"Музы". Часть 2. Музы художников

Поделись с подружками :
Содержание:
"Царевна-Лебедь". Михаил Врубель2
"Жорж Санд". Эжен Делакруа3
Княжна Тараканова. Константин Флавицкий4
"Форнарина" Рафаэль Санти5
"Беата Беатрикс". Данте Габриэль Россетти6
"Портрет мадам Рекамье" Жак Луи Давид7
"Портрет Анны Павловой" . Савелий Сорин8
"Большая одалиска". Жан Огюст Доминик Энгр9
"Портрет Анны Ахматовой" Натан Альтман10
"Неизвестная". Иван Крамской11
"Портрет В.В.Римской_Корсаковой", Франц Ксавье Винтерхальтер12
                                                                    
Михаил ВРУБЕЛЬ Царевна-Лебедь. 1900 г. Государственная Третьяковская галерея Москва

Она не обладала внешностью роковой красавицы да, собственно, никогда и не стремилась к этому. А из состояния молчаливой задумчивости, в которое, по словам современников, обычно была погружена “принцесса Греза”, пробуждалась лишь во время музицирования. Однако каждому, кто поддавался магии ее божественного голоса, эта женщина казалась неземным существом, щедро расточающим то, что судьба заключила в ее имени, — Надежду.
В один из погожих зимних дней 1896 года в Панаевском театре в Петербурге, где давала спектакли организованная известным меценатом Саввой Мамонтовым Московская частная опера, шла репетиция. Исполнители, шлифуя мастерство, готовились к вечернему выступлению в опере-сказке “Гензель и Гретель”. Немногие зрители из числа сотрудников переговаривались вполголоса, не замечая происходящего на театральных подмостках. И лишь один человек в дорожном костюме пристально вглядывался в полумрак плохо освещенной сцены. Но вдруг шепот стих: в этот момент по залу разлились чарующие звуки, а из-за кулис едва различимым силуэтом, подобно сказочному видению, показалась она. Теперь внимание всех без исключения было 
приковано только к обладательнице волшебного голоса, а когда замер последний аккорд, зал огласился восторженным: “Браво, Наденька!”
Отныне она станет для него путеводной звездой! “На одной из репетиций, — вспоминала много лет спустя Надежда Забела, — я была поражена и даже несколько шокирована тем, что какой-то господин подбежал ко мне и, целуя мою руку, воскликнул: “Прелестный голос!” ...Он тогда еле мог разглядеть меня — на сцене было темно, но звук голоса ему понравился”. Этим человеком был художник Михаил Врубель, приехавший из Москвы для работы над декорациями к будущим постановкам.
И хотя он действительно не видел лика чудесной исполнительницы, уже первая встреча “при свете” рассеяла последние сомнения: она та, которую он искал всю жизнь. А несколько дней спустя Михаил сделал предложение, которое Надежда Ивановна, несмотря на двенадцатилетнюю разницу в возрасте и его явную неустроенность, без колебаний приняла. Врубель был бесконечно счастлив! Однако свадьбу решено было отложить до лета: художник работал над срочным заказом, а его нареченная готовилась к гастрольному туру по Швейцарии. Дописав панно и даже не потрудившись узнать об их судьбе, Михаил Врубель отправился к невесте: там, в Женеве, они и обвенчались. Швейцария, Италия, Греция... Медовый месяц оказался упоительно счастливым: “Вот уже четвертый день, что мы женаты, а мне кажется — очень давно, мы как-то удивительно сошлись с Михаилом Александровичем”, — записала тогда двадцативосьмилетняя певица. Он же полностью растворился в мыслях о ней: опьяненный чувством, болезненно самолюбивый Врубель не обращал внимания даже на то, что в артистических кругах его теперь называли не иначе, как “муж Забелы”. Впоследствии художник говорил ее 
М.Врубель. Автопортрет. 1905 г.
сестре, что, если бы Надя ему отказала, он бы покончил с собой. Теперь Михаил Александрович не пропускал ни одного спектакля, в котором пела супруга. Он стал самым страстным почитателем ее таланта, советчиком и даже стилистом. Надежда больше не нуждалась в услугах театральных художников — декорации к ее спектаклям, сценические наряды и грим он придумывал сам. “Мне пришлось петь Морскую Царевну около девяноста раз, и мой муж всегда присутствовал на спектаклях. Я даже как-то спросила его: “Неужели тебе не надоело?” — “Нет, — отвечал он, — я могу без конца слушать...”
Царевна Волхова в “Садко”, Снегурочка, Панночка в “Майской ночи”, Царевна-Лебедь в “Сказке о царе Салтане”... Николай Римский-Корсаков, вдохновленный переливающимся всеми красками колоратурным сопрано, создавал для нее лучшие партии. “Другие поют, как птицы, а Надя поет, как человек”, — с гордостью говорил Врубель. Все прочие исполнительницы вызывали у него лишь глухое раздражение. А своей “сиреневой музой”, как называл ее сам художник, он мог любоваться непрестанно, создавая на полотне все новые образы.
“Пробудилось расколдованное озеро, и я чувствую его дыхание, ожил трепетный тростник, завлекательно... поют белые лебеди... И какой облик! Возможно ли было, раз увидев это существо, не обольститься им на всю жизнь! Эти широко расставленные сказочные глаза, пленительно-женственная, зазывно-недоуменная улыбка, тонкое и гибкое тело и прекрасные длинные руки... В конце спектакля я неистовствовал у рампы, бешено аплодируя и вызывая артистку. Я готов был перепрыгнуть через оркестр, чтобы хоть на несколько шагов приблизиться к этому “чуду чудному, диву дивному”, — вторил восторженному супругу композитор Михаил Гнесин.
Не устоял перед силой ее обаяния и Александр Блок: говорят, картину “Царевна-Лебедь”, фотография которой всегда висела у него в кабинете, поэт особенно любил. И на бумагу ложилась его затейливая вязь:

Дали слепы, дни безгневны,
Сомкнуты уста.
В непробудном сне царевны,
Синева пуста...

А царевна жила в своем волшебном полусне, наслаждаясь музыкой и безграничным обожанием...

P.S. Возможно, любимая роль околдованной Коршуном Лебеди мистическим образом наложила отпечаток на всю последующую жизнь знаменитой четы. Через несколько лет после свадьбы у Врубеля возобновился дремавший недуг — безумие. И голос Демона в его душе постепенно вытеснил божественное пение возлюбленной. Она приняла удар и до последнего мгновения не теряла надежды. Пережить любимого супруга ей довелось всего лишь на три года. 20 июня 1913-го Петербург в последний раз аплодировал Надежде Забеле. Она скончалась в ночь после концерта. 

ЭЖЕН ДЕЛАКРУА Жорж Санд. 1834 г.

Современники считали ее непостоянной и бессердечной, обвиняя во всех мыслимых грехах и приписывая любовные романы со многими хоть сколько-нибудь известными людьми эпохи. Завистники называли эту женщину распущенной скандалисткой, не забывая уколоть уродливой внешностью. Армия почитателей мечтала сделать из нее свою богиню, воспевая неземную красоту, ум и обаяние кумира. Она же не теряла головы от свалившейся в одночасье славы и оставалась верна лишь себе.

Голос служителя правосудия звучал подчеркнуто строго, а в переполненном до отказа зале, казалось, все на мгновение замерли. Еще бы! Не каждый день бывает такое представление, как развод, да еще где — в добропорядочной Франции середины XIX века! 
— “Госпожа Дюдеван стала держаться, как мужчина, курить, ругаться, одеваться в мужское платье и потеряла всю прелесть женского пола...” Амандина-Люси-Аврора Дюпен, баронесса Дюдеван, согласны ли вы с претензиями вашего супруга, барона Казимира Дюдеван? 
Она лишь кротко кивнула в ответ: все необходимые слова (и не только) были сказаны, ведь недаром этот мучительный процесс длился уже целый год. Но игра, несомненно, стоила свеч: она добилась свободы от ненавистного супруга, и дети — дочь Соланж и сын Мориц, — несмотря на старания мужа, остались с ней. А все благодаря ее более чем близкой дружбе с адвокатом Луи Мишелем, который так красноречиво отстаивал права своей подзащитной!

...Аврора сидела, склонившись над листом бумаги, исписанным ее четким крупным почерком, будто пытаясь разглядеть в причудливом абрисе сюжет своего будущего произведения. Но, каким бы замысловатым он ни был, разве сможет выдумка сравниться с ее собственной жизнью? Она до мельчайших подробностей помнила, как завязался ее роман с писателем Жюлем Сандо (он был младше на семь лет), с которого, собственно, и началась ее литературная карьера. Вместе они сочинили “Розу и Бланш”, спрятавшись под именем Ж. Сандо. Роман имел успех, и о его таинственном создателе стали ходить разные слухи. Однако автором следующего, оказавшегося куда более успешным, была именно она. Чтобы подогреть интерес читателей, Аврора решила оставить прежнее имя, слегка подкорректировав его. Так появился Жорж Санд (в том, что писателем должен быть именно мужчина, она не сомневалась). Вскоре весь город только и говорил о восходящей звезде, теряясь в догадках: он это или все-таки она? Интерес поддерживали новые подробности и эпатажные выходки Санд. А время спустя на одном из вечеров неугомонная Аврора познакомилась с будущим автором “Кармен” — Мериме. 
Эжен Делакруа. Автопортрет. Около 1837 г. Лувр. Париж.
Правда, их отношения вскоре сошли на нет, а место Проспера в ее сердце занял Альфред де Мюссе. Этот союз вызвал очередную волну всенародного негодования. “И что она только себе позволяет, эта вольтерьянка! Презирает устои общества, меняет мужчин, как перчатки, а еще...” — все остальные подробности передавались исключительно шепотом и на ушко, потому что произнести вслух такое не могла ни одна уважающая себя особа. Однако Аврору досужие разговоры только развлекали: разве может что-нибудь в этом мире помешать ей, тем более если речь идет о любви? Разница в шесть лет (естественно, он был моложе) не остановила: белокурые юноши, пробуждающие материнские чувства, всегда были ее слабостью. Совместное постижение “науки страсти нежной” продолжалось два года и закончилось в Венеции, где у постели заболевшего Мюссе она обрела своего нового возлюбленного — врача Пьетро Паджелло... Он честно исполнял докторские обязанности, оставаясь в неведении относительно ее чувств, пока однажды вечером Аврора не вручила ему конверт с надписью “Глупышке Паджелло”. Вместо любовной записки, которую прозревший эскулап надеялся увидеть, он нашел... адресованные ему вопросы. Был среди них и такой: “Знаешь ли ты, что такое духовное желание, которое не может усыпить никакая ласка?” Что именно ответил Пьетро на послание, остается тайной, однако позже он писал, что в тот момент попал в силки прекрасной ведьмы. Могло ли быть иначе, ведь Аврора всегда добивалась того, чего хотела...

“Какая несимпатичная женщина эта Санд! И вообще, женщина ли она?” — говорил однажды своему знакомому польский композитор Фредерик Шопен, встретившись с ней на вечере у графини К. А вот Аврора была о новом знакомом иного мнения. “Какие смелые бархатные пальчики!” — искренне восхитилась она, ласково положив руку на его плечо, когда смолк последний звук вдохновенной импровизации. Прошло совсем немного времени, и он, подобно многим, стал ее “маленьким мальчиком”, с которым великовозрастной  возлюбленной угодно было провести последующие десять лет. Уверяют, что именно в эти годы он создал свои лучшие произведения, а она стала известна миру как автор “Консуэло”. Все отмечали, что трудно было найти пару более дисгармоничную внешне: изящный, болезненно-ранимый Фредерик и Аврора, дама довольно плотного телосложения, с “мрачным выражением лица”, как характеризовали ее очевидцы. Тем не менее он ревновал возлюбленную абсолютно ко всем. Исключением стал лишь один человек — художник Эжен Делакруа, который был вхож в дом на правах друга семьи. Он-то и написал один из многочисленных портретов оригиналки — пожалуй, самый романтичный. По крайней мере, благодаря ему можно точно понять, что Жорж Санд — женщина. Однако это не спасло Шопена от участи его предшественников, с которыми она обходилась по-мужски жестко и бескомпромиссно. Когда чувства исчерпали себя, Аврора воспользовалась своим неоспоримым правом и ушла, как делала это много раз до и после. 
“За зло, которое мне приписывают, отвечает Жорж Санд, а поскольку это мужчина, то и оценивать его надо соответственно. Что касается женщины, бедной Авроры, так она ни в чем не виновата — она умерла еще в самом начале”. Вероятно, ей стоит верить, тем более что на склоне лет неугомонная дама пришла к выводу: “Мои внуки — лучшая гигиена души и тела. С ними я не чувствую заката. Я опять Аврора!”
Константин Флавицкий Княжна Тараканова. 1864 г. Государственная Третьяковская галерея Москва 

Певица Франк, госпожа Тремуйль, Шель, Али-Эмете или просто Алина, Элеонора, принцесса Елизавета Владимирская и Азовская и, наконец, княжна Августа Тараканова... Как только ни называла себя эта женщина! И хотя ей не удалось взойти на российский престол (а именно такой была главная цель очаровательницы), в течение нескольких лет она виртуозно справлялась с ролью знатной дамы, шлифуя умение повелевать на своих знатных поклонниках.
...В этот день 1864 года в здании Петербургской Академии художеств не смолкали споры. Перед полотном, на котором застыла в трагической позе прекрасная женщина, собравшиеся с жаром обсуждали мастерство художника. “Друг мой, вы возродили классическое искусство! Наклон головы и черты лица княжны прямо заимствованы у античной скульптуры скорбящей Ниобы!” — восклицал один. “Да ведь это новое слово в исторической живописи!” — уверял другой. “А я бы на вашем месте все-таки прикрыл ей плечи”, — рассуждал третий. И хотя общий вердикт был вынесен в пользу молодого живописца Константина Флавицкого, а само творение имело огромный успех и в Петербурге, и в Москве, и даже на Всемирной выставке в Париже, приобрести картину для своей галереи решился лишь один человек — Павел Третьяков. Еще бы! Ведь многочисленные свидетели рассказывали, что сам император Александр II, посетивший однажды вернисаж, взглянув на полотно, поморщился и повелел в каталоге напротив  картины Флавицкого “Княжна Тараканова” сделать отметку: “Сюжет заимствован из романа, не имеющего никакой исторической истины”. Недовольство государя было вполне оправдано, ведь скандальный пассаж бросал тень на его венценосную прабабку — Екатерину Великую.
А началась эта история в 1745-м, когда у дочери Петра I Елизаветы и ее тайного супруга Алексея Разумовского родилась девочка, названная Августой. Ходили слухи, что в детстве она жила в семье сестры отца, госпожи Дараган, фамилия которой, якобы несколько видоизмененная, со временем и легла в основу ее собственной — Тараканова. Рассказывали, что когда девушке исполнилось шестнадцать, граф Разумовский отправил ее учиться за границу: ни о каком восшествии на престол речи не было. Шли годы. Скорее всего, Августа так и осталась бы обыкновенной европейской дамой со счастливой безмятежной судьбой, если бы в дело не вмешался случай...
...В то время, когда осенью 1773-го в России объявился “воскресший” император Петр III, на поверку оказавшийся Емельяном Пугачевым, по Европе стали распространяться слухи, что законная наследница, некая княжна Тараканова, также претендует на родительский трон. А этого Екатерина Великая, вот уже одиннадцать лет безраздельно правящая империей, терпеть не собиралась. Молва доносила, что прелестная, умная и на редкость образованная особа сумела завоевать доверие многих влиятельных мужей, расположения которой они наперебой добивались, бросая к очаровательным ножкам немалые состояния. Будто бы именно тогда Екатерина и отдала приказ графу Алексею Орлову доставить интриганку в 
Федор Бронников. Портрет художника К. Д. Флавицкого.
Петербург. Вероятно, это пикантное поручение не слишком обременило человека, которого по праву называли самым блестящим донжуаном России. И вскоре красавец стал частым гостем в итальянском доме княжны. Всякий раз она подолгу рассказывала Алексею Григорьевичу о своих надеждах и видах на будущее. Он лишь слушал и согласно кивал... Говорили даже, что отношения молодых людей очень быстро вышли за рамки деловых: плененный необычайной внешностью Августы Орлов даже сделал ей предложение. Она, конечно, не ответила отказом, и уже несколько дней спустя в качестве невесты отправилась на корабль, чтобы посмотреть каюту графа. Шаг оказался роковым: из каюты княжна вышла лишь в Петербурге и тут же была отправлена в Петропавловскую крепость. А 21 сентября 1777 года в городе произошло страшное наводнение, которое затопило всю территорию тюрьмы... В лучших традициях драматического жанра остается сказать только: “...скрыв под нахлынувшей волной высокородную пленницу” — и добавить несколько горьких слов о слепой воле случая... Если бы не одно “но”. Педантичные историки утверждают, что прекрасная “авантюрьера”, истинную личность которой так и не удалось установить, умерла от чахотки за два года до описанных событий при не менее драматичных обстоятельствах. Рассказывали, что в тюремной камере у нее родился сын, отцом которого якобы и был коварный граф Алексей Орлов. Однако на этом история опальной княжны не закончилась: ее меркантильная затея омрачила судьбу другой женщины, далекой от мыслей о царской короне. Известно, что настоящая дочь императрицы Елизаветы Петровны и графа Разумовского ровно на тридцать пять лет пережила свою менее именитую “тезку”. Четверть века она провела в московском Ивановском женском монастыре, помещенная туда насильно по высочайшему указу все той же Екатерины II под именем инокини Досифеи. Очевидцы говорили, что с годами в царственной монахине открылся пророческий дар: она не только предсказывала будущее другим, но и точно определила дату собственной смерти: 4 февраля 1810 года в возрасте шестидесяти четырех лет.

Рафаэль. Сикстинская Мадонна ок. 1513–1515 гг. Дрезденская картинная галерея

“Чистейшей прелести чистейший образец...” Пожалуй, именно эти слова Александра Пушкина более всего соответствуют облику рафаэлевских мадонн. А вот о том, кто вдохновил маэстро на создание этих шедевров, ученые мужи ломают головы уже полтысячелетия. Одни утверждают, что дамы, изображенные на его полотнах, — всего лишь плод творческого воображения, другие не сомневаются: все музы имели вполне осязаемые формы, которыми Рафаэль мог не только восхищаться, но и обладать.

Много дней трудился художник над оформлением главной галереи виллы Фарнезино: ее владелец, состоятельный римский банкир Агостино Чиги, славился изысканным вкусом. Узнав, что знаменитый Рафаэль Санти из Урбино только что завершил роспись папской резиденции, он решил не уступать наместнику Бога в роскоши убранства собственных апартаментов и пригласил мастера в свой дворец. Хозяин с удовольствием отмечал, что работа близится к концу: под умелой рукой, как по волшебству, оживали “Три грации”, “Галатея” — все, как задумано. Дело оставалось лишь за последним сюжетом — “Амур и Психея”. “Конечно, вдохновение — птица капризная, — рассуждал Чиги, — но нельзя же так слепо идти у него на поводу. Подумаешь — нет подходящей модели!” Тянулись дни, а Рафаэль по-прежнему сидел в задумчивости или бродил по чудесному парку, окружавшему здание. И вот однажды на берегу Тибра он встретил девушку. Возможно, коварный Амур первым отметил ее и поторопил события: посланная им стрела угодила прямо в сердце живописца. Рафаэль больше не сомневался: именно такой должна быть Психея! Звали красавицу Маргарита Лути, и она ничего не имела против того, чтобы стать натурщицей для красивого молодого художника. Тем более что он тут же преподнес ей драгоценное ожерелье. А когда девушка из скромности отказалась принять слишком дорогой подарок, предложил купить украшение за... десять поцелуев. Легенда гласит, будто против такого соблазна она не устояла. Теперь оставалось только добиться согласия ее отца и жениха. Звон золотых монет оказался более чем веским аргументом, и вскоре очаровательная дочь булочника Форнарина (в переводе с итальянского forno — означает “печь”), как окрестил ее Рафаэль, с любопытством рассматривала его эскизы. Банкир был счастлив: наконец-то удастся завершить фреску. Но с того момента, как юное создание поселилось в снятых для нее покоях недалеко от дворца, влюбленный художник все время проводил подле нее. Вероятно, так продолжалось бы еще долго, если бы отчаявшийся Чиги не предложил молодым людям перебраться на виллу Фарнезино. Приглашение было принято с восторгом. Правда, потом это дало повод для скабрезных сплетен, бросавших тень на репутацию семнадцатилетней Маргариты. Злые языки уверяли, будто девушка не отличалась строгостью нравов и в те дни, когда ее возлюбленный трудился над созданием очередного шедевра, не отказывала во внимании ни бывшему жениху, ни состоятельному хозяину. И только Санти не замечал ничего, кроме своей Форнарины. Именно поэтому, не раздумывая, принял заказ, который поступил из городка Пьяченца: написать алтарный образ для церкви монастыря Святого Сикста. Ведь теперь не требовались мучительные поиски той, которая поможет передать 
Рафаэль Санти. Автопортрет. 1506 г. Уффици, Флоренция.
на полотне черты Девы Марии: его мадонна более чем кто-либо соответствовала идеалу. Поддавшись чувствам, он забыл даже о помолвке с Марией, племянницей кардинала Биббиены. А на робкие просьбы друзей не растрачивать талант попусту решительно отвечал: “Творчество только выигрывает, когда художник любит или страстно любим”. Их опасения оказались оправданными: бессонные ночи и дни, проведенные в напряженной работе, не прошли бесследно. Здоровье его стремительно ухудшалось, а неправильное лечение окончательно истощило силы. Весь Рим молился о выздоровлении кумира, и даже Папа Лев Х послал ему свое благословение. Но все было напрасно: маэстро умер в Страстную пятницу, 6 апреля 1520 года, в день тридцатисемилетия, завещав любимой большую часть своего состояния. Эпитафия на его могиле в римском Пантеоне гласит: “Здесь покоится тот Рафаэль, при жизни которого великая природа боялась быть побежденной, а после его смерти боялась умереть”.

Прекрасная Форнарина до последнего мгновения оставалась рядом. И это, пожалуй, один из немногих достоверных фактов ее полной загадок жизни. Некоторые уверяют, что Маргарита Лути впоследствии стала самой дорогой куртизанкой Рима. По свидетельству других, она окончила свои дни в монастыре в слезах и молитвах, стараясь хоть немного приблизиться к тому идеальному образу, который разглядел в ней некогда влюбленный Рафаэль. Но главная тайна — ее ли облик запечатлен на бессмертном полотне? Или все-таки правы те, кто считает, будто женщин божественной красоты на Земле не бывает?..

Данте Габриэль Россетти Беата Беатрикс
Около 1863 г. 
Галерея Тейт Лондон

Современники уверяли, что эта молодая англичанка неплохо рисовала, писала стихи и обладала множеством других достоинств, но вовсе не была красавицей. Тем не менее именно в ней художники разглядели “венецианскую красоту”, перед которой преклонялись, возведя в культ божественной.

Вероятно, итальянец Россетти, поэт и ученый, никогда не предполагал, что однажды навсегда покинет любимую родину, к тому же в качестве политического эмигранта. Однако судьбе было угодно, чтобы он на долгие годы поселился на земле Шекспира. Правда, все свободное от преподавания итальянского в Королевском колледже Лондона время он посвящал не ему. Дело в том, что с юных лет единственной страстью литератора был Данте Алигьери, а настольной книгой — его “Божественная комедия”. За составлением комментариев к ней он проводил ночи напролет. Поэтому, когда 12 мая 1828 года в семье родился мальчик, выбор имени ни у кого не вызывал сомнений: конечно, Данте! Возможно, это и определило всю будущую жизнь Россетти-младшего: с детства он, как и трое других детей, благоговел перед именитым соотечественником. Прекрасное образование и природные таланты давали неограниченные возможности: юноша обожал живопись, поэзию и мечтал создать на культурной ниве нечто совершенно новое. К счастью, в своих стремлениях романтик не был одинок. Вскоре у него нашлись единомышленники, которые, объединившись под лозунгом “Искусство было чисто только до Рафаэля”, организовали братство прерафаэлитов, которое сразу назвали “возмутителями спокойствия английской живописи”. Но мнение обывателей не могло остановить Россетти. Казалось, он обрел все, к чему стремился. Не доставало Данте лишь той, чей облик озарял жизнь его кумира, — Беатриче. И она пришла. Звали девушку Элизабет Сиддал. В 1850 году никому не известную модистку привел к молодому человеку один из его знакомых. “Существо необычайной красоты, с поразительным сочетанием мягкости и гордости на лице...” — писал он с восторгом. С 
Данте Габриэль Россетти. Автопортрет. 1855 г.
этого момента Лиззи стала для него смыслом жизни. Сам Данте Габриэль Россетти не раз признавался в “безумной страсти”, называя подругу музой, вдохновлявшей его на творческие подвиги. Друзья-живописцы одобрили его выбор, и вскоре мисс Сиддал стала и их моделью. Иногда, правда, сеансы стоили ей здоровья. Например, позируя для картины Джона Миллеса в образе шекспировской Офелии, ей пришлось подолгу лежать в ванне с водой (по сюжету девушка утонула), что вызвало серьезную простуду. И хотя ее возлюбленный не требовал таких жертв, счастье оказалось недолговечным — двенадцать лет, пролетевшие как день. 
Исповедуя принципы свободы во всем, они решили узаконить свои отношения лишь в канун десятилетия знакомства — в 1860-м. Казалось, впереди их ждет долгая, полная невероятных событий жизнь. Ведь супругов объединяла не только страсть, которая лишь возрастала с годами, но и общие интересы. Возможно, судьба позавидовала их счастью, решив, что для двоих его отпущено слишком много. Потому что однажды утром Данте больше не увидел улыбки на лице своей Беатриче, как будто тень легендарной предшественницы роковым образом коснулась и ее. Оказалось, накануне Лиззи приняла слишком большую дозу опиума и ушла в царство сна навсегда. Потрясенный случившимся, Россетти в отчаянии похоронил вместе с ней единственный экземпляр написанных им стихотворений. Разве мог он допустить, чтобы творения пережили ту, которая некогда вдохнула в них жизнь? С тех пор Лаура, Франческа и Богоматерь на его полотнах уступили место мрачной Астарте — богине любви и смерти. А через год он написал портрет Элизабет, назвав его Beata Beatrix — “Благословенная Беатриче”, позаимствовав сюжет из “Новой жизни” Алигьери.

Музы, в сонете-брильянте 
Странную тайну отметьте,
Спойте мне песню о Данте 
И Габриэле Россетти.
                Николай Гумилев

Когда несколько лет спустя друзья узнали о погребенных им рукописях, то приложили немало усилий, чтобы убедить Данте извлечь стихи на свет Божий. Их труды оказались не напрасны: именно этот сборник прославил Россетти-поэта. Возможно, он и сам пожалел о своей поспешности, желая вернуть тот “Брачный сон”, чтобы вновь повторялась райская мука:

Ах поцелуй прервался, боль сладка.
Дождь перестал, и в сумраке слышны
Слабеющие трели тишины,
Утолена сердечная тоска.
Тела расстались, словно два цветка,
Повисшие по обе стороны
Надломленного стебля: всё нежны,
Просили губы губ издалека.

А может быть, прошлое — лишь наваждение, которое рассеется с первыми лучами солнца, и она когда-нибудь вернется? Или он, подобно другому Данте, встретится с любимой в божественном саду, чтобы больше никогда не расставаться? 
ЖАК ЛУИ ДАВИД Мадам Рекамье 1800 г. Лувр Париж

Жюли Аделаида Бернар не оставила после себя ни одного стихотворения, никогда не писала ни музыку, ни научные трактаты. И вообще, судя по всему, она не обладала никакими особыми талантами. Кроме одного — умения слушать. И в нем, по мнению современников, была непревзойденна. Вероятно, благодаря этому дару в ее доме на правах близких друзей собирались самые известные люди Франции: политики, литераторы, ученые. Многие из них тщетно пытались перейти в статус возлюбленных. Однако их ожидало решительное “нет”, сопровожденное обворожительной улыбкой самой женственной из женщин. Почему — скрыто завесой тайны, окутавшей жизнь прекрасной Жюли.

Твой пятнадцатый день рождения Жюльетта встретила, как всегда, в окружении многочисленных поклонников матери. Красавица-мама умела привлекать сердца и виртуозно управлять теми, кто не устоял перед ее чарами. Отец тоже присутствовал на вечерах, которые устраивала супруга, ничего не имея против знаков внимания восхищенных гостей в ее адрес. А Жюли беззаботно парила в пропитанной дорогими ароматами гостиной, все чаще задерживая на себе взгляды искушенных посетителей. “Из этой девочки будет толк!” — многозначительно кивали они ей вслед. Был среди них и Жак Рекамье, преуспевающий банкир. Он, как казалось Жюли, пользовался в их семье особым расположением. Однако юная леди никогда не придавала этому значения. Возможно, так продолжалось бы еще долго, если бы не случай...
В один прекрасный день 1793 года, проходя по дому, она услышала оживленные голоса матери и господина Рекамье. И хотя проникать в чужие тайны не входило в ее привычку, последние слова заставили ее остановиться, затаив дыхание:
— Но, Жак, — говорила срывающимся голосом мадам Бернар, — как можете вы просить руки Жюли?! Это бесчеловечно по отношению ко мне и... к ней! Ведь она — ваша дочь!
— Дорогая, вы просто ревнуете, — не уступал он. — Поймите, мы в опасности: конвент издал декрет о конфискации имущества. Ведь я желаю нашей милой девочке добра и только так смогу обеспечить ей безбедное существование: других наследников у меня нет. Супружеский долг? Мы обо всем расскажем Жюли: я буду любить ее... как отец!
Что ответила мать — Жюли не узнала: эта фраза стала последней, которую слышала девушка, теряя сознание.
...Жюли Рекамье сидела у окна прекрасного особняка на улице Мон-Блан, глядя, как суетится прислуга, заканчивая последние приготовления. Через несколько минут залы наполнит шум голосов, шорох изысканных нарядов и тот совершенно особый флер соблазна, который и создает атмосферу, влекущую, как бабочку к огню, тех, кто с завидным упорством стремится занять место у ее ног. Она же со всеми без исключения искренна, мила, очаровательна, притягательна и... недоступна! Зато как упоительны эти беседы и интеллектуальные диспуты, проникнутые нескрываемым обожанием и страстью к ней, готовой слушать бесконечно. Например, нового знакомого — физика Андре Мари Ампера, часами толкующего “о факте притяжения и отталкивания двух электрических токов без участия какого-либо магнита”. Однако гениальный ученый, просчитавший все до мелочей в области электродинамики, не знал одного: его теория абсолютно бесполезна, когда речь идет о собственном сыне. Ведь электрический ток его чувств возник именно благодаря магниту, которым стала для юного Жан-Жака Ампера сорокатрехлетняя мадам 
Жак Луи Давид. Автопортрет.
Рекамье. Говорили, что впечатление, произведенное этой дамой, оказалось настолько сильным, что Ампер-младший так никогда и не женился...
Если бы не природная скромность и нежелание ранить, прекрасная парижанка могла бы составить список покоренных ею, которого хватило бы на целую сотню красавиц! Будущий король Швеции Бернадот и прусский принц Август, писатели Проспер Мериме и Шарль Огюстен Сент-Бев, Оноре де Бальзак и Виктор Гюго, Альфред де Мюссе и Анри Стендаль, художники Жак Луи Давид и Эжен Делакруа гордились дружбой с Жюли Рекамье, называя умнейшей женщиной эпохи. А ее трогательные отношения с писательницей Жерменой де Сталь, растянувшиеся на двадцать лет, — еще одна тема для разговоров любителей пикантных историй. Но мадам Рекамье только таинственно улыбалась... Однако самый диковинный трофей в ее коллекции — Наполеон Бонапарт. Восхищенный красотой, наслышанный о ее незаурядном уме и обаянии, он предложил ей стать его фавориткой. И был с негодованием отвергнут! С этого момента началась война императора и миниатюрной женщины, чья власть оказалась сильнее... Для начала он запретил собрания в ее салоне, разорил ее мужа, выслал из страны ее подругу — мадам де Сталь, а когда и это не помогло, выдворил из города саму ослушницу. Но преданные поклонники последовали за ней в изгнание: вскоре все общество переместилось в провинцию, создав там... центр оппозиции власти Наполеона! 

Не устоял перед прекрасной дамой и придворный живописец императора Жак Луи Давид, просивший разрешения написать ее портрет. И она согласилась. Но сеансы показались Жюльетте слишком утомительными, а изображение — далеким от совершенства. Она обратилась к другому художнику — Франсуа Жерару. Говорят, узнав об этом, Давид сказал: “Мадам, у женщин свои капризы, у художников свои: я намерен оставить ваш портрет в том виде, в каком он находится теперь”. И слово свое сдержал.

Кто знает, за заслуги или в наказание, но судьба решила еще раз испытать чувства покорительницы мужских сердец. Жюли, которой исполнилось сорок, влюбилась — страстно и, как оказалось, навсегда. Ее избранником стал писатель Франсуа Рене де Шатобриан, прославившийся в литературных кругах не только своими романтическими героями, но и непростым нравом. Однако именно он удостоился слов, которые впервые слетели с уст стойкой Жюли, пережившей Шатобриана всего лишь на год. “Любовь для женщины — целая Вселенная... Смею надеяться, что я сотворила свою... вдохновенно и безупречно, и даже ты... в недосягаемой сейчас для меня высоте, всецело признаешь это, любовь моя”.
Савелий Сорин Портрет Анны Павловой 1922 г. Люксембургский музей

— Что здесь происходит? — удивленно спросил прохожий, глядя на многолюдную процессию, которая шла следом за ничем не примечательным экипажем. 
— Как, разве вы не знаете?! Там едет сама Анна Павлова! — услышал в ответ. 
Задавать вопрос о том, кто такая  Анна Павлова, считалось признаком невежества, потому что осенью 
1907 года в Стокгольме не было человека, хотя бы раз не побывавшего на выступлении балерины. А вопрос “Вы видели Павлову?” с некоторых пор звучал вместо приветствия.
Когда карета остановилась и из нее вышла миниатюрная женщина в элегантном наряде, все благоговейно расступились, но продолжали стоять, даже когда она скрылась за дверью отеля. Прошло немало времени, прежде чем на балконе одного из верхних этажей здания появилась та, ради которой они согласны были прождать всю ночь. В этот момент людское море взорвалось неистовыми аплодисментами. В тот же миг вниз полетели охапки цветов. “...Меня встретили целой бурей рукоплесканий и восторженных криков, почти ошеломивших меня после этого изумительного молчания. Я не знала, что делать. Потом сообразила — бросилась в комнату, притащила корзины, подаренные мне в этот вечер, и стала бросать в толпу цветы: розы, лилии, фиалки, сирень...” — вспоминала много лет спустя Павлова. А после того как она исполнила впервые танец “Лебедя”, который поразил элитного художника Савелия Сорина (еще бы: рисовал в основном придворную европейскую знать!), началось ее триумфальное шествие по миру. Одни искренне восхищались ее талантом, другие откровенно завидовали. Но все сочувственно кивали в сторону того, кто неотступной тенью следовал за ней, куда бы ни отправлялась прославленная танцовщица. И хотя барон Виктор Дандре не сетовал на тяготы семейной жизни, ни для кого не было секретом, что за очаровательной внешностью его милой Анечки скрывается далеко не ангельский характер.

Сама балерина любила рассказывать о том, как однажды в детстве перед Рождеством отправилась с мамой в Мариинский театр смотреть “Спящую красавицу”. Вероятно, принц, разбудивший царевну, незримо коснулся и ее, Аниной, души, пробудив страстное желание посвятить себя искусству танца. Ей казалось, что так будет всегда: батман, плие, аттитюд, па-де-бра. А все, что могло помешать занятиям любимым делом, вызывало раздражение. Скорее всего, она бы так никогда и не проснулась к земной жизни, очарованная, подобно принцессе Авроре, сказочным сном. Но судьба распорядилась по-своему.

В то время в высших кругах светского общества принято было покровительствовать “девочкам из балета”. Oказаться в роли пассии знатного 
Савелий Сорин. 
благодетеля мечтали многие. Но не Анна! Только сильное чувство может послужить оправданием тому, чтобы не проводить в танцклассе по шестнадцать часов в сутки, считала она. Однажды на вечере знакомый представил ей изысканно одетого мужчину. “Виктор Дандре, надворный советник в сенате, — отрекомендовал импозантного джентльмена и шепотом добавил: — Надеюсь, ты сумеешь ему понравиться, Анечка!” Однако девушке не пришлось прилагать усилий: симпатия оказалась взаимной. А вскоре известие о том, что скромница Аннушка теперь живет в шикарном особняке, где кроме роскошно обставленных комнат есть и отличный репетиционный зал, стало достоянием общественности. Только теперь Павлову это нисколько не смущало, ведь она полюбила, а это было главным оправданием перед собой. Пугало другое: Виктор не воспринимал отношения всерьез, а мириться с ролью содержанки было не в ее правилах. Поэтому девушка не преминула воспользоваться случаем, чтобы отправиться на зарубежные гастроли. Благо опыт совместной жизни ничуть не сказался на ее карьере: имя Анны Павловой служило залогом успеха в любой стране мира.

Прошел не один месяц с тех пор, как она путешествовала из страны в страну, уверенно пополняя список поклонников, чтобы заглушить в бесконечных выступлениях свою печаль. А из Петербурга стали доходить тревожные слухи, все чаще в них звучало имя Виктора Дандре. Наведя справки, она с ужасом поняла, что обожаемый ею человек находится... в долговой тюрьме, не имея денег, чтобы из нее выйти!
О том, как поступить, рассуждала не долго — решение родилось само собой. В тот же день она порвала контракт со знаменитым “Русским балетом” Сергея Дягилева, звездой которого была. Теперь единственным критерием выбора для нее стал размер гонорара. Даже близкие подруги недоумевали: “Подумать только! Аня танцует в варьете! Что делает с людьми жадность и тщеславие!”
Не знал о ее решении и Виктор. Зато когда надеяться, казалось, было уже не на что, дверь его сырой и плохо освещенной камеры со скрипом отворилась. На пороге стояла Анна. 

Трудно сказать, что именно послужило причиной тем разительным переменам, которые произошли вдруг в их  отношениях. Только с тех пор, как Виктор Дандре покинул Россию по подложному паспорту, все заметили, что в этом тандеме роли поменялись. А в балетной среде стали распространяться слухи об их тайном браке и о том, что Аня с некоторых пор превратилась в деспота, требуя неукоснительного выполнения любой своей прихоти. “Ах, милочка, да она просто мстит муженьку за прошлое! Я бы на ее месте поступила так же!” — рассуждали домохозяйки. “Что вы! Это слава вскружила ей голову! А посмотришь — ничего особенного”, — не соглашались завистницы. И только Виктор терпеливо сносил все капризы жены, объясняя себе и окружающим, что истинная причина — слишком напряженная работа. И что делать, если для Анны Павловой балет так и остался единственным богом, которому они теперь служили вместе.
Жан Огюст Доминик Энгр Большая одалискa 1814 г. Париж Лувр

Когда 25 августа 1819 года эта картина впервые появилась на знаменитой выставке Салона, во всем Париже не было человека, который остался бы к ней равнодушен. Восторженные зрители говорили о совершенстве форм красавицы, с упоением впитывая гремучую смесь экзотики и эротизма. Педантичные критики сердито заявляли: у “Одалиски” Энгра нет “ни костей, ни мускулов, ни крови, ни жизни”, упрекая автора в том, что в порыве творческого экстаза он добавил своей роскошной модели лишний позвонок. 

— Жан Огюст Доминик Энгр, вы согласны взять в жены мадемуазель Мадлен Шапель? 
— Мадемуазель Шапель, согласны... 
Луч солнца, пробившись сквозь украшенные витражами окна старинного храма, лег на лицо Мадлен. В этот момент Жану показалось, что она вся светится каким-то неземным светом, подобно ангелу, сошедшему с небес.
“Как она прекрасна!” — глядя  на невесту, подумал Энгр и, как бы отвечая собственным мыслям, громко произнес: “Боже, ведь я мог никогда не встретить ее!” Хотя у священника и гостей эта реплика вызвала недоумение, в его словах была доля истины.
Дело в том, что до тридцати трех лет сердце Жана было всецело отдано лишь двум божествам: искусству и... Рафаэлю. Он виртуозно играл на скрипке (его партнером по музицированию был сам Ференц Лист!), неплохо пел, мастерски писал портреты. И мечтал поселиться на родине своего кумира. Возможно, повинуясь замыслу судьбы, стремился туда, где должна была произойти главная в жизни встреча? Ведь именно в Риме молодой человек познакомился с красавицей Адель — и влюбился без памяти! К несчастью, дама уже была замужем, однако взялась устроить судьбу своего страстного поклонника. Как оказалось, во Франции, в городке Гере, жила ее кузина, с которой они будто бы были похожи как две капли воды! Трудно сказать, о чем подумал художник, услышав это неожиданное предложение, но вслух, вероятно, дал согласие взглянуть на “дубликат”, если уж “оригинал” оказался для него недоступен. Вскоре Энгр написал по адресу, старательно выведенному на благоухающем листке изящной ручкой. Всего несколько месяцев переписки, которая из любезной, но поверхностной превратилась в интимно-доверительную, потребовалось молодым людям, чтобы понять: им будет о чем рассказать друг другу...
Когда дверь экипажа, прибывшего в Рим из Гере, открылась и из него вышла женщина лет тридцати, Энгр понял, ради чего приехал в Вечный город. Мадлен полностью соответствовала тому идеалу, который рисовало его воображение! Миловидная, с мягким овалом лица и чудесными глазами! Была ли она так уж похожа на Адель? Теперь это не имело никакого значения: интуиция подсказывала обоим, что встретились они не случайно. Поэтому свадьба, последовавшая ровно через два месяца, оказалась вполне закономерным продолжением их виртуального романа.
Восхищаясь молодой женой, он тут же решил запечатлеть ее на картине “Рафаэль и Форнарина”, соединив на одном полотне образ любимого художника и черты обожаемой женщины. Конечно, по замыслу, знаменитая чета должна была отождествляться с ним и Мадлен. Мадам Энгр 
Жан Огюст Доминик Энгр. Автопортрет. 1835 г.
стала его вдохновительницей, музой, богиней. Теперь в каждой женщине он видел только ее. Возможно, именно поэтому, получив в 1813 году от сестры Наполеона, королевы Неаполя Каролины Мюрат, заказ написать картину в восточном стиле, он не устоял перед соблазном удивить публику роскошным ню. “Что может быть прекраснее обнаженного женского тела?” — будто бы воскликнул художник. Пожалуй, никогда он не работал с таким энтузиазмом! Безусловно, открыто изобразить супругу в таком пикантном виде Жан не решился. Хотя и поговаривали, будто однажды он все же написал весьма откровенный портрет Мадлен. Так что современники не без основания усматривали в гаремной красавице черты его благоверной. С тех пор эта тема стала для него излюбленной. “Все были обнаженными — такими, как их создал Бог. Но никаких непристойных жестов или поз: все было... благородно”, — комментировала одно из полотен писательница леди Монтегю. Правда, злые языки уверяли, что горячее чувство в душе маэстро вызывала не только жена. “Есть одна вещь, которой отмечен талант господина Энгра, — любовь к женщине, свободная от условностей и беспредельная...” — считали современники, не сомневаясь, что секрет притягательности его картин — именно в этом. Говорили даже, что пожилой Энгр, посещая балетные спектакли в “Гранд-Опера”, не мог бесстрастно смотреть на хорошеньких танцовщиц. Если кто-нибудь из них слишком распалял его воображение, он якобы выбегал из зала с криком: “Мадам Энгр, в карету!” и тут же отправлялся домой.
Тем не менее, когда в 1849-м Мадлен умерла, друзья художника всерьез опасались за его душевное состояние. “Все закончилось, — писал он. — Ее больше нет, нет моего дома, я надломлен. Все, что я могу, — это плакать от горя”. Недаром однажды Жан Огюст Доминик Энгр признался друзьям: “Я счастлив благодаря моей жене — лучшей среди женщин. Мой брак — моя единственная радость”. А ведь тридцать шесть лет назад, когда он впервые написал: “Здравствуйте, мадемуазель Мадлен...”, вряд ли кто-то мог предположить, что у этой истории окажется продолжение. Как знать, может быть, она и положила начало романам по переписке?

Натан Альтман 
Портрет поэтессы 
А. А. Ахматовой

1914 г. 
Государственный Русский музей Санкт-Петербург

На художественной выставке в Петербурге в 1915 году “Портрет поэтессы А. А. Ахматовой” стал сенсацией. Один из критиков восторженно писал: “Это не вещь, а веха в искусстве”. Правда, когда за год до того скромный питерский художник Натан Альтман предложил Анне запечатлеть ее на полотне, то, конечно, не догадывался, что не так давно она уже успела примерить на себя роль модели. 

Немолодая седовласая дама, сидя за столом у распахнутого окна, торопливо писала. На мгновение остановившись, рассеянно оглядела комнату: аскетическая обстановка — лишь диван в углу, кресло и несколько стульев да еще рисунок на стене, у изголовья. “Вас передать одной ломаной линией...” — сказала как-то Марина Цветаева. Сказала... А он взял и передал: замысловатый изгиб тела, наклон головы и пресловутая ахматовская челка — портрет готов! Сколько лет прошло с тех пор? Полвека! Менялись города, уходили близкие, предавали друзья, но странный подарок, преподнесенный ей нищим художником в те “баснословные года” их молодости, неизменно оставался с ней. Однажды кто-то посоветовал Анне Ахматовой составить завещание. “О каком наследстве можно говорить? Взять под мышку рисунок Моди и уйти”, — сказала она. “Анна Андреевна, расскажите о Модильяни...” — просили знакомые в надежде, что с ними уж она, наверное, будет откровенна. Но Ахматова лишь слово в слово повторяла то, о чем когда-то написала в своем очерке: “У него была голова Антиноя и глаза с золотыми искрами — он был совсем не похож ни на кого на свете. Голос его как-то навсегда остался в памяти... Модильяни любил ночами бродить по Парижу, и часто, заслышав его шаги в сонной тишине улицы, я подходила к окну и сквозь жалюзи следила за его тенью, медлившей под моими окнами”. И ни слова больше! Разочарованные гости расходились, теряясь в  догадках, но от этого тайна, которой была окружена давняя история, становилась еще более притягательной...
...Тот год для Ани Горенко с самого начала обещал стать исключительным: она наконец ответила согласием на предложение (едва ли не пятое по счету!) своего давнего поклонника — поэта Николая Гумилева. А 25 апреля они обвенчались в церкви Никольской Слободки, что на левом 
Автопортрет. 1926 год.
Автопортрет. 1926 год.
берегу Днепра, и сразу отправились в свадебное путешествие в Париж. Днем бродили по городу, вечер проводили на Монпарнасе. Так однажды они оказались в богемном парижском кафе “Ротонда”. Она сразу обратила внимание на красивого молодого человека в широкополой шляпе и красном шарфе. А он, будто привлеченный ее взглядом, тотчас выделил на фоне пестрой многоликой толпы элегантно одетую девушку. “Думаю, какой интересный еврей... А он думает, какая интересная француженка...” — вспоминала много лет спустя Ахматова. Это позже ее пафосно назовут златоустой Анной и русской Сапфо, а его — величайшим художником ХХ века. А тогда, в 1910-м, впервые встретились начинающая поэтесса Ахматова и никому не известный живописец, “бездомный бродяга” Модильяни. Он сделал шаг навстречу: “Мадам, можно мне нарисовать ваш портрет?” — спросил на ломаном французском. “Конечно. Когда-нибудь...” — возможно, ответила она: ведь рядом был муж. “В 1910 году я видела его чрезвычайно редко, всего несколько раз. Тем не менее он всю зиму писал мне...” — призналась однажды. А ровно через год, поставив молодого супруга перед фактом, своевольная жена снова отправилась в Париж “немного развеяться”. Она приехала в мае и поселилась в старинном доме на улице Бонапарта. Люксембургский сад, парк Бют-Шомон, Верлен, которого они читали в два голоса на чужом для обоих французском. Анна рассказывала, что пишет стихи, а он огорченно качал головой: ему никогда не прочесть их по-русски. Модильяни рисовал — он непременно должен создать ее портрет, — увлеченно повествуя о своей любимой Италии. И не уставал повторять, что прекрасно сложенные женщины, которых стоит лепить и писать, всегда кажутся неуклюжими в платьях... “Вы во мне, как наваждение”, — твердил Амедео, любуясь царственной фигурой подруги.

“Сочтенных дней осталось мало,
Уже не страшно ничего,
Но как забыть, что я слыхала
Биенье сердца твоего?” — 
эхом отзывалась она.

...Прощаясь на перроне парижского вокзала, она не требовала клятв: знала — это неизбежно, чувствовала — навсегда. С собой увозила воспоминания и папку его рисунков.
“Сколько же ваших портретов сделал тогда Модильяни?” — спрашивали ее много лет спустя. “Их было шестнадцать. Он просил, чтобы я их окантовала и повесила в моей комнате”, — говорила Анна Андреевна. “Где же остальные?” — не унимались любопытные. “Остальные выкурили солдаты в Царском Селе во время гражданской войны”, — уверяла поэтесса.
“Рукописи не горят”, — сказал однажды Михаил Булгаков. Рисунки, вероятно, тоже. Наверное, поэтому на одной из выставок работ Амедео Модильяни знатоки с удивлением рассматривали двенадцать изображений в стиле ню красивой молодой женщины с характерной ахматовской челкой.
Иван Крамской Неизвестная 1883 г. Государственная Третьяковская галерея Москва

За полвека, отпущенных судьбой, художник Иван Крамской создал сотни полотен, среди них немало портретов именитых современников. Но, пожалуй, самым узнаваемым стала “Неизвестная”, тайна которой второе столетие интригует созданными вокруг нее мифами и легендами. Одни находили в изысканной даме сходство с героиней Льва Толстого Анной Карениной, другие угадывали черты эпатажной Настасьи Филипповны Федора Достоевского, третьи не сомневались, что только благодаря ей Александр Блок написал романтичную “Незнакомку”. Но правда оказалась гораздо прозаичней...

Эта история началась в марте 1883 года, когда в “Биржевой газете” появилась заметка странного содержания: “Дама в коляске, в час прогулки по Невскому, от трех до пяти часов пополудни, в бархатном платье с мехом, с величавой смуглой красотой полуцыганского типа...” Таким образом ее автор, беллетрист Петр Боборыкин, сообщал горожанам о том, что в одном из художественных салонов Петербурга выставлена новая картина Ивана Крамского. Возможно, новость не вызвала бы никакого ажиотажа — художник пользовался славой человека достойного и не склонного к скандальным выходкам, однако по городу уже успел пройти слух, что самый известный московский коллекционер Павел Михайлович Третьяков, который не раз  заказывал Крамскому картины для своей галереи, от приобретения холста категорически отказался. Теряясь в догадках, завсегдатаи вернисажа выдвигали разные версии неожиданного отношения мецената к новоявленному шедевру, пока кто-то не припомнил, как однажды Третьяков признался, будто покупает для своей галереи “все ценное, что есть в русском искусстве, за исключением неприличного...”
— Нет, вы только посмотрите, какой шум подняли вокруг самой обычной картины! — возмущенно говорила подруге хорошенькая молодая дама. — Подумаешь, аристократка возвращается со светского раута!
— Что вы, mon ami! Рассказывают, модель — простолюдинка, которой посчастливилось выйти замуж за молодого графа Бестужева. Он-то ее и вышколил, и манерам обучил, но главное, как одел — по последней моде! Шутка ли: шляпка “Франциск” со страусовым пером, пальто покроя “Скобелев”, тонкие шведские перчатки. Ни я, ни вы, дорогая, никогда бы не позволили себе подобных изысков! — не соглашалась ее собеседница.
Иван Крамской. Автопортрет. 1867 г.
— Милочка, да выдумки все это, фантазия. Живописец сам признался, мол, привиделся ему портрет — он и нарисовал, — настаивала первая.
Примерно так, с восторгом и завистью, рассуждала женская часть публики, усматривая в высокомерной красавице опасную конкурентку. Вот только у мужчин ее элегантный наряд, который и вправду был писком моды начала восьмидесятых годов XIX века и стоил целое состояние, вызвал совсем другие эмоции...
Хотя пристрастные критики редко соглашаются с мнением коллег, на сей раз они были единодушны, а их вердикт взорвал салонную тишину волной негодования: Крамской изобразил “дорогую Камелию”, даму полусвета, demi-monde! “Эта вызывающе красивая женщина, окидывающая вас презрительно-чувственным взглядом из роскошной коляски, вся в дорогих мехах и бархате, разве это не одно из исчадий больших городов, которые выпускают на улицу женщин, презренных под их нарядами, купленными ценой женского целомудрия?” — писал ценитель живописи и хороший знакомый мастера Павел Ковалевский. И для этого были основания. Недаром много лет спустя сын Крамского Николай уверял, что романтический образ принадлежит одной из натурщиц, девушке с сомнительной репутацией, приглашенной артелью художников, в которой когда-то в молодости трудился его отец. Кто она, откуда? Пожелтевшая фотография из старого альбома сохранила лишь нечеткий контур лица, удивительно напоминающий портретную модель, да взгляд из-под опущенных ресниц — и ни строчки на память.
...Рассказывали, что на открытии вернисажа в далеком 1883-м друзья мастера, вдоволь налюбовавшись очаровательным личиком, решили во что бы то ни стало узнать имя прелестницы.
— Признайся, кто она? — спрашивали наперебой.
— Таинственная незнакомка, — отвечал Крамской.
— Не томи, открой — откуда явилась к нам эта королева? — не унимались они.
— Придумал, — невозмутимо говорил Иван Николаевич.
— Но ведь образец был? — упорствовали любопытные.
— Возможно...
А картина, поскитавшись по частным коллекциям и даже побывав за рубежом, в 1925 году все-таки оказалась в Третьяковке. Новые хозяева галереи, свободные от предрассудков советские искусствоведы, высоко оценили художественные достоинства “Неизвестной”, в отличие от основателя, Павла Третьякова, с легкостью простив маленький нравственный изъян ее прототипу. 

Франц Ксавье Винтерхальтер 
Портрет  В. Д. Римской-Корсаковой
1864 г. Музей Орсе Париж

Не так давно на одном из форумов, посвященных современному искусству, появилось необычное сообщение: “Я решил, 
что вас может заинтересовать мой сайт. Он посвящен женщине, которую я впервые увидел около десяти лет назад. Это мадам Римская-Корсакова, изображенная на двух портретах Франца Ксавье Винтерхальтера... Помогите мне узнать как можно больше о той, которая поразила мое воображение!” Что ж, возможно, в мистическом сюжете поэмы Алексея Константиновича Толстого “Портрет”, обыгранном авторами фильма “Формула любви”, есть доля правды. И романтики, способные влюбиться в прекрасный образ, запечатленный на полотне, живут не только в представлении писателя. Так или иначе, но чувства, которые сумела вызвать у нашего современника дама, жившая полтора столетия назад, несомненно заслуживают внимания. Итак...

Варвара Дмитриевна Мергасова не стремилась поразить собеседника глубокомысленными рассуждениями на темы науки или искусства. Она не отличалась выдающимися талантами и неординарными способностями: все это, не сомневалась юная прелестница, достояние тех, кто не может похвастаться ничем большим. Например, незаурядной внешностью. Вареньке же достаточно было войти в зал, изящно придерживая газовую шаль на обнаженных плечах, чтобы все без исключения взоры устремлялись к ней. Девушка с ранних лет привыкла к пристальному вниманию со стороны окружающих и купалась в лучах мужского восхищения, принимая восторги и обожание как дань своей божественной красоте. Соперницы же провожали завистливыми взглядами, ревниво шушукаясь за ее спиной. Не удивительно, что руки одной из самых богатых невест, принадлежавшей к тому же к старинной дворянской фамилии, добивались многие. Но выбор шестнадцатилетней Варвары остановился на статном молодом человеке, всеобщем любимце Николае Римском-Корсакове. В великосветских кругах все в один голос уверяли, что не было в Петербурге более красивой пары. Завсегдатаи балов, Варвара и Николай, не оставили равнодушным даже Льва Николаевича Толстого, который посвятил блестящей чете несколько страниц романа “Анна Каренина”. Под именами главного кавалера по бальной иерархии, знаменитого дирижера балов, церемониймейстера Егорушки Корсунского и его супруги, “до невозможного обнаженной красавицы Лиди”, знакомые без труда разглядели Римских-Корсаковых. “Рardon, mesdames, pardon, mesdames”, — приговаривал кавалер, со спокойной уверенностью лавируя между морем кружев, тюля и лент. А его дама, паря в танце, едва улыбалась, всем своим видом демонстрируя величавое превосходство. Ее высокомерие не оставалось не замеченным. Хотя, возможно, для этого у нее были основания. Недаром один из современников писал, что эта женщина “считалась не только петербургскою, но и европейскою красавицей. Блистая на заграничных водах, приморских купаньях, в Биаррице и Остенде, а также в Тюильри  в самый разгар безумной роскоши императрицы Евгении и блеска Наполеона III, Варвара Дмитриевна Римская-Корсакова делила свои успехи между петербургским светом и французским двором, где ее звали la Venus tartar, или “татарская Венера” — за темные, слегка раскосые с поволокой глаза.
Портрет Франца Ксавье Винтерхальтера работы неизвестного художника.
Вот только брачная идиллия длилась недолго: Николай оставил жену, предпочтя семейному благополучию ратную славу. Рассказывали, будто под Севастополем он показал чудеса доблести, получил два ордена за храбрость, а после войны перешел в гвардию в лейб-гусары, но вскоре умер.
Варвара, оставшись одна, поселилась в Ницце, на роскошной вилле, где и прожила до конца дней, не отказывая себе в маленьких радостях — посещении любимых великосветских собраний и веселых балов. Наверное, на одном из них и увидел ее художник Франц Ксавье Винтерхальтер — придворный портретист многих европейских монархов. 
Серьга-капелька в хорошеньком ушке, белая с голубыми лентами накидка, которая только создает иллюзию платья, изящный изгиб прекрасной руки, волна каштановых волос — портрет готов. Говорили, что живописец и сам не устоял перед чарами искусительницы. О чем думала она годы спустя, глядя на себя, тридцатилетнюю, оставаясь одна в изысканном будуаре своего маленького королевства? Об этом смогли узнать лишь те, кому посчастливилось прочесть главы из написанной Варварой Дмитриевной книги (может быть, она до сих пор хранится в одной из библиотек Франции?). Известно лишь, что мадам Корсакова всем своим портретам предпочитала именно этот. Потому, вероятно, и украсила им обложку своего творения, эпиграфом к которому стали слова: “Лишения и печали мне указали Бога, а счастье заставило познать Его”.
Поделись с подружками :