приближается вплотную, и моего лба касается влажный нос, упругие усы щекочут ресницы... Вдруг подхваченное ладонью Шилова пятно взлетает вверх и, жалобно мяукая на лету, превращается в крохотного котенка.
— Иди сюда, дурашка, — смеется Шилов, прижимая его к груди. — Доброе утро, Лиза.
— Доброе. А это кто?
— Это мой тебе подарок в честь радостной новости.
— Мальчик или девочка? — зачем-то спрашиваю я.
— Сказали, что мальчик. Назовем его Рыжиком. Не оригинально? Тогда назови сама. Ты хорошо себя чувствуешь?
Реальность, как водится после пробуждения, мгновенно оживляет память, восстанавливая одну за другой картинки вчерашнего вечера. Тошнота, головокружение, звонок Нонке.
“Сегодня я уже на работу не попаду, посмотрю тебя завтра, ладно? — говорит она и тихонечко добавляет: — Береги себя”.
Завтра... Завтра уже наступило. Кажется, я проспала целые сутки.
— Который час?
— Девять. У нас есть молоко?
— Да, в холодильнике посмотри.
— Ладно, пойду подогрею. А ты подержи его пока у себя.
Рыжий комочек возвращается на место и начинает близоруко тыкаться в одеяло.
— Глупенький, я здесь.
Отыскав ладонь, котенок принимается сосать мой палец.
— Потерпи, сейчас мы тебя покормим.
— Ну что? Ты уже придумала ему имя? — спрашивает Шилов, подсаживая котенка к блюдцу.
— Пока нет. Подумаю, когда вернусь от Ноны.
— Я поеду с тобой.
— Не надо, пожалуйста. Я сама. Так будет лучше.

* * *
Не люблю поликлиник. Всей этой суеты, томительного напряжения и враждебности в лицах тех, кто уже пропустил пару “своих” без очереди и теперь готов взорваться от простого вопроса: “Кто последний?” Но мне спрашивать ни к чему, я из тех самых “своих”. Нужно только сделать непроницаемое лицо и скрыться с ним за дверью, не реагируя на злые реплики в спину. 
Коридор до отказа заполнен беременными. Животы выстроились двумя рядами у стен, как шары в боулинге. Беременные сканируют меня внимательными взглядами. Я подхожу к приоткрытой двери кабинета и уже берусь за ручку, когда слышу женский плач.
— Вот только давайте без истерик, — строго говорит Нона. — Я предупредила о последствиях, а уж какое решение вы примете, зависит от вас. Только имейте в виду — ни один уважающий себя специалист за это не возьмется.  
— Но он не хочет ребенка, — всхлипывает девушка. — Если я не избавлюсь от беременности, он меня бросит.
— Еще раз повторяю, при вашем сроке аборт допустим лишь по медицинским показаниям.
— Значит, нужны показания? — с надеждой оживает она. — А сколько это может стоить? Вы только скажите, я заплачу!
— Так, все. Прием окончен, — с трудом сдерживая раздражение, произносит Нона. — Идите. И пригласите следующую.
— Пожалуйста, помогите мне, — тихо просит девушка.
Я заглядываю в приоткрытую дверь. В узкой заполненной светом полоске мелькает туманно-нежное, словно созданное для Ренуара лицо. Скрывшись из вида, оно тут же возвращается, задерживается на мгновение и снова исчезает. Необыкновенное, удивительно красивое даже в слезах.
— Идите! — грозно требует Нона. — Я уже вам все рассказала.
Мы почти сталкиваемся в дверях, и наши взгляды на мгновение пересекаются. Ее — полный отчаяния, и мой — растерянно-тревожный. Незнакомка на ходу надевает легкую спортивную курточку, быстрым движением заматывает на шее шарф.
— Лиза! — зовет Нона, разглядевшая меня в тусклом свете коридора. — Заходи, чего стоишь?!
Но я не двигаюсь, глядя вслед стремительно удаляющейся фигуре.
Она, конечно, найдет подпольного доктора, заплатит ему круглую сумму и в один час избавится от ненавистной беременности. Ее парень будет нежен и особенно заботлив в этот вечер. Он заварит ей крепкого чая с мелиссой, укутает пледом и, поцеловав в макушку, крепко-крепко прижмет к себе большими сильными руками. Он скажет: “Ничего, малыш... Мы еще нарожаем целую футбольную команду. Годика через три-четыре. А сейчас мне нужно встать на ноги, сделать карьеру, заработать денег. Ты ведь все понимаешь”. И она благодарно прильнет к нему и заплачет, уже в эту секунду чуть-чуть пожалев о содеянном. А потом сожаление вернется с новой силой. Неожиданно, где-нибудь посреди ночи. Забравшись под одеяло, ледяной ладонью скользнет по спине. Она проснется и подумает: “Все будет хорошо. Годика через три-четыре”. Но пройдет пять, шесть и даже восемь. Обив пороги десятка клиник, она станет с нарастающим отчаянием вспоминать тот роковой день. И теперь крепкий чай с мелиссой, теплый плед и обещание родить футбольную команду покажутся ей фальшивой, отвратительно бездарной попыткой замаскировать самое страшное и необратимое событие всей ее жизни. И каждый раз, глядя на какого-нибудь старательно вышагивающего карапуза, она будет вздрагивать и быстро отводить взгляд в сторону. Чтобы не было так больно. А парень... Он наверняка бросит ее, встанет на ноги и заведет детишек от другой. И даже не вспомнит того по-осеннему грустного дня, теплого пледа, крепкого чая и собственного обещания счастливого будущего.
— Девушка, подождите! — кричу я и бегу вслед за незнакомкой.
— Лиза, ты куда?! — выглядывает из кабинета Нона.
— Я вернусь. Позже.
— Ох уж мне эти беременные, — растворяется в коридорном шуме ее ворчание. — Кто там следующий? Заходите!

Незнакомка идет слишком быстро, почти бежит. Догоняю ее с трудом — лишь потому, что на ее пути возникает спасительный огонек светофора.
— Да постойте же!
— Это вы мне? — удивляется она.
— Да. Нам нужно поговорить. 
— О чем?
— О важном. Давайте присядем где-нибудь.
Девушка колеблется пару секунд, затем согласно кивает, смотрит по сторонам.
— Можем зайти в кафе. Только у меня совсем мало времени.
— Постараюсь быть краткой, — обещаю я.
Самое сложное — подобрать правильные слова. Вообще, одну и ту же мысль можно изложить десятком разных способов и получить десяток разных результатов. От категоричного “Не лезьте в мою жизнь” до признательного “Спасибо вам за все”, со слезами благодарности и трогательно-неуклюжими попытками пожать руку. Правильное начало задает тон всему разговору, поэтому в нем должно быть столько же смысла, сколько в четверостишии Омара Хайяма.
— Тринадцать лет назад я сделала аборт, — говорю я, глядя в ее внимательные и влажные, как у лани, глаза. — Первый и последний. Все это время я проклинала тот год, день и час, так как позже узнала, что теперь больше не смогу иметь детей. Никогда. Эту боль нельзя объяснить, можно только почувствовать. А почувствовав, не пожелать и врагу. Не делайте этого. Не надейтесь, что все еще будет потом. “Потом” может не наступить. Посмотрите на женщин, которые вымаливают у Бога беременность, но так и не получают ее. Просто загляните в их глаза.
Она молчит, глядя за окно. Туда, где бесшумно скользят машины и у самого стекла на оживленном тротуаре мелькают лица, руки, чьи-то сиюминутные улыбки. Видимо, мой спич получился излишне патетичным. Что ж, я старалась.
— А что говорят врачи? — вдруг спрашивает она, не отрываясь от мелькающей картинки за окном. — Неужели никакой надежды?
Новость о собственной возможной беременности едва не срывается с моего языка, но я успеваю удержать ее, запнуться, перевести дыхание. Получается что-то вроде короткого всхлипывания. Нет, ей не нужно знать даже о малейшем шансе на чудо. Никаких иллюзий и никаких надежд.
— Врачи? Они разводят руками.
— Но есть же всякие методики искусственного оплодотворения, — наконец поворачивается она ко мне.
— Есть. Но и с ними везет далеко не всем. Как вас зовут?
— Маша. Мария.
— Прекрасное имя. Сколько вам лет, Маша?
— Двадцать один. А вам?
— Тридцать четыре.
— Правда? Вы выглядите моложе. Гораздо моложе. И еще... вы очень красивая.
— Спасибо, вы тоже.
Мы замолкаем и теперь уже вместе смотрим в окно на слепой, запутавшийся в солнечных лучах дождь.
— Не делайте этого, — тихо говорю я. — Молодой человек, который отправляет вас на аборт, да еще и шантажирует женитьбой, просто моральный урод. А вы — умница и красавица. Если ребенок родится похожим на вас, он будет самым очаровательным детенышем в мире.
— Спасибо за поддержку, — улыбается она и, прикрыв глаза, несколько раз пальцами сжимает виски. — Я так устала за последнее время. В институте проблемы и с родителями тоже. Они категорически против ребенка до свадьбы. Воспитывали меня в лучших советских традициях — сначала брак, а уже потом дети.
— Ничего, поймут.
— Нет, не поймут. Мама даже меня ударила, когда узнала. Кричала, что я опозорю ее на весь город, что коллегам по школе будет стыдно смотреть в глаза, что уж лучше б она меня вовсе не рожала. Мама — заслуженный учитель с тридцатилетним стажем, вся на нервах. В общем, она собрала мои вещи в чемодан и сказала — если вернусь без направления на аборт, выставит за дверь. И выставит, я ее знаю.
— А отец?
— А что отец? Он вообще права голоса не имеет. Поэтому все время молчит и кивает.
— Может, мне стоит поговорить с вашей мамой?
— Нет. Бесполезно.
— Ну а вы сами-то хотите этого ребенка?
— Я? — ее глаза мгновенно наполняются слезами. Они дрожат, готовые вот-вот скатиться по щекам. Но она одним быстрым движением смахивает их, берет себя в руки и говорит почти холодно: — Да, хочу. Очень хочу. Но у меня нет другого выхода. Нет денег, нет жилья.
— Послушай, — неожиданно для себя перехожу на “ты”, — мы не будем ждать, когда тебя выставят за дверь. Ты сейчас пойдешь домой, возьмешь свой чемодан и приедешь в это кафе. Твой дом далеко?
— Нет, рядом.
— Вот и замечательно. Все будет хорошо, увидишь. Поживешь у меня, а дальше посмотрим.
— Вы это серьезно? — с недоверием спрашивает она.
— Более чем. Я буду ждать тебя здесь через час. С чемоданом. Ну, чего ты сидишь? Иди.
— Спасибо, — просветлев, говорит Маша и трогательно, неуклюже жмет мою руку.

* * *
Никогда еще я не совала нос в чужие дела, не вторгалась без приглашения, потому что сама не терплю чужого вмешательства. Считаю его неуважением к частной жизни. Даже когда наш сосед этажом ниже в пылу ревности кричит жене: “Я убью тебя!”, а вслед за этим раздаются глухие удары и ее истошный вопль, я сначала думаю: “Вот сволочь!”, иду к двери, но на полпути останавливаюсь и решаю, что никто не способен исправить ситуацию, кроме самой женщины. Если она терпит, значит, это ее осознанный выбор. И вообще, ссора — их приватное дело, и разбираться в нем себе дороже. Или когда сумасшедшая мамаша прямо на улице что есть сил хлещет своего малыша, а тот вопит: “Мамочка, не надо!”, я готова броситься на нее, но в последний момент говорю себе: “Нет. Впутываться в родительское воспитание — занятие неблагодарное. Даже если она послушает меня и остановится (это в лучшем случае), то потом все равно уведет ребенка домой, а там с утроенной силой закончит начатое. Не лишу же я ее родительских прав”. Считается, что невмешательство — примета цивилизованного общества. Возможно, это и так, вот только внутри всегда что-то сжимается, а спустя время становится стыдно.
Но сегодня я впервые изменила своим правилам и по-настоящему горжусь собой. Я не знаю, чем все закончится, не знаю, будет ли счастлива Маша, родив ребенка без мужа. Не знаю, примут ли ее родители, простит ли мать, но я сделаю все, чтобы помочь этой девочке не сломать себе жизнь. А еще... я спасу ребенка. Может быть, даже стану его крестной мамой.
— Чушь, бред, идиотизм, — констатирует Нонка, терпеливо выслушав мой рассказ. — Ты только что заработала себе огромную проблему на долгие годы. Теперь будешь возиться с этой девочкой, пока ее отпрыск не пойдет в школу. Мы в ответе за тех, кого приручили, помнишь? Или у тебя есть более оптимистичный сценарий?
— Есть, — решительно говорю я. — Первое время Маша поживет у меня, а когда страсти немного поутихнут, я поговорю с ее родительницей. Не может быть, чтобы женщина оказалась совсем непробиваемой, она ведь тоже мать. Затем разыщу молодого папашу и попробую вразумить его. Они мне все еще спасибо скажут.
— Ага. Всю беременность будут благодарить. И еще восемнадцать лет, пока дитя вырастет. А ты подумала, что он может родиться с какими-нибудь отклонениями? В наше время этого добра сколько угодно. Стрессы, осложнения при родах, наследственные болезни. Или станет наркоманом, алкоголиком, серийным убийцей? И Маша, к тому времени усталая, затюканная родственниками, так и не побывавшая замужем женщина, будет каждый день вспоминать тебя самыми последними словами.
— Никто не застрахован от неприятностей. Но если бы рядом со мной тринадцать лет назад оказался взрослый человек, пусть даже чужой, случайный, но главное — неравнодушный, возможно, сегодня я чувствовала бы себя более счастливой.
— Если бы тринадцать лет назад ты рассказала мне о своей беременности, а не тайно от всех нас сделала аборт, то уже сейчас твое чадо пошло бы в седьмой класс. Думаешь, я не злюсь на тебя за это? Да я до сих пор в бешенстве. Раздевайся!
— Будешь меня пороть? — вяло шучу я.
— Буду тебя смотреть. Уж на этот раз ты от меня не уйдешь. Раздевайся, говорю!
Но я не двигаюсь. А вдруг тошнота и головокружение — всего лишь следствие нервных переживаний? Или проблемы с желудком. Чем я питаюсь в последнее время? Всякой гадостью и на бегу.
— Ну что ты сидишь? Давай быстрее, — торопит Нонка. — У меня полный коридор беременных, и у всех токсикоз.
— Я боюсь.
— Чего?
— А вдруг мне показалось.
— Вот сейчас и проверим. Лиза, ты ведешь себя, как школьница. С той разницей, что та надеется на противоположный результат. Ну?!
“Ладно. Раздеться не проблема. Главное — не волноваться. Нужно занять свои мысли чем-нибудь нейтральным. Посмотреть за окно, где осень уже расставила свои желтые декорации. Ленивые облака заснули на лету. Еще немного — и деревья начнут ронять листья, медленно усыпая ими аллеи в парке. Да что ж она так долго возится-то? И почему молчит?”
— Одевайся, — коротко командует Нона.
— Все? И какой вердикт?
Мои руки заметно дрожат, в горле пересохло, голос осип.
— Да не волнуйтесь вы так, мамаша, — смеется подруга. — Это вредно в вашем положении.
— Нонка!
Я бросаюсь ей на шею, сжимаю крепко-крепко.
— Пусти, сумасшедшая, — вырывается она. — Задушишь ведь.
— Нонка, я тебя обожаю!
— Шилову своему спасибо скажи. Наконец-то смог осчастливить. Или это не Шилов?
— Не знаю, — честно отвечаю я.
— Ладно, извини, что напомнила, — морщится подруга. — Просто это такой замечательный повод послать, наконец, твоего Шилова куда подальше.
— Подумаю об этом завтра, — обещаю я. — Впереди еще несколько месяцев. А сейчас мне нужно бежать, уже опаздываю. Спасибо, Нонка. Я тебе вот такой букет роз куплю! И торт! И коньяк!  
— Да иди уже, — отмахивается она. — Ты мне все графики приема сбила. Буду теперь сидеть до первых петухов.

* * *
Конечно, Скарлетт О’Хара была исключительной женщиной. Большинство же из нас исповедует принцип розового слона, о котором ни в коем случае не нужно думать, стоя в углу. Естественно, перешагнув порог Нонкиного кабинета, я тут же вспоминаю Романа. И эту единственную, странную, запутанную, так и не восстановленную памятью ночь. И неясное пробуждение в его гостиничном номере. А потом его дыхание, руки, глаза — почти детские на взрослом лице. Он мог бы стать хорошим отцом. Просто замечательным. Особенно для сына. Водил бы его на футбол, научил кататься на велосипеде и давать сдачи обидчикам. А Шилов? Странно, но как ни силюсь представить его папой — ничего не получается. Господи, если бы мои родители узнали о том, что я понятия не имею, от кого беременна, со стыда провалились бы сквозь землю. Особенно мама, которая недалеко ушла от заслуженной родительницы Маши. Представляю ее лицо и прямо-таки слышу ледяной голос. “Я не хочу ничего знать! Моя дочь не может пасть так низко!” Почему пожилые люди в гневе либо опускаются до сленга шпаны из подворотни, либо подымаются до мхатовских высот драматизма? Мама, мама... Если бы я не боялась тебя расстроить, то ушла бы от Шилова сразу после того рокового звонка. А с другой стороны, он ни в чем не виноват, и звонки этой юной аферистки — еще не повод для развода. Как все запутано, а главное, самый важный вопрос — кто отец ребенка? — так и остался без ответа. Ладно, подумаю об этом завтра. 
Я вхожу в кафе и ищу глазами Машу, но ее нигде нет. Неужели испугалась? Или мать не отпустила? Просто закрыла дверь на замок и спрятала ключ. Нужно было спросить ее адрес.
— А вот и я, — раздается за моей спиной. — Извините, что опоздала.
Она все в той же курточке, волосы распушились от ветра, на щеках румянец, в руке — желтый кожаный чемодан.
— Ничего страшного, я сама только что пришла. Ты кушать хочешь?
— Если честно — очень! С утра ничего не ела.
— Тогда ставь чемодан и садись. Сейчас закажем что-нибудь повкуснее, — раскрываю я увесистое меню. — Итак, предлагаю стейк из лосося под голландским соусом, салат из свежих овощей и на десерт чизкейк с зеленым чаем. Наешься?
— Да, но только...
— На цены не смотри. Я сама за все заплачу.
— Спасибо. Просто это не очень удобно. Вы меня первый день знаете, в сущности, я вам никто. А вот на пиццу с колбасой у меня хватит! — оживляется она.
— Никакой пиццы! С ума сошла? Это вредно для малыша. С этого дня будем питаться только здоровой пищей.
Она ест, как ребенок, торопливо уминая за обе щеки все подряд — рыбу, лаваш, листья салата...  
— Не торопись. Старайся хорошо пережевывать, — говорю я и тут же ловлю себя на менторских, даже каких-то материнских нотках.
— Да, аппетит у меня просто зверский, — останавливается Маша и переводит дыхание. — Чувствую, скоро растолстею и буду, как шарик на тонких ножках.
— Это не страшно. Потом все уйдет. У твоей мамы есть лишний вес?
— Нет, она худая, как указка. И такая же острая.
— А у тебя хорошее образное мышление, — улыбаюсь я. — Где учишься?
— В нашем университете на филолога. Наверное, придется брать академотпуск. Но я же позже смогу восстановиться, правда?
— Конечно. Мы сделаем все, чтобы ты получила диплом.
Маша перестает жевать, поднимает на меня свое удивительное лицо.
— Знаете, раньше я считала, что истории про ангелов-хранителей — романтические выдумки. А теперь... Ведь мы могли с вами разминуться и тогда...
— Не думай о плохом. И давай перейдем на “ты”. А то я чувствую себя ископаемым. Договорились?
— Договорились. Ой, а ведь я даже не знаю, как вас, то есть тебя, зовут.
— Лиза.
— Очень приятно. У нас в группе тоже есть Лиза. Но она совсем другая — крупная, белобрысая, кровь с молоком. Мы ее называем “Булкой”. Вообще странно, как некоторым людям не идет их имя. Например, еще одну девочку в моей группе зовут Риммой. По идее, она должна быть капризной стервой с длинной шеей. А она — маленькая, как мышонок, большеглазая, с детским личиком. Из нее могла бы получиться замечательная Настя. Или Леночка...
И тут меня осеняет.
— Скажи, — говорю, — а ты знаешь Женю Протасову?
— Женьку? Конечно, знаю.
— И что, она действительно взбалмошная?
— О, да! Взрывная, как петарда. Она двери в деканат ногой открывала, представляешь? А ты с ней знакома?
— Заочно. И как она учится?
— Училась.
— То есть?
— Ее уже месяца три, как из универа выгнали.
— Правда? И где она сейчас?
— Домой уехала. Она из какого-то шахтерского поселка. Там с бабушкой живет. Мать спилась, отца никогда не было. Но преподам плевать на то, что она — сирота. Два экзамена завалила — и все, гуд бай, май дарлинг... Один Олежек ее защищал. Говорил, что к девочке нужно найти подход. Но она и его терпеть не могла. Женька вообще презирала мужчин немужественных профессий. Считала, что настоящий мужик должен быть или знаменитым спортсменом, или обыкновенным банкиром.
— Олежек, это...
— Наш куратор и мой... ну, ты понимаешь, — многозначительно улыбается Маша.
— Отец твоего ребенка Шилов? — спрашиваю я, не слыша собственного голоса.
— Да. А ты с ним знакома?

Где-то в глубине зала со звоном упал поднос, кто-то сказал: “Осторожно, горячий чай!”, кто-то ойкнул, хлопнула входная дверь, чей-то смех пронесся мимо окна, звякнул трамвай... Миллион бессмысленных минут прошло с тех пор, как она спросила: “С тобой все в порядке?” Но до этого я задала вопрос, не слыша собственного голоса. Вопрос, который родился мгновенно, опережая мысль, слетел с языка.
— Отец твоего ребенка Шилов? — произнесла я, хотя уже знала ответ.
— Да, — беззаботно подтвердила она. — А ты с ним знакома?
Интересная мысль: знакома ли я с Шиловым? И Шилов ли он — тот собирательный образ, который я так кропотливо, словно вышивая бисером, расцвечивала розовым перламутром? Мой Шилов был несовершенен, но понятен. Я всегда знала, когда он врет или, точнее, лукавит. Безобидно, как подросток, стерший в дневнике очередную двойку. В моих глазах он никогда не был способен на большую ложь, и вся эта история с ночными звонками, эфемерной любовницей, запутанными пояснениями выглядела каким-то глупым недоразумением, которое разрешилось самым естественным образом — отверженная студентка решила испортить моему мужу жизнь. Все так просто и понятно. Ну конечно, современные барышни ужасно коварные. Я безоговорочно поверила в эту версию, потому что лукавому, но, по сути, честному Шилову-подростку она была впору, как удобные домашние тапочки, без изысков и затей.
— С тобой все в порядке? — повторила она.
Теперь у нее было совсем другое, незнакомое и даже порочное лицо. Прежние черты еще проступали, но таяли на глазах. Я стала цепляться за них, возвращая ту растерянную бедную Машу, но она ускользала.
Какие разные у них лица. Вот девочка, которую я спасла от аборта, заставила собрать свой чемодан и уйти от родителей практически в никуда. Абстрактная девочка, с абстрактной судьбой. Но один-единственный вопрос — и события принимают трагикомический оборот. Беременная любовница моего мужа смотрит на меня — свою спасительницу — глазами благодарной лани, но я вижу в них хищный блеск. В уголках рта затаилась иезуитская улыбка. Представляю, как она будет хохотать, когда узнает правду. Или не будет?
— Что с тобой? — берет меня за руку Маша. — Ты побледнела. Тебе плохо?
Никогда не сближайся с врагом, ведь ты можешь нечаянно полюбить его. Два диаметрально противоположных чувства борются во мне. Первое — отвратительное по природе своей желание отомстить. Встать, сухо попрощаться и уйти, оставив ее в полной растерянности без денег, наедине со своим чемоданом и, как нельзя кстати, подоспевшим счетом за обед. Мелкая, коварная жажда мести, сиюминутная реакция оскорбленного самолюбия. Второе чувство — нелогичное, отравленное благими намерениями, которыми, как известно, вымощена дорога в ад. Чувство жалости к этой маленькой, беспомощной, такой же, как и я, обманутой девочке.
Расплатиться по счету, встать, взять ее чемодан, сказать: “Нам пора” и привести домой. Что будет дальше? Даже боюсь представить. Хочу ли я видеть его вытянутое от удивления лицо? Вряд ли. Ненавижу сцены разоблачения, всякий раз испытывая горячий стыд за обманщика. Но одно могу сказать наверняка — я должна пристроить эту девочку. Пристроить... Какое квадратное, лишенное воображения слово.
— Принесите, пожалуйста, счет, — говорю я официантке.
Она кивает и скрывается из виду.
— Да что случилось? — смотрит на меня своими доверчивыми глазами Маша. — У тебя голос дрожит.
— Ничего не случилось, — пытаюсь улыбнуться я. — Голова немного заболела. Давление, наверное. Слушай, сейчас мы пойдем домой, и там тебя ждет сюрприз...
— Приятный?
— Думаю, да. Но сюрприз — это всегда неожиданность. Я хочу, чтобы ты была готова к нему. Не растерялась, не испугалась, — мельком гляжу на сумму в счете, быстро считаю деньги, оставив приличные чаевые, беру ее чемодан. — Пошли.
Мы ловим такси. Грузный добродушный старик пытается шутить, не к месту рифмуя “подружки-хохотушки”. На улице начинается дождь. Небрежными горстями швыряет капли в лобовое стекло. Но едва успеваем мы въехать во двор, как из-за тучи выстреливает солнце — приглашение к новому акту, в котором драматический накал достигнет своего апогея.
— Ты когда-нибудь здесь была? — тихо спрашиваю я.
Она отрицательно качает головой.
Мы входим в подъезд, молча поднимаемся в лифте на мой этаж. Я кладу палец на кнопку звонка, не будучи уверенной, дома ли он. Но если судьба выписала такой фантастический пируэт, замкнув все линии любовного треугольника, то уж с финалом она не промахнется. Действительно, в коридоре звучат быстрые шаги, дверь распахивается и...
Часто, ставя спектакль или разыгрывая какой-нибудь этюд, я говорила своим студентам: “За этим следует немая сцена”. В моем представлении она выглядела слегка комично — удивленно вскинутые брови, приоткрытые рты, в глазах — лихорадочная работа мысли. В реальности же ничего кроме испуга. Пять секунд растерянной тишины и наконец:
— Маша?!
— Олег?!
— Ты как тут... То есть я... Лиза, здравствуй.

— Проходи, — говорю я ей. — Теперь ты будешь здесь жить. Во всяком случае, пока он не снимет вам новую квартиру.
Что-то липкое, отвратительно теплое поднимается к самому горлу. Я быстро направляюсь в свою комнату и начинаю собирать вещи, мысленно проговаривая: “Зубная щетка, полотенце, тапочки, халат, зубная щетка, полотенце, тапочки, халат...”
А они стоят по бокам дверного проема, как две статуи. Я чувствую их спиной. От взглядов горит затылок.
“Зубная щетка, полотенце, тапочки... Поеду к Ноне, напьюсь чего-нибудь. Ах, мне же нельзя. Зубная щетка, полотенце... Прекрати метаться! Возьми себя в руки. Зубная щетка...”
— Лиза, — тихо произносит он.
Не оборачиваясь, останавливаю его требовательным жестом. Ничего не хочу слышать. Случайные вещи летят в дорожную сумку. Старая выцветшая футболка, теплые носки, свитер, который мы купили три года назад на Андреевском. Жутко дорогой. Но мне понравился узор — какие-то люди смешно бегут куда-то. Шесть петелек — рука, четыре — голова...
— Лиза, — говорит она.
— Все хорошо, — киваю я. — Все хорошо. Да, вот еще. Шилов, если ты заставишь ее сделать аборт, я тебя отравлю. И это не шутка.

* * *
Ступеньки бесшумно пролетают под ногами, холодный ветер с обрывками дождя хлещет по лицу. Я бегу к стоянке, пытаясь издали отыскать свою маленькую машинку. Сто лет не садилась за руль. Вернее, полгода, после того случая, когда под мои колеса бросился мальчик. Классическая ситуация — его мяч покатился на дорогу. Я успела свернуть, и ребенок остался невредим, но вопль его мамаши до сих пор будит меня по ночам. Только теперь мне просто необходимо сесть за руль. Лишь это способно отвлечь от страшных мыслей и грозящей истерики. Вытеснить их банальным инстинктом самосохранения, ведь придется полностью сосредоточиться на дороге. Вот она — моя спасительная крошка. Ты же заведешься и поедешь?
Мотор всхлипывает и податливо урчит. Хвала небесам! Я выбираюсь со стоянки и стараюсь вспомнить все выбоины и бугры на старом асфальте. А потом даю себе волю на шоссе. Мелькают деревья и случайные прохожие на обочине. Серые, красные, синие пятна... Теперь я одна. Окончательно и бесповоротно. Можно ехать в любом направлении до бесконечности. И никто не позвонит тебе и не спросит: “Когда придешь?” Не нужно готовить обеды и ужины, мыть посуду и думать о меню на завтра. Теперь я одна. Стану питаться исключительно в ресторанах. Буду есть то, что хочу и когда захочу. Ходить в кино на дневной сеанс. Покупать ведро попкорна и хохотать над плоскими шутками вместе с зажимающимися на задних рядах подростками. Пойду в какой-нибудь ночной клуб и протанцую там до утра. Потом засну в гардеробе на старом диване. И не нужно ни перед кем отчитываться, просить прощения, краснеть, потому что теперь я одна.
Стоп. Надо же! Прости, маленький. Или маленькая. Прости. В этом безумии я совсем забыла о тебе. Конечно же, я больше не одна, теперь нас двое. И никто, слышишь, никто не сможет испортить нам настроения. С сегодняшнего дня мы будем думать только о хорошем, много гулять, кушать лишь вкусные и полезные продукты. Будем слушать красивую музыку, общаться с приятными умными людьми... Роман. Почему сразу подумалось о нем? И зачем я прогнала его? Если бы только знала. Но теперь все. Поздно. И между прочим, ничего страшного — в мире миллионы матерей-одиночек прекрасно воспитывают своих детей. Справлюсь.
Задумавшись, едва не пропускаю поворот. Сейчас направо, потом за клумбой — влево, километра три прямо и снова направо. А там и Нонкина клиника. Надо бы ей позвонить. Отвлекаюсь буквально на секунду, но не успеваю достать мобильный, как вижу перед собой тяжелый блестящий кузов джипа. Он возникает из ниоткуда, словно падает с неба. Отчаянно бью по тормозам и слышу глухой удар.
Несколько секунд зловещей тишины, затем синхронное открытие передних дверей и передо мной вырастают двое громил. Как в кино — оба в черных костюмах, темных очках, с мощными подбородками и задиристыми ежиками на квадратных головах — практически братья-близнецы. Один наклоняется к моему окну и жестом требует опустить стекло.
— Выходи. 
Но я не двигаюсь. Не потому что боюсь, просто меня вдруг охватывает странное оцепенение, при котором невозможно пошевелить даже губами.
Тогда он сам открывает дверь и с силой вытаскивает меня из машины. От такого грубого вторжения ко мне мгновенно возвращается способность двигаться, а главное — мыслить.
— Вы с ума сошли?! Что вы себе позволяете?
— Иди сюда, я сказал! — тянет он меня за руку.
Сзади начинают сигналить.
— Эй, там, заткнулись все! — командует громила. — У нас тут авария!
— Послушайте, — говорю я. — Вы ведь сами резко затормозили.
— Чего? — выпячивает он подбородок. — Смотри, что ты с машиной сделала!
На самом деле — ничего страшного, слегка помят бампер.
— Ты хоть представляешь, сколько такая тачка стоит, курица?
А вот это уже хамство.
— Вызывайте ГАИ, — сухо отвечаю я, чтобы не сорваться на крик и ответные оскорбления. — Пусть разбираются, кто виноват.
— Чего? — морщится он, как от зубной боли. — Ты слышал, что она сказала, брат?
Значит, я не ошиблась, братья.
— Ну-ка пошли!
И больно схватив меня за локоть, тянет к своей машине.
— Отпусти, слышишь! — изо всех сих пытаюсь сопротивляться я. — Эй, кто-нибудь, помогите! Люди!
Но люди торопливо отворачиваются. Не сбавляя шага, спешат по своим делам. Мой птичий вес не выдерживает слоновьего напора, и уже в следующую секунду я оказываюсь на заднем сиденье джипа. Громила номер два втискивается в мою мгновенно уменьшившуюся в размерах машинку, и мы эскортом трогаем с места.
— Не вздумай дергаться, будет хуже, — предупреждает первый.
Бред какой-то. Может, где-то спрятана скрытая камера? Но я же не звезда, зачем меня разыгрывать?
— Куда мы едем? — спрашиваю, стараясь сохранять спокойствие.
Тишина.
— Слушайте, вы в своем уме? То, что вы делаете, это противозаконно.
— Ты мои номера видела? — криво улыбается он.
Конечно же, я не смотрела на его номера, но даже если бы и разглядела их, то вряд ли что-то поняла. Я не дока в подобных делах, и, видимо, зря.
— Что вам нужно?
Тишина.
— У меня есть страховка, она покроет все ваши расходы.
Презрительный смешок.
— Куда мы едем?
Сосредоточенное сопение.
Наконец, джип сворачивает с трассы и въезжает в лес. Моя машина послушно останавливается рядом и тут же с облегчением вырастает, освободившись от тяжести второго громилы. Он открывает дверцу и грузно усаживается рядом со мной. Несколько секунд мы молчим, и за это время я успеваю трижды попрощаться с мамой, которую не видела целый месяц.
Бедная мама. Как она воспримет новость о моей гибели?! Наверное, упадет в обморок, она такая чувствительная. Отец будет мужественно прятать слезы и монотонно повторять: “Не надо, милая, ее уже не вернуть”. А Шилов? Он, вероятно, станет винить себя. А потом у них с Машей родится дочь, и они назовут ее Лизой. И будут показывать ей мой портрет, тот, на котором я под зонтом и улыбаюсь.
— Звони, — вдруг говорит первый.
Он снимает темные очки, обнажая ужасные, круглые, как у рыбы, холодные глаза с двумя черными точками на бледных зрачках. От этого взгляда по моему телу пробегает смертельный холод, сердце начинает выстукивать мелкую дробь. Особая, рожденная страхом тошнота поднимается к горлу, но я, как кролик, продолжаю смотреть в эти отвратительные зрачки.
— Звони, — повторяет он.
— Куда?
— Маме, папе, мужу... Можешь подружке или любовнику. Мне все равно, кто возместит ущерб.
Наконец, я понимаю смысл происходящего. Мне доводилось не раз слышать о дорожных спектаклях — подставных ДТП, в которых копеечная проблема на фоне дорогого автомобиля раздувалась до масштабов катастрофы. Запуганный “виновник”, как правило, терял способность трезво мыслить и был готов тут же отдать последнюю рубашку, лишь бы быстрее покончить с проблемой.
— Достань ее телефон, — командует первый.
Второй берет мою сумку и бесцеремонно начинает в ней рыться, выбрасывая на сиденье кошелек, ключи, косметичку.
— На, — протягивает он мне трубку. — И без фокусов. Звонишь и говоришь, что тебе срочно нужно пять косарей.
— Кого?
— Не кого, а чего. Пять штук зеленых. И это, заметь, гуманная цифра.
— У моих родственников нет таких денег.
— Звони друзьям.
— А если не позвоню?
Громилы переглядываются.
— Ты телевизор смотришь? — тихо спрашивает второй. — “Криминальную хронику”? “Вчера, в трех километрах от объездной дороги было найдено тело неизвестной женщины. Личность  установить не удалось, так как неизвестная была сожжена”. Ну и дальше в том же духе. Ты что, до сих пор не поняла, с кем имеешь дело?
У него бесцветный, довольно высокий голос, что совсем не вяжется с мощной фактурой. От этого образ выглядит еще более зловещим.
— Не поняла? — повторяет он.
Да все я поняла. На девяносто девять процентов это — художественный свист, попытка запугать меня. Однако оставшуюся единственную возможность тоже нельзя сбрасывать со счетов. Кто знает, что у них на уме? С моим-то счастьем...
Итак, я вынуждена позвонить, это понятно. Вот только, куда? Логичнее всего — в милицию, но вряд ли эти братья дадут мне сказать больше двух слов. Шилову? Ни за что! Во-первых, у него нет пяти тысяч, а во-вторых, просить помощи у человека, который так сильно тебя унизил. У Эльки могут быть деньги. Теоретически. Практически же она потратила все на ремонт своего салона. У Сонечки? Это вряд ли. Остается Нона. У нее тоже не водится особых сбережений, зато есть трезвый ум, который мне сейчас не помешал бы. 
Я набираю номер и неожиданно для себя говорю:
— Нона, она нашлась!
— Кто? — не понимает Нонка.
— Любовница Шилова. Ее зовут Маша. Она была у тебя на приеме. И она беременна.
— Нормально... Что ты лепишь?! — толкает меня в бок громила.
— Ты знала, что она — любовница Шилова? — не реагирую я. Обрывки всей этой истории вдруг складываются в стройную цепочку. Ведь Нона видела ее рядом с ним раньше и не могла не узнать потом в своем кабинете. — Ты же видела ее с Шиловым. Сама рассказывала про дворик.

— Да ничего я не видела! Я и разглядеть-то ее толком не смогла. Двадцать метров, да еще со спины. Ты с ней говорила?
— Я отвела ее к нему. А сама собрала чемодан и ушла.
— Ты спятила? Это ведь твоя квартира.
— Она беременна, и ей некуда идти.
— Ну, хватит! — вклинивается в наш разговор громила, вырывает из моих рук телефон и отключает его. — Ты что, больная?! Какая беременная любовница? Какой Шилов? Какой дворик?!  Тебе что было сказано сделать?
— Не орите на меня, — тихо прошу я. — Давайте телефон.
Нонка отвечает практически мгновенно, и я говорю ей ровным спокойным голосом:
— Нона, мне срочно нужно пять тысяч долларов.
В трубке воцаряется тишина. Затем подруга вкрадчиво уточняет:
— Ты нашла киллера и хочешь заказать Шилова?
— Нет. Пусть живет.
— Тогда, что за срочность?
— Я разбила чужой джип.
— Ничего себе... Так вызовите ГАИ.
— Они не хотят ГАИ, хотят денег.
— Понятно. Ну-ка дай им трубочку.
Я послушно киваю, будто Нонка может меня видеть, и протягиваю телефон громиле номер два. Тот молча передает собрату.
— Ну? — коротко спрашивает он.
Я не слышу Нонкиного голоса, но вижу в зеркале его глаза. Две маленькие точки еще больше темнеют, мутное пространство зрачка окрашивается болотно-зеленым, между бровей появляется тугая нетерпеливая складка.
— Значит, так, — отрывисто говорит он. — Закрой рот и слушай сюда. Я даю тебе ровно час. Не советую звонить в милицию. Время пошло.
И все мгновенно стихает. Птицы, как по команде, перестают петь. Даже ветер останавливает свое бесконечное движение. Только слышно, как тикает секундная стрелка на массивных часах, впившихся в тугое волосатое запястье громилы. Первый передает телефон второму, тот молча выходит из машины, садится в мою крошку и уезжает. Судя по всему, схема отработана до мелочей.
Господи, только бы Нонка не звонила Шилову! Он ведь подумает, что все это — специально разыгранный спектакль. Бездарное представление, рассчитанное на то, чтобы унизить его, ведь денег-то нет. Или — заставить беспокоиться, почувствовать себя уж совсем виноватым. Мол, вот, подлец, смотри, до чего довел жену,— потеряла над собой контроль и совершила ДТП. Как все глупо и невыносимо пошло. Только бы она ему не звонила. Кому угодно, только не ему.
Я закрываю глаза и постепенно впадаю в состояние анабиоза — той глубокой, полусонной задумчивости, когда слова и образы спутываются в один клубок и уже не отличить вымысел от реальности. “Лиза, иди сюда!” — зовет меня Шилов. Он стоит на берегу океана в белой рубашке и закатанных до колен джинсах. Волны пенятся на его босых ногах. “Смотри, что я нашел” — протягивает сжатую в кулак руку и медленно открывает ладонь. На ней нэцкэ — фигурка младенца. Подойдя ближе, я замираю в растерянности. Это вовсе не нэцкэ, а живой ребенок. Он шевелит руками и сучит ножками. “Где ты его взял, Олег?” Я поднимаю глаза и вижу на его месте Романа. “Нашел, — говорит он. — Вон там”. И показывает на маленький, утопающий в цветах домик у самого берега. И я почему-то сразу понимаю, что это мой дом. Что я всегда в нем жила. Жила одна, как отшельница. “Красиво...” — поворачиваюсь к Роману, но его уже нет. Как нет? Почему? “А так, — отвечает мне голос за кадром, как это бывает в кино. — Командировка окончилась, и он уехал по своим делам. Ты же его сама прогнала”. — “А ребенок? Где ребенок?” Я опускаюсь на колени и начинаю лихорадочно перебирать белую гладкую гальку под ногами, но его нигде нет. “Верните ребенка! Эй, кто-нибудь!”
— Ну-ка, просыпайся, психическая, — толкает меня в плечо громила. — Твой муж заплатил.
— Кто?
— Муж твой. Сейчас едем к нему, он отдает деньги, забирает тебя, и мы квиты.
— Нет! Я не поеду!
Но громила уже заводит мотор и трогает с места.
— Вы что, не слышите? Я к нему не поеду!
— Еще как поедешь. И так с тобой полдня провозились.
Вид у него заметно повеселевший. Черные точки довольно расплылись в зрачках, превратившись в два мягких серых пятнышка. 
— А говорила, что нет таких денег. Вас если хорошенько потрясти, то золотые горы собрать можно. Ну не переживай ты так. Зато тебе наука будет: не умеешь водить — не садись за руль.
Мы выбираемся из леса и въезжаем в город. За окном проносятся дома. На светофоре машина останавливается, громила дружелюбно подмигивает мне в зеркало заднего вида.
— Что же ты не рада, красавица? Такой у тебя хороший муж. Видно, любит.
— Да пошел ты!
Я нажимаю на ручку и с силой толкаю дверь, которая оказывается незапертой. Распахнувшись настежь, она ударяет соседнюю дорогую иномарку, оставляя на той косую царапину.
— Ты куда? — кричит мне громила. — Стой, идиотка!
— Ты что сделала?! — высовывается из пострадавшей иномарки коротко стриженая голова. Почти такая же, как у моего шантажиста. Но мне плевать. Под вой сигналящих машин я быстро пересекаю дорогу и выхожу на парковую аллею. “Пусть теперь разбираются, кто кому должен, главное — я не увижу Шилова. Вот только моя машина... Скорее всего, они отдадут ее ему. А если нет? Если потребуют возместить ущерб за царапину и заберут? Ну и ладно. Ходила полгода пешком и еще похожу. Но я верну ему этот долг. Весь до копейки. Устроюсь на серьезную работу, в конце концов, я дипломированная актриса с очень неплохими данными. Верну. Потом. Обязательно. А куда сейчас?”
Аллея заканчивается, и вдруг я вижу свою машину. А рядом с ней второго громилу и...
— Лиза! — машет мне Роман и улыбается.

Когда-то очень давно, так давно, что, кажется, в другой жизни, я мечтала о приключении. Каком-нибудь опасном вираже судьбы, в котором Шилов проявил бы немыслимое благородство, вплоть до самопожертвования. Фантазии мои были наивными до примитивности, и по мелодраматическому накалу могли поспорить с самой мыльной из всех опер. То он дрался с ночными грабителями в темной подворотне, то выносил меня из пылающего дома, а однажды даже отдал свою почку. Сейчас я понимаю, что все эти полудетские игры разума объяснялись только одним — подсознательным желанием получить подтверждение его любви. Мне всегда не хватало уверенности в его чувствах, ощущения собственной избранности и незаменимости. Поэтому, когда громила из разбитого мною джипа сказал: “Твой муж заплатил”, то в первое мгновение я решила: “Вот оно!” И даже на секунду простила Шилову измену, представив, как он судорожно обзванивал друзей и знакомых в поиске денег. Как просил, уговаривал, умолял и, не задумываясь, был согласен на любые условия. Из глубин распоясавшегося воображения даже всплыла та самая почка. “Но как же некстати эти запоздалые жертвы!” — говорила я себе, шагая по пустынной парковой аллее, прочь от возможной встречи.
И вдруг — Роман... Неожиданный, веселый, какой-то праздничный. “Лиза!” — крикнул он, и солнце услужливым лучом легло ему под ноги. И голуби, словно по команде невидимого режиссера, взметнулись позади.
— Ты? Но как...
— Мне позвонила Нона.
— Ты ведь должен был давно уехать.
— Поезд завтра. Садись в машину, я поведу.
Парк качнулся и, набирая скорость, поплыл за окном. Голуби сделали прощальный круг и разлетелись в стороны.
Какое-то время мы едем молча. Он улыбается, а я не знаю, с чего начать. Сказать, что ушла из дома? Что у Шилова все-таки обнаружилась любовница, к тому же беременная? Что я сама жду ребенка и, возможно, отец он? Возможно... Моя правильная мама, услышав такое, отреклась бы от меня на веки вечные.
— Я верну тебе деньги. Позже. Обязательно верну, — обещаю.  
— Конечно. А иначе я подам на тебя в суд, — смеется Роман.
— Можно попробовать заявить на этих аферистов в милицию. Они специально подставили свой джип.
— Забудь, все уже в прошлом.
— Та царапина не стоит пяти тысяч долларов, — зачем-то настаиваю я.
— Та царапина не стоит твоих переживаний, — говорит он.
 Мы снова умолкаем. Моя машина, так послушно подчинившаяся его рукам, мягко сворачивает на проспект. Справа возникает Нонкина клиника, но мы проезжаем мимо.
— Куда ты меня везешь?
— В гостиницу.
— Зачем?
— Затем, чтобы ты как следует успокоилась и отдохнула. Приняла ванну, выпила чашечку кофе. Ну, или чая...
— А потом?
— А потом будет потом.
— Ты ведь уезжаешь...
Он молчит и загадочно улыбается, но я слишком устала, чтобы строить гипотезы. Пусть будет, как будет. В конце концов, это лучшее, что могло со мной произойти. Я тайком смотрю на его профиль. Очерченный солнечным лучом, он кажется мягче, нежнее. И эта едва уловимая улыбка, и такой родной прищур глаз. В какое-то мгновение чувствую непреодолимое желание прижаться к нему. Не от благодарности за спасение, а просто потому, что очень хочется. Прижаться крепко-крепко до легкой судороги в лопатках, уткнуться носом в плечо, сделать глубокий вдох и уснуть. А потом проснуться в новом, ничем не омраченном дне, в котором нет Шилова, его любовницы, громил из джипа... Вернее, они существовали когда-то, только давным-давно, в уже совсем не важном прошлом, о котором теперь вспоминается беззаботно и почти весело. Но, увы, так не бывает. Поэтому нужно просто переболеть всем этим, как гриппом или пневмонией. С мучительно медленным выздоровлением.
Мы входим в гостиницу, новенький ковер на лестнице мягко пружинит под ногами. Четвертый этаж, из лифта — налево. Знакомый номер. Здесь все так же, как было после той ночи, которую я, увы, совсем не помню. Зато утро до сих пор стоит перед глазами. Большая двуспальная кровать, мятежно скомканная простыня, лубочные картинки в простенке, высокое зеркало с полуголой растрепанной девицей (неужели это я?!) и черная дыра коридора, из которой вдруг доносится настойчивый звонок. Только теперь кровать убрана, в коридоре горит мерцающий неоновый свет, а застывшая в зеркале девица одета и причесана.
— Проходи, располагайся. Я закажу нам ужин. Ты ведь проголодалась? — усаживает меня в кресло Роман.
— Не знаю.
— Суши?
— Хорошо.
— Или лучше пиццу?
— Ладно.
— Тебе все равно?
Я киваю. Мне действительно все равно. Я забыла, когда ела в последний раз, но все эти переживания как будто отменили необходимость питаться в принципе. Скажу больше, сама мысль о еде кажется абсурдной.
— Тогда пиццу. Большую, с креветками. Я закажу, а ты пока искупаешься.

Я покорно бреду в ванную и там, укутавшись облаком пены, проваливаюсь в короткий сон. Он оказывается все тем же, уже виденным мной дважды.
“Лиза, иди сюда!” — зовет меня Шилов. Он стоит на берегу океана в белой рубашке и закатанных до колен джинсах. “Смотри, что я нашел...” На ладони нэцкэ — фигурка младенца, которая вдруг превращается в живого ребенка. “Где ты его взял, Олег?” Но передо мной уже Роман. “Нашел, — говорит он. — Вон там...” И показывает на маленький, утопающий в цветах домик у самого берега. Странное дежавю... А где ребенок? В панике опускаюсь на колени и начинаю лихорадочно перебирать белую гладкую гальку под ногами, но его нигде нет. “Верните ребенка! Эй, кто-нибудь!”
— Все в порядке? — осторожно стучит в дверь Роман, и я просыпаюсь.
— Да-да, все хорошо.
Вода остыла, пена осела, по телу пробегает морозная дрожь пробуждения. И вдруг сознание пронзает острая, как нож, мысль — я снова потеряла ребенка! Нет, глупости, это всего лишь сон, тайные игры подсознания, в котором все смешалось, перепуталось, наслоилось, и истины уже не найти. Просто стресс, просто страх, просто устала.
Столик в углу празднично накрыт. В центре разноцветным блином торжествует пицца, рядом — бутылка шампанского, два высоких бокала, ваза с виноградом, фигурно свесившим через край упругую фиолетовую гроздь.
— С легким паром! — улыбается Роман.
Почему он ни о чем не спрашивает? А может, Нонка ему уже все рассказала? Неужели все-все?!
— У Шилова есть любовница, — говорю совершенно некстати, в то время как Роман пытается бесшумно открыть шампанское.
Пробка выстреливает, и пенистая струя праздничным салютом поднимается вверх. Получается что-то вроде короткой репризы или тоста. “У Шилова есть любовница! Шампанское!”
— Я знаю, — кивает Роман, наполняя бокалы.
— Она беременна, и я отвезла ее к нему.
— Знаю.
— А что ты еще знаешь? — тихо спрашиваю я.
Он смотрит на меня, как на школьницу, старательно, но не до конца стершую в дневнике двойку.   
— Что ты ушла от него.
— И все?
— Нет. Еще я знаю, что нам больше ничего не мешает. Я ждал этого. Очень. Лиза, я не могу без тебя. И не хочу. Поэтому... — он берет со стола какой-то конверт и протягивает мне: — Вот.
— Что это?
— Билеты на поезд. Мы поедем ко мне вместе. Я познакомлю тебя с мамой, она уже ждет нас. Ты ее полюбишь, она хорошая.
— Рома, я...
— А оттуда махнем на юг. Например, в Грецию, там сейчас хорошо. Потом, если захочешь, вернемся сюда, получим развод и сразу подадим заявление.
— Послушай, я...
— Выходи за меня, Лиза.
Мы говорим почти одновременно и так же одновременно смолкаем. За окном робко постукивает дождь. Через пару секунд он набирает силу и с гулом обрушивается на жестяной карниз.
— Можешь не отвечать прямо сейчас, — тихо говорит Роман. — Я понимаю, что ты пережила, поэтому не тороплю.
Я смотрю в его по-детски чистые глаза, и меня снова охватывает волна нежности. Прижаться, заплакать, сказать: “Да, я тоже. Я тоже тебя очень люблю. Конечно, я хочу быть с тобой и готова поехать куда угодно, хоть в Африку! Только есть один нюанс, одна маленькая, но очень важная подробность. Когда ты ее узнаешь — все изменится. Я могла бы скрыть это, как-то выкрутиться, подтасовать время, но я ненавижу вранья. Поэтому слушай...”
— За нас, — он протягивает мне бокал и улыбается.
Я делаю маленький глоток и ставлю бокал на место.
— Не вкусно? Ты говорила, что любишь шампанское.
— Не в этом дело. Сядь.
Роман послушно опускается в кресло.
— Дело в том, что я беременна. Но и это еще не все. Я не знаю, кто отец ребенка — ты или Шилов. Так получилось. После той единственной ночи мы с тобой расстались, помнишь? Я сказала, что люблю мужа. Я действительно так думала.
— Лиза...
— Подожди, не перебивай, я должна договорить. Так вот, я не знаю, кто отец, поэтому не могу и не хочу обременять тебя.
— Я знаю, — обрывает он меня на полуслове.
— Что?
— Я знаю, кто отец ребенка, но это не имеет никакого значения.
— То есть...
— В ту ночь между нами ничего не было. Неужели ты думаешь, что я мог воспользоваться твоим состоянием? Может, кому-то и нравится секс со смертельно пьяной женщиной, но точно не мне. И потом, ты уснула еще в машине, в номер я нес тебя на руках. Но, Лиза, все это ничего не меняет. Мое предложение...
— Нет! — неожиданно для себя кричу я. — Это меняет все! Абсолютно все! Не ищи меня больше. Твой адрес я возьму в деканате и отправлю деньги почтой.
— Лиза...
— Пожалуйста, не говори ничего. Господи, как глупо! Как глупо! Как глупо!
Меня вдруг начинает бить сильный озноб, слезы брызжут из глаз, я задыхаюсь, на ходу подхватываю свой чемодан. Комната расплывается, дверной проем мутным пятном дрожит в полутьме.
— А ну-ка дай мне его! — неожиданно резко командует Роман. Он выхватывает чемодан и, преграждая дорогу, крепко сжимает мои плечи.
— Пусти! — еще громче кричу я. — Дай мне выйти!
— Никуда я тебя не пущу!
— Отпусти! Немедленно отпусти! — перехожу я на визг и начинаю колотить его кулаками в грудь.
Роман сгребает меня в охапку и прижимает к себе так сильно, что не вырваться.
— Тихо-тихо-тихо... — шепчет он. — Это истерика. Обыкновенная истерика. С беременными такое случается...
Обмякнув в его руках, я начинаю плакать. Мне настолько жаль себя, что, кажется, на свете не найти никого несчастнее. Роман легко подхватывает меня на руки и несет на постель. Потом, как ребенку, помогает раздеться.
— Тебе нужно поспать. Завтра ты почувствуешь себя лучше, вот увидишь. Сейчас укроем тебя одеялом, вот так. Закрывай глаза и постарайся ни о чем не думать. 
Я опускаю тяжелые веки. От усталости тело становится необъятным. Ноги простираются куда-то далеко-далеко, комната растягивается, и я продолжаю заполнять ее собою с пугающей быстротой. Вязкий сон подступает к краю постели.
“Лиза, иди сюда!” — зовет меня Шилов. — Смотри, что я нашел...”
Нет, только не это! Проклятое видение, навязчивое дежавю... Я мгновенно просыпаюсь и ищу глазами Романа. Тот у окна, с трогательной аккуратностью складывает на стул мои вещи. В сумке звонит телефон. Роман хватает ее и быстро выходит в коридор.
— Она спит, — доносится оттуда его приглушенный голос. — Все нормально, просто очень устала. Да, завтра мы едем, спасибо, Нона. Я передам, что ты звонила. Спокойной ночи.
Я улыбаюсь в темноте, и слезы снова вольным потоком катятся из глаз. Страшная штука — гормоны. И это только начало...
Роман на цыпочках возвращается, берет свой телефон, снова бесшумно покидает комнату.
— Ма, привет, — едва различаю его слова в тишине. — У нас все хорошо. Лиза немного приболела, но, думаю, до завтра все пройдет. Нет, не грипп, не волнуйся. Я тебе утром позвоню. Целую.
Он возвращается, снимает рубашку, брюки, берет покрывало и осторожно, все так же беззвучно ложится рядом. Несколько минут лежит, боясь пошевелиться. Кажется, даже не дышит. Но вот он засыпает, его дыхание становится ровным и по-мужски шумным. А я продолжаю смотреть в потолок. Растревоженные бессонницей мысли рвутся где-то посредине, перескакивают друг через друга, путаются, как нити в разноцветных клубках подслеповатой вязальщицы. И чем больше я стараюсь упорядочить их, тем сложнее мне удается это сделать.
Шилов... Он никогда не был таким же чутким, потому что... Нонка за меня волнуется. И все-таки, как она его нашла? Ах да, у нее был номер. Маша... Хорошая девочка Маша. Жаль, что это она. А Роман? Как трогательно он складывал мои вещи. Он меня любит, на самом деле любит. Но разве настолько, чтобы полюбить и моего ребенка? Чужого ему ребенка. Нет, он не сможет, так не бывает. Он обязательно захочет своего, и маленький будет страдать, думая, почему папа не обращает на него внимания. А вдруг у меня не выйдет родить второго? Господи, о чем это я? Мне нельзя оставаться с Романом. Нельзя категорически. Это неправильно и даже жестоко. Сейчас он говорит, что любит, а потом? И его мама... Она наверняка будет ждать внуков. Придется ее обманывать? Но я не смогу. И сказать правду тоже не сумею. Замкнутый круг бесконечных вопросов, ответов на которые просто не существует.
Я тихо поднимаюсь с постели и одеваюсь. Затем в бархатной темноте ночи отыскиваю тонкий гостиничный блокнот, острый, как игла, карандаш и, приоткрыв штору, впускаю в номер немного лунного света. Склонившись над желтым углом стола, быстро пишу: “Роман, спасибо за все, но я не стану пользоваться твоей добротой. Дело в том, что я не люблю тебя. Совсем. Прощай. Не ищи. Лиза”.
Как же хочется поцеловать его... Осторожно, в макушку, как ребенка. Но тут же отбрасываю это желание и, стараясь быть невесомой, выхожу из номера. В коридоре слепну от резкого желтого света. Прикрыв ладонью глаза, бегу к лестнице. Один пролет, второй, третий. Город встречает меня сырым холодным ветром, но это только кстати, потому что нестерпимо горит лицо, и от жара, поднимающегося внутри, кружится голова. Вот и все. Достаю мобильный, набираю номер.
— Нона? Извини, что ночью. Можно к тебе приехать?
— А что случилось? — сонно спрашивает она.
— Приеду — расскажу.
— Нет, подожди. Ты ушла от Романа? Почему?
— Нона, я стою на улице, здесь холодно и сыро.
— Почему ты ушла от него? — строго спрашивает подруга.
— Нона...
— Ты призналась ему, что беременна?
— Да. Но между нами, оказывается, ничего не было, а значит, отец ребенка — Шилов.
— Дальше.
— Что дальше? Он сказал, что все это не имеет никакого значения, что он любит меня и хочет познакомить с мамой. Только я не могу так, понимаешь?
— Идиотка, — спокойно говорит она. — Это, во-первых. А во-вторых, я тебе дверь не открою, можешь не тратить время на дорогу. Возвращайся к нему. Сделай хотя бы раз в жизни правильный выбор.
— Нет, я не могу. Я написала ему записку, что не люблю и все такое. Чтобы не искал меня.
— Ну вот идиотка и есть! Беги назад, пока он не проснулся и не прочитал ее.
— Нона, как ты не понимаешь...
— Все! Разговор окончен. Мне завтра рано вставать. И еще. Если ты решишь поехать к Эльке или Соне, имей в виду — они тоже тебя не примут. До свидания.
Нонка отключается. А я стою посреди ночного города совершенно ошарашенная ее отказом. Колючий ветер пробирается за воротник. Мне холодно и тоскливо. Что делать дальше?

* * *
Мы познакомились на блошином рынке. Я искала серебряное блюдо, о котором давно мечтала. Представляла, как красиво лягут в него праздничные мандарины. Дело было накануне Нового года, стоял жуткий мороз, и продавцов пришло меньше обычного. Но мне все же повезло. Блюдо было почти таким, каким рисовало воображение, даже лучше. “Беру!” — весело сказала я, подняв глаза на продавца. Им оказалась интеллигентная пожилая дама в меховой шляпе и поблекшей от времени норковой шубке. “Может, для начала спросите цену?” — поинтересовалась она низким ироничным голосом. Цена меня более чем устроила. Из разговора выяснилось, что у Франсуазы Аристарховны, так звали хозяйку блюда, есть еще замечательная серебряная сахарница восточного стиля, изящный чайник и целый набор ложечек. Вот только все это великолепие осталось дома. И да, она готова продать его, поскольку остро нуждается в деньгах — сына готовят к операции. Ах, нет, ей совсем не жаль, серебро не фамильное, куплено так же — в порыве эстетического азарта.
В общем, мы подружились, сошлись на почве общей любви к антиквариату. Сначала встречались в кафе, а потом я стала бывать у нее дома. И вот как-то Франсуаза сказала странную фразу: “Однажды настанет момент, когда тебе будет некуда пойти. Тогда вспомни обо мне, потому что двери моего дома для тебя открыты всегда, днем и ночью...” Возможно, это были всего лишь красивые слова — дань французской литературе, к которой женщина питала особенную страсть, но тогда мне вдруг показалось, будто она знает что-то наперед.
Момент настал, и мне действительно некуда идти. Я смотрю на часы, большая стрелка клонится к трем. Верх вероломства звонить в такое время. Но телефон отвечает почти мгновенно.
— Я слушаю, — говорит Франсуаза Аристарховна неожиданно бодрым голосом, так, что я даже теряюсь и начинаю мямлить:
— Это Лиза Шилова. Помните, вы говорили мне про момент и про двери...
“Господи, что я несу?!”
— Конечно, помню! — почти радостно восклицает она. — Приезжайте, Лиза. 
С тех пор как мы виделись в последний раз, прошло полгода. За это время квартира еще больше опустела. В старом серванте за потускневшими стеклами широко расставлены пять каких-то неброских предметов. А раньше я могла часами стоять перед арочными створками, любуясь сказочным нагромождением изысканных подсвечников, бронзовых фигурок, пудрениц и шкатулок.
— Ваш сын выздоровел?
— Да. Слава Богу. Когда я поняла, что очень скоро продавать будет нечего, Митя пошел на поправку.
Мы проходим в кухню, где уже накрыт стол. Она ни о чем не спрашивает, я сама хочу все рассказать. С самого начала — с той злополучной ночи, которую разрезал, рассек, разрубил пополам звонок незнакомки. Франсуаза слушает меня не перебивая. Лишь изредка вскидывает свои красивые тонкие брови и улыбается одними глазами. Когда я наконец дохожу до событий вчерашнего вечера, на улице уже брезжит рассвет.
— А что ты написала в записке? — тихо спрашивает она.
— Что не люблю его. Так легче расстаться.
— Зачем?
— Что “зачем”?
— Зачем нужно расставаться?
— Я ведь уже сказала — не хочу быть никому обузой. Не хочу, чтобы он жалел потом о своем решении и не знал, как уйти. Не хочу, чтобы мой ребенок чувствовал себя ненужным. Не хочу врать матери Романа. Но и не хочу, чтобы она знала правду, думая, что ее сына окрутила хитрая и корыстная женщина.
— Почему ты одна за всех все решила? — перебивает меня Франсуаза. — И откуда тебе знать, как будет лучше? Я никогда тебе не рассказывала об отце Мити.
Она встает и открывает окно. Свежий утренний ветер врывается в комнату.
— Так вот, это был необыкновенно привлекательный мужчина с одним недостатком — женой. Правда, когда мы встретились, они уже не жили вместе, но она категорически не давала ему развода. Потом я узнала, что беременна, но думала — вот теперь все решится быстро, однако он по-прежнему никак не мог покончить с браком, был на редкость деликатен и раним. В общем, не знаю, какая вожжа мне попала под хвост, но я съехала с квартиры, которую он снимал для меня, а на столе оставила записку. “Не ищи, не люблю больше, прощай”. Что-то в этом духе. Хотела проучить его, расшевелить, заставить действовать. А на следующий день мне сообщили — Миша погиб недалеко от моего дома. Он был так расстроен, что даже не заметил потока несущихся машин — пошел через трассу в четыре полосы. В кармане у него нашли мою записку.
Франсуаза Аристарховна смолкает, закрывает окно, но продолжает стоять, кутаясь в тяжелую серую шаль. А я мгновенно представляю Романа. Он выходит из гостиницы прямо на дорогу. Еще темно, но фонари уже погасли. Неожиданный свет фар выхватывает его из туманно-синего пространства, визжат тормоза. Роман удивленно смотрит на стремительно приближающийся автомобиль, затем раздается глухой удар, и в следующее мгновение он уже лежит на асфальте, неестественно раскинув руки.
— Мне нужно позвонить, — шепчу я пересохшими от волнения губами.
Франсуаза Аристарховна молча выходит из комнаты.
“Абонент не может принять ваш звонок”, — сообщает мне беспристрастный голос снова и снова. Вспоминаю, что можно позвонить в гостиницу. Торопливо и нервно терзаю справочник. Долго-долго звучат длинные гудки. Наконец в трубке раздается сонный женский голос.
— Слушаю вас.
— Это гостиница “Салют”? Мне срочно нужно связаться с номером триста двадцать семь! — почти кричу я.
— Минуточку.
В трубке что-то шуршит и щелкает. Невыносимо медленно тянется время. Заснула она там, что ли?
— Алло! — напоминаю я о себе.
— Минуточку, — раздражается трубка и тут же невинно выдает: — Постоялец номера триста двадцать семь съехал.
— Как съехал? Куда?
— Не знаю куда, он мне не доложил почему-то, — иронизирует девица. — Но сдал номер еще ночью. Говорю, дотерпите до утра, а он — нет, мне нужно уйти прямо сейчас.
Господи, если с ним что-нибудь случится, я...
Комната медленно проплывает перед глазами. На месте серванта возникает яркое зеленое пятно с оранжевой пылающей каймой.
— Лиза, тебе плохо? — откуда-то издалека доносится голос Франсуазы и растворяется в громком нарастающем шуме невидимого водопада...

С начала появилось окно. Голубым дрожащим пятном выплыло из полумрака. В пятне родилось дерево с черным узором веток. На него села любопытная птица и стала смотреть сквозь стекло, кажется, прямо мне в глаза. Но тут внезапный порыв ветра опрокинул картинку, дерево согнулось, птица криво взмахнула крылом, улетела, и все снова замерло. 
— Вы проснулись? — спросил кто-то. — Слава Богу...
Я поворачиваю голову и вижу капельницу. Взгляд скользит вниз по трубке. Приклеенная пластырем игла впивается в мою руку. Что здесь происходит?
— С добрым утром...
Надо мной склоняется кудрявая девичья голова.
— Как вы себя чувствуете?
— Нормально.
— Меня зовут Оксана, я медсестра. Вы только не волнуйтесь, с вами уже все хорошо.
— А было плохо? — пытаюсь восстановить в памяти хоть что-нибудь.
В разных углах сознания короткими вспышками возникают и гаснут кадры. Ночь, гостиничный номер, Роман, звонок Ноне, Франсуаза... Ах, да, записка! Я написала, что не люблю его, и ушла. А потом? Он что — попал под машину? Да нет же, бред. Просто уехал. Обиделся. Тогда, значит, это я? Я попала под машину? Ничего не помню...
— Что со мной произошло?
— Вы упали в обморок. Вас привезла пожилая женщина, эффектная такая, похожая на графиню, помните?
— Франсуаза Аристарховна.
— Вот-вот.
— Но почему я упала в обморок?
— Перенервничали. А беременным волноваться опасно. Очень опасно.
Стоп! Пожалуйста, больше ни слова. Я умру, если услышу это. События последних дней мгновенно восстанавливаются, как в милицейском протоколе выстраиваются по пунктам — сухо и беспристрастно. Только бы не разреветься. Вдох. Еще один. И еще.
— А мой ребенок, он...  
— С ним все хорошо.
Выдох... Господи, спасибо тебе!
Любопытная птица возвращается на ветку. Я смотрю в окно, улыбаюсь и тихо плачу.
— Ну что вы, что вы?! — по-кукольному всплеснув руками, щебечет Оксана. — Я же просила вас не волноваться. Не надо плакать. Тем более к вам тут пришли, в коридоре сидят, ждут.
— Кто?
— Сюрприз. Можете заходить! — кричит она в сторону двери. Та распахивается, и на пороге появляются мои девчонки.
У Ноны в руках прозрачный пакет с фруктами, у Эльки — торжественный букет в блестящем целлофане, Сонечка заботливо прижимает к груди металлический, похожий на снаряд термос. Палата тут же наполняется ароматами духов, роз, апельсинов и мятного чая.
— Хорошо, что твоя старушка додумалась мне позвонить, а то бы мы тебя ни за что не нашли.
— Здесь печенье, твое любимое, миндальное.
— В салоне очередь, и вся ко мне. А я сбежала.    
— Пей чай, а то остынет.
— Вчера был клиент, абсолютно сумасшедший. Попросил выстричь ему на макушке серп и молот, представляешь?
— Ешь печенье...
— Серп и молот!
— Пей чай, остынет...
Они говорят одновременно, совсем не слушая друг друга. Их голоса сливаются, превращаясь в дивную музыку. Я блаженно прикрываю веки и проваливаюсь в сон.

* * *
Этому городу так идет утро. Самые первые минуты рассвета. Я изучила их до мельчайших подробностей. Когда вон за теми домами встает солнце, серые крыши становятся персиковыми. Затем яркими бликами загораются стекла небоскреба на том берегу. Речка начинает серебриться, как чешуя гигантской рыбы, а по мосту в обе стороны бегут игрушечные машинки.
Сегодня меня выписывают. Нона зовет к себе, хотя Шилов уже освободил нашу квартиру. Энергичная Элька все разузнала — они с любовницей съехали куда-то еще неделю назад. Но я не хочу домой. Там чужие запахи и повсюду отпечатки ее пальцев. При всей симпатии и великодушии, на которое только способен человек, мне не удается перебороть ощущения брезгливости, заранее все кажется липким и хочется надеть перчатки, чтобы ненароком не коснуться следов постороннего присутствия. Но ничего, нужно как-то перебороть в себе это. Нельзя же всю жизнь скитаться по подругам. Сделаю генеральную уборку, распахну настежь окна. Даже чуму убивали морозом, а здесь всего лишь любовница...

Интересно, как она там? Если бы мы встретились при других обстоятельствах, то наверняка стали бы подругами. Она славная. Боже мой, а ведь наши дети будут сводными братьями или сестрами. Родными по отцу. С ума сойти... Если бы не Шилов, я, пожалуй, могла бы видеться с ней и ее ребенком.
Воображение моментально создает целый фильм — классическую мелодраму с хорошим концом. Подлец Шилов бросает Машу ради новой пассии. Маша в слезах прибегает ко мне и поселяется в соседней комнате. Потом у нас рождаются дети, у меня мальчик, у нее девочка, удивительно похожие друг на друга. И вот мы уже гуляем с колясками по ослепительно солнечному парку. Поют птицы, где-то вдали играет музыка, и между деревьями над горизонтом медленно поднимаются два слова — happy end.
— Готовимся к выписке? — заглядывает в дверь кастелянша. — Не уходите, пока все не приму.
И с видимым усилием добавляет:
— Пажалста.
Дань уважения одноместной палате, телевизору и холодильнику. Скрывшись за дверью, она уже совсем по-другому кричит в глубину коридора: “Женщины, меняем постели! Сами снимаем, складываем стопками и несем мне”.
Домой! Да, именно домой. Сначала теплая ванна, и чтобы пена через край. А потом плед, горячий чай с малиновым вареньем и любимый Кортасар. “На самом деле каждый из нас — театральная пьеса, которую смотрят со второго акта. Все очень мило, но ничего не понять...” Гений.
— Лиза, привет! — радостно встречает меня на лестничной площадке соседка Даша. Ее рыжий спаниель Чапик призывно виляет хвостом и норовит лизнуть мне руку. — А где ты была? Я как-то к вам заходила, а там девушка. Красивая такая, и в твоем банном халате. А я замесила тесто, а у меня мука закончилась, думаю — здрасьте вам, испекла пирожков... Сначала пошла к Марье Антоновне — ее нет, потом к Светке — та уже на работе. Ну, думаю, хоть бы ты была дома! Прихожу, а там она. Спрашиваю: “Лизу можно?” — “Нет”, — отвечает. — “Она уехала по делам и в ближайшее время ее не будет”. Твоя родственница, да?
— Любовница Шилова.
— Чего?! — хохочет Даша. — Смешно ты сказала. Любовница...
— Это правда, я не шучу.
Соседка смолкает и больше не говорит ни слова. Стоит и смотрит, как я открываю свой почтовый ящик. За мое отсутствие в нем накопилась целая пачка макулатуры. Чапик начинает жалобно скулить, ему не терпится на улицу. 
— А ты... вообще, как? — задает пространный вопрос Даша.
— Лучше всех.
— Ну ладно. Идем, Чапик.
Я перебираю почту. Три газеты, с десяток пестрых реклам, счета за газ, свет, воду, Интернет и желтый конверт без опознавательных знаков, всего одно размашистое слово — “Лизе”. Я не знаю, что в нем, но в груди начинает дрожать маленький испуганный кролик. “Лизе” — без фамилии и адреса. “Лизе...” Как будто в мире всего одна женщина с таким именем. Тот, кто написал это, сам пришел сюда, сосчитал пять коротких ступеней у входа и собственноручно положил конверт в ящик. Просто просунул в щель. Потом, наверное, постоял немного, думая, не провалится ли он мимо? И вышел в дождь. Это мог быть Шилов. Прощальное письмо неверного мужа. Что-то вроде эпитафии к нашему браку. “Я был счастлив с тобой, но все когда-нибудь заканчивается”. Могла быть и его любовница. “Ах, Лиза, мне ужасно жаль, что все получилось именно так...” Да нет же, нет, зачем я себя обманываю. Это от него. От него! Нужно только оторвать край, достать письмо и прочесть первые строки. 
Я захожу в квартиру, иду, ступая осторожно, как по минному полю. Беззвучно прикрываю за собой дверь. Спрашиваю на всякий случай: “Кто-нибудь есть?” Тишина. Желтый конверт медленно ложится на столик в прихожей. Пока он запечатан, можно думать о чем-нибудь другом. Умыться. Поставить чайник. Снять всю одежду и нырнуть в ванну. Провалиться в полудрему, пока вода не станет чуть прохладной. Потом выбраться из нее, промокнув себя нежным полотенцем. Надеть... Нет, только не банный халат! Пижаму. Она все там же — на второй полке сверху. Сложена по-моему, значит, ее не трогали. Пижама, плед, чай с малиновым вареньем и Кортасар. Страница двадцать семь, рассказ “Автобус”.
Но мысли упрямым бумерангом все время возвращаются к желтому конверту. Почему я так боюсь открыть его? Потому что мое хронически простуженное воображение уже успело написать несколько вариантов письма. От гневного обличения с градом проклятий до предсмертной записки. “Когда ты прочтешь эти строки, меня уже не будет в живых”. Жуть... Полчаса бестолковой борьбы с собой, и я выбираюсь из мягкого верблюжьего кокона, хватаю конверт и тут же возвращаюсь назад. Быстро отрываю его край, внутри — сложенный вдвое тетрадный лист. На нем несколько строчек.
“Привет, сбежавшая невеста! Сначала, прочитав твою записку, я решил найти тебя во что бы то ни стало. Найти, посмотреть в глаза и спросить: “Это правда? Ты на самом деле не любишь меня? И действительно хочешь, чтобы я исчез?” Но потом я подумал, что ничего в нашей жизни не происходит случайно. И расставания в том числе. Значит, тебе так лучше. Главное, чтобы ты была счастлива, и если это произойдет без меня, что ж... Я ухожу, но по-прежнему хочу быть с тобой. Ты мне нужна. Вместе с ребенком и ворохом глупых переживаний о будущем. Ты мне нужна любая. Всегда. Потому что это ты...”
Так началась самая длинная ночь в моей жизни. Сначала я плакала, уткнувшись носом в подушку, затем бесконечно долго набирала его номер, но получала один и тот же ответ: “Абонент находится в зоне недосягаемости”. Потом я настойчиво и безрезультатно пробовала уснуть, не тут-то было — глаза открывались сами собой. Я смотрела на часы каждые пять минут, и мне казалось, что они остановились. Несколько раз вставала проверить их, но часы шли. Беззвучно и невыносимо медленно. Я включала телевизор и тут же выключала его, пыталась читать, но буквы расплывались, и на их месте возникали выученные наизусть строчки письма. Я слышала его голос, видела его лицо. В какие-то мгновения мне казалось, что он совсем рядом — сидит на краю постели и смотрит на меня тихо и печально. Я вздрагивала от неожиданности, и сиюминутный зыбкий сон рассеивался. Наконец, запел будильник, я с облегчением встала и отправилась в душ.
Мой план был прост. Сначала еду в гостиницу и там узнаю его адрес. Затем — на вокзал. Покупаю билет на ближайший поезд и... Он ведь написал, что ждет меня. Всегда...

* * *
— А вы ему кто? — пристально вглядывается в мое лицо большая седая женщина в строгом костюме. На груди бейдж: “Антонина Тимофеевна Горюн, администратор”. 
— Я?
А действительно — кто я ему? Сказать “знакомая” — однозначно получить отказ, мало ли у человека знакомых. Подруга? Звучит старомодно и как-то по-военному. Любовница? Нет уж, увольте. Просто любимая женщина? Слишком лично.
— Я ему близкий человек.
— Настолько близкий, что он не оставил своего адреса?
Госпожа Горюн сканирует меня насмешливым взглядом.
— Так сложились обстоятельства, — говорю я. — Но мне очень, понимаете, очень нужно его найти.
— Знаете, барышня, что я вам скажу, — холодно обрывает меня она. — Полгода назад наша сотрудница уже дала неизвестному человеку адрес одного нашего постояльца. А потом его нашли мертвым в реке. Вот так-то.
— Я похожа на убийцу?
— Все убийцы выглядят как приличные люди. Или вы думаете, что они расхаживают по локоть в крови?
Бред какой-то. Особенно если учесть серьезность, с которой эта взрослая женщина произносит такую чушь.
— Антонина Тимофеевна, — говорю я мягко, как если бы общалась с психически больным человеком. — Я готова вам показать свой паспорт, дать какую угодно расписку и оставить в залог отпечатки пальцев. Я очень волнуюсь за Романа Игоревича, его телефон не отвечает.
— Его телефон у нас. Роман Игоревич забыл его в номере. Мы написали ему об этом, но он не откликнулся. 
— Так я могу отвезти ему телефон и передать лично в руки.
— Не положено. Нельзя. Противозаконно, — чеканит Антонина Тимофеевна. — Вдруг что — меня же судить будут.
— Пожалуйста, — предпринимаю я последнюю попытку, но госпожа администратор опускает нос в бумаги, начинает листать их, дав понять, что разговор окончен.
Я выхожу на улицу. Холодный порывистый ветер пытается пронизать меня насквозь, но я не чувствую холода. Мои щеки горят от негодования, но еще больше от провала. Всегда была уверена, что способна убедить кого угодно и в чем угодно, ведь я же актриса. Глупая самонадеянность. Остается одно — отправиться в университетский отдел кадров и там уговаривать очередную Антонину Тимофеевну. Но теперь нужно придумать что-нибудь более убедительное. Вот только что? Например, сказать, что я — Анна Ивановна Петрова, преподаватель такого же вуза, но в Хабаровске. Занимаюсь Серебряным веком и очень нуждаюсь в консультации Романа Игоревича.
Жаль, что не ношу очков, пригодились бы для солидности.
— Елизавета Андреевна? — с порога узнает меня симпатичная рыжеволосая барышня. 
— Да, — теряюсь я. — А мы разве знакомы?
— Нет, просто я вас видела раньше. Вы ведь жена Олега Шилова?
Вот тебе и Анна Ивановна. А может, такой поворот к лучшему?
— Это хорошо, что вы меня помните, — отвечаю с улыбкой. — Значит, я могу рассчитывать на вашу помощь. Мне нужен адрес научного консультанта моего мужа. Он из Харькова и...
— Адрес Романа Игоревича? А у нас его нет. Мне очень жаль, — разводит она своими пухленькими ручками. И тут же оживляется: — Подождите, а ваш муж... Он же ездил к нему!
— К кому?
— К Роману Игоревичу.
— Когда?
— Точно не скажу. Несколько дней назад. Да вы сами у него спросите.
— Спасибо.
Вот круг и замкнулся. Конечно, можно поехать и поискать Романа в университете, если, конечно, он не взял отпуск или не заболел. Это займет больше времени, но по-другому, видимо, никак. Главное, быстрее смыться отсюда. Ужасно запутанная система коридоров, прямо лабиринт какой-то.
— Лиза! — раздается за моей спиной знакомый голос.
Нет, только не это. Я останавливаюсь, но никак не могу заставить себя повернуться.
— Здравствуй, Лиза, — догоняет меня Шилов. — Что ты здесь делаешь?
— Зашла по делам.
— Понятно. Мы можем поговорить?
— О чем?

Он мнется, не зная, с чего начать. В конце концов, делает печальное лицо, опускает глаза, вздыхает.
— Я очень виноват перед тобой, Лиза. Очень.
— Хочешь получить прощение? Не вопрос. Я тебя прощаю. Все?
— Нет. Скажи, если бы можно было начать все сначала...
— Не стоит.
— Лиза, я только сейчас понял, как сильно ошибался. И потом, у нас будет ребенок. Мой ребенок.
— Заметь, не один. Кстати, как Маша?
— Она ушла. Я называл ее твоим именем. Нет, не специально, просто так получалось. Лиза, давай попробуем. Пожалуйста...
Я смотрю в его большие грустные глаза и ничего не чувствую. Вообще ничего. Как будто случайный человек в трамвае протягивает талон и говорит: “Пожалуйста”. Нет ни злорадства, ни триумфа, ни даже простого облегчения от того, что он все-таки раскаялся и сожалеет о содеянном. Нет ничего. Ничего, кроме желания спросить адрес Романа. И главное — ответ хочется получить как можно быстрее, без лишних эмоций, неуместных вопросов и глупых сцен. Как если бы тот самый человек из трамвая — случайный, погруженный в свои мысли, мимоходом подсказал нужную улицу, дом и пошел дальше...
— Почему ты молчишь? — напоминает Шилов о своем присутствии.
Я собираюсь с духом. Наверное, ему будет больно, но...
— Просто не знаю, что сказать. Наша семейная жизнь закончилась в тот день, когда я познакомилась с твоей любовницей. Вернее, узнала, что она действительно существует.
— Этого больше никогда не повторится! — обещает он, как школьник. — Что я должен сделать, чтобы ты поверила мне и простила?
— Ничего. Хотя... Есть две вещи. Первая — дай мне адрес Романа. И вторая — не будь дураком, верни Машу.
Шилов смотрит на меня не мигая, затем разворачивается и быстро идет прочь.

* * *
И все-таки мне удалось добыть адрес. Потому что нет ничего проще и надежнее правды.
Рослая дама из университетской канцелярии Романа тихо уточняет:
— Любимая женщина?
Я киваю. Она немного раздумывает, погружается в компьютер и уже через пару секунд распечатывает мне название улицы и номер дома.
А потом — железнодорожная касса, нервная очередь, еще одна бессонная ночь, поезд “Стрела”, шумная компания студентов, холодный вокзал, старый, дребезжащий на поворотах трамвай, булочная, дом с видом на парк, второй подъезд, третий этаж...
— А Ромы нет, — встречает меня хрупкая белокурая девушка. — Он уехал.
— Куда?
— Не знаю. Даже тетя Сима не в курсе.
— Тетя Сима?..
— Его мама.
— А вы...
— Алиса, его двоюродная сестра. Я тут за котом присматриваю, вот пришла покормить. А вас как зовут?
— Лиза.
— Так это вы?! — вспыхивает она и тут же смущается так, что я не успеваю понять, хорошо это или плохо.
— Мне тетя Сима про вас рассказывала. Она очень радовалась за Рому. Сказала, что давно не слышала у него такого счастливого голоса. А потом...
Она смолкает и, уставившись на меня, ждет объяснений. Но я не знаю, что говорить, поэтому просто спрашиваю:
— А может, кто-нибудь в курсе, где его теперь искать? Кто-то из самых близких. Есть такие?
— Есть. Вы.

* * *
Декабрь тянется вереницей пасмурных дней. Лишь изредка балует робким снегом. Я безучастно наблюдаю за предновогодней суетой, механически отмечая обновление витрин. Вся эта сверкающая суматоха кажется мне параллельной реальностью. Словно я — прозрачная и невесомая, брожу по чужому празднику, проникая сквозь людей и оставаясь незамеченной ими. Лишь мысли о ребенке возвращают меня на землю. По вечерам я пою ему нежные колыбельные и читаю сказки. Спрашиваю: “Тебе понравилось?” и он тихо стучит ножкой в ответ.
— Все, хватит киснуть! — врывается ко мне Нона. — Собирайся!
— Куда?
— В Крым!
— Ты с ума сошла? Зачем?!
— Встречать Новый год. Элька сняла под Ялтой домик на три дня. Место живописнейшее. Поедем все вчетвером. А что нам, красивым и свободным, еще делать? 
— Вы сумасшедшие...
Маленький домик у моря — моя заветная мечта. Хочу просыпаться под шум волн, вдыхать безумно вкусный соленый воздух, ходить по кромке воды, чувствуя каждый камешек под ногами, кормить чаек...
Дом, снятый Элькой, далек от совершенства. Он слишком эклектичный и от перебора старины напоминает музей, хотя нежный свет лампы под простеньким абажуром смягчает краски, примиряя громоздкий шкаф с узорной этажеркой.
Одиннадцать ноль-ноль. Мы сидим на широком, заваленном подушками диване, пьем вино и болтаем о несбывшихся мечтах. Элька всегда хотела мужа итальянца и троих детей. Чтобы они резвились в саду, а она бы, готовя пасту для своего Антонио или Марчелло, выглядывала из окна, и кричала: “Баста! Баста!” Думаю, последнее в этом списке было главным. Сонечкина заветная мечта умиляла простотой. Она хотела стать кошачьим доктором, поэтому все коты во дворе ее детства ходили с перевязанными лапами и вымазанными зеленкой мордами. Нона мечтала выучить двадцать два языка, совершить кругосветное путешествие и познакомиться с как можно большим количеством людей разных национальностей. А я...
— Можешь не говорить. Сказочный домик у моря, — опережает меня Элька. — Кстати, здесь в двух шагах есть такой. Хочешь посмотреть?
— Зачем? Он все равно чужой. И Новый год вот-вот наступит...
— Ничего, мы успеем. Тем более что его собираются продавать.
— Да ни к чему все это, — сопротивляюсь я. — У меня и денег таких нет.
Но всем приспичило прогуляться, поэтому мы одеваемся и дружно выходим на улицу. А там нас ждет настоящий сюрприз — голубой от ночного неба снег. И когда он успел выпасть?
— Смотри! — показывает куда-то в сторону Элька.
Я поворачиваюсь и вижу его — маленький сказочный домик. В это трудно поверить, но именно такой возникал в моих снах много раз. Мы подходим ближе. Ну точно... Резные ставни, из-под снежной шапки выглядывает рыжая черепица, и в окне теплым желтком горит свет. От такого необыкновенного совпадения захватывает дух. Могу поклясться, что знаю его внутри как свои пять пальцев.
— Зайдем? — подталкивает меня к дому Нона.
— Нет, конечно! Там у людей свой праздник, а тут мы...
— Ничего. Поздравим и потопаем к себе. Заодно посмотришь, как там внутри.
— Да никуда я не пойду. Это неприлично, — пытаюсь объяснить я, но подруги буквально подхватывают меня под руки и несут вперед.
— Должна хоть у кого-то из нас сбыться мечта, — смеется Элька.
И вот я уже оказываюсь за дверью, в темном коридоре. Пытаюсь выйти, но не тут-то было — они держат ее снаружи. Сумасшедшие, нашли повод для шуток. Я прислушиваюсь. В полной тишине где-то в комнате трещат поленья. Камин? Если это дом моей мечты, то он должен быть вон там, слева. А перед ним кресло-качалка с небрежно наброшенным клетчатым пледом. Я тихонечко вхожу в первую комнату... Так и есть — камин слева и кресло-качалка напротив, а в нем человек. Видна лишь голова, возвышающаяся над спинкой.
— Извините, — тихо произношу я. — Это глупое недоразумение...
Человек встает. Его силуэт в обрамлении огня кажется знакомым.
— Скоро мои сумасшедшие подруги отпустят дверь, и я тут же уйду...
— Зачем? Это твой дом.
— Роман?
Он выходит из полумрака и улыбается. А я начинаю плакать. Какая глупая реакция — рыдать, когда нужно радоваться...
— Ты вернулся... 
— Да. Можешь говорить что угодно, но теперь тебе от меня не избавиться...
— Ты вернулся, — тихо повторяю я. — Ты вернулся...
Поделись с подружками :