"Музы". Часть 4. Женский автопортрет в живописи

Поделись с подружками :
Содержание:
"Полтавская парижанка". Мария Башкирцева2
"Госпожа удача". Элизабет Луиза Виже-Лебрен3
"Текила Кало, или Мексиканская голубка". Фрида Кало4
"Жизнь как роман". Ангелика Кауфман5
"Запретная любовь". Зинаида Серебрякова 6
"Прекрасная интриганка". Аделаида Лабиль-Гийяр7
"Дворцовые тайны". Маргарита Жерар8
"Виртуальный роман". Берта Моризо9
"Легенда о Мариетте". Мариетта Робусти10
"Поймать грезу ". Татьяна Яблонская11
"Грудь королевы", Сара Гудридж12
"Полтавская парижанка". Мария Башкирцева
Хотя в истории живописи было немало женских имен, известно о них немного, потому что прославиться в мужской профессии оказалось под силу лишь единицам. Мы решили восстановить справедливость: о талантливейших художницах, живших в разные века и в разных странах, читайте в новой рубрике “Вернисаж”.

Мария Башкирцева. Автопортрет с палитрой. 1880 г. Частное собрание

Cюных лет она мечтала о славе художницы: написала полторы сотни полотен и множество рисунков. Но в памяти миллионов осталась как автор “Дневника Башкирцевой”, который был переведен на все европейские языки и в конце XIX века стал бестселлером.
“К чему лгать и рисоваться! Да, несомненно, что мое желание — остаться на земле во что бы то ни стало. Если я не умру молодой, я надеюсь остаться в памяти людей как великая художница, но если я умру молодой, я хотела бы издать свой дневник, который не может не быть интересным”, — этими словами начинается первая из тетрадей. За 12 лет, в течение которых она доверяла бумаге свои мысли и чувства, их накопилось целых сто пять. Там же она во всех подробностях рассказала свою автобиографию, с удовольствием отметив, что происходит из старого дворянского рода. Известно и то, что Мария Башкирцева появилась на свет в Гавронцах Полтавского уезда, откуда мать, разведясь с отцом, забрала в Харьков двухлетнюю Мусю, как называли ее в семье. Правда, в каком именно году — 1858-м или 1860-м — родилась Мария, сказать сложно: предполагают, что, издавая дневник, родные зачем-то подкорректировали дату. А в мае 1870-го навсегда увезли ее за границу: Вена, Баден-Баден, Ницца, Рим, Неаполь... Мама Муси была в восторге: упивалась новостями, прекрасными магазинами и театрами, сезонами роскоши и светской жизнью. Осень сменялась зимой, после весны приходило лето. Девочка тоже не оставалась в стороне. Полученные впечатления, мысли и чувства скрупулезно фиксировала. Однажды, сидя в номере отеля, она записала: “Я взялась за распределение часов своих учебных занятий: девять часов работы ежедневно. Мне тринадцать лет, если я буду терять время, то что же из меня выйдет?.. Так много дела в жизни, а жизнь так коротка!” 
Судьба наделила ее множеством талантов: с детства она владела несколькими иностранными языками, играла на арфе, гитаре, мандолине, рояле, великолепно пела. “Сегодня профессор Фачио заставил меня пропеть все ноты: у меня три октавы без двух нот. Он был изумлен. Что до меня — я просто не чувствую себя от радости. Мой голос — мое сокровище! Я мечтаю выступить со славой на сцене”, — отмечала она.

Ей даровал Бог слишком много!
И слишком мало — отпустил.
О, звездная ее дорога!
Лишь на холсты хватило сил...
                           Марина Цветаева

В 1877-м семья обосновалась в Париже, и девочка решила серьезно заняться живописью. Успехи, которые делала новая ученица известной французской Академии Жюлиана, поражали преподавателей. “Я так жажду чести увидеть одну из моих картин выставленной! А если выставят, то люди непременно будут смеяться надо мною, женское творчество, мол, несерьезное дело”, — сетовала юная художница осенью 1877 года. В 1879-м Башкирцева получила золотую медаль на конкурсе ученических работ — и осуществила мечту: ее картины начали регулярно появляться на вернисажах, где встречали лестные отзывы. К слову, курс, рассчитанный на семь лет, она блестяще окончила всего за год, так же, как шесть лет назад прошла лицейский — всего за 5 месяцев. Но слава, о которой так мечтала честолюбивая девушка, не приходила. Она видела причину в том, что отношение общества к дамскому творчеству было предвзятым. “Бедные женщины! Столько усилий, столько жара требуется, чтобы они учились тому, чему учатся все студенты естественных факультетов, в большинстве своем мужчины”, — сокрушалась Мария, но продолжала трудиться. И вести дневник. Между прочим, появились там и такие строки: “Быть знаменитой, известной! От этого все будет зависеть... Нет, рассчитывать на встречу какого-нибудь идеального существа, которое уважало, любило бы меня и в то же время представляло хорошую партию, — невозможно. Знаменитые женщины пугают людей обыкновенных, а гении редки”. Тем не менее немало страниц там посвящено сердечным переживаниям, что в будущем дало журналистам популярной во Франции газеты Le Figaro написать: “Она собиралась выйти замуж, но жених ее исчез. Вследствие его исчезновения она с глубоко раненой душой постаралась прославиться своим талантом”.

К 1884 году о Марии знал весь Париж. А известный критик Франсуа Коппе написал: “Я видел ее только раз в течение одного часа — и никогда не забуду. Двадцатитрехлетняя, она казалась несравненно моложе. Почти маленького роста, пропорционально сложенная, с прекрасными чертами кругловатого лица, со светло-белокурыми волосами, будто сжигаемыми мыслью глазами, горевшими желанием все видеть и все знать, Башкирцева с первого взгляда производила так редко испытываемое впечатление: сочетание твердой воли с мягкостью и энергии с обаятельной наружностью”. Увы, он понимал, что дни этой удивительной девушки сочтены: несколько лет назад медики поставили ей неутешительный диагноз — туберкулез, из-за которого она сначала потеряла голос, а потом и слух. С детской мечтой об оперной сцене пришлось расстаться еще тогда, теперь ей с трудом давались сеансы рисования — силы таяли с каждым днем, и лучшие врачи, на которых мать не жалела денег, оказались бессильны. Но Башкирцеву волновало другое: известие о том, что у ее любимого учителя живописи Жюля Бастьен-Лепажа обнаружили рак. Превозмогая боль, он регулярно навещал свою ученицу. “Несмотря на прекрасную погоду, Бастьен-Лепаж вместо того чтобы отправиться в лес, приходит ко мне. Он почти не может ходить: брат поддерживает его под руки, почти несет его. Я укутана массой кружев, плюша. Все это белое, только разных оттенков. У Бастьен-Лепажа глаза расширяются от удовольствия: “О, если бы я мог писать!” А я?..” — записала она 20 октября 1884 года. А 31-го ее не стало. 

“Дневник Башкирцевой” впервые был опубликован в 1887 году во Франции и вызвал настоящую сенсацию. В 1908 году мать передала большую коллекцию работ Марии (рисунки, эскизы, полотна, пастели, скульптурные этюды) в Санкт-Петербург, в музей Александра III (теперь — Государственный Русский музей). Оттуда многие из них попали в Украину, где погибли во время войны. Сохранилось лишь небольшое количество полотен, в числе которых — ее автопортрет.

Писатель Ги де Мопассан, с которым Мария переписывалась весной 1884-го, сказал: “Это была единственная роза в моей жизни, чей путь я усыпал бы розами, зная, что он будет так ярок и так короток!”
"Госпожа удача". Элизабет Луиза Виже-Лебрен
Европейские монархи заказывали ей парадные портреты: иметь творение художницы в коллекции было престижно. За это ее ненавидели конкуренты, которые не могли простить талант, успех и благосклонность Фортуны.

Не менее многочисленные друзья и поклонники называли Элизабет “художником красоты и ее воплощением”: девушка, которая появилась на свет в Париже в апреле 1755 года, и правда с юных лет отличалась незаурядными дарованиями и прелестной внешностью. Ее отец, месье Виже, был никому не известным художником. Вероятно, в юности он тоже мечтал о карьере придворного художника, но со временем смирился с участью и вел тихую, размеренную жизнь. Когда его маленькая дочь начала проявлять способности в живописи, он решил во что бы то ни стало развить ее талант. Но сначала подросшую Мари Элизабет отправили в монастырскую школу — получить общее образование. Говорят, учителя жаловались на то, что на уроках истории и грамматики вместо дат и правил она рисовала в тетрадках профили соучениц. Разглядывая их, отец приходил в восторг и не сомневался, что его девочка станет знаменитой. Увы, узнать об этом ему не довелось: Виже умер, когда Элизабет была еще подростком. Но любовь к искусству привить успел — она не представляла своей жизни без красок и холстов. И каждую свободную минуту проводила дома за мольбертом или в мастерской именитых художников, с которыми ее познакомили друзья отца. Жан Батист Грез, Клод Жозеф Верне и другие с удовольствием делились с юной особой своими знаниями, а она успешно их применяла, рисуя портреты на заказ. И все же имя Виже, скорее всего, так бы и осталось в числе немногих женщин-художниц, если бы не случай.

Некоторые источники утверждают, что мать Элизабет недолго горевала после смерти мужа и снова вышла замуж — за ювелира, услугами которого пользовался королевский двор. Ходили слухи, будто отчим оказался неравнодушен к прелестной девушке. Мать, от греха подальше, решила сосватать и ее: жениха подыскала сама. Как отнеслась к ее решению дочь, не уточняют. Тем не менее свадьба с Жаном Батистом Пьером Лебреном состоялась. Однако кроме фамилии в жизни новоиспеченной жены ничего не изменилось: она стала именоваться Виже-Лебрен, но продолжала трудиться над портретами, не покладая рук. Ведь выяснилось, что дела “обеспеченного” торговца картинами шли плохо, и забота о содержании семьи легла на нее. Тем не менее предполагают, что именно благодаря связям супруга она впервые оказалась в Версале, где и произошла первая встреча с Марией-Антуанеттой. Королева была наслышана о художнице, рисовавшей портреты французской знати, и однажды решила позировать ей сама. Результат так понравился даме, что за первым последовал второй заказ, а после еще и еще. Королеву привлекала не только качественная работа: Виже-Лебрен оказалась великолепным стилистом: наряды и ракурсы, которые она подбирала для модели, были беспроигрышными. Но Элизабет обладала еще одним важным талантом — была прекрасной собеседницей и хорошей советчицей. К тому же женщины выяснили, что родились в один год — с разницей в несколько месяцев, их вкусы во многом совпадали, а тем для разговоров хватало не на один многочасовой сеанс. Вскоре Мария-Антуанетта убедилась: ее портретистка — прекрасная хранительница тайн. И, возможно, доверяла ей немало секретов. Дружба с королевой, которую ненавидела Франция, сослужила для Виже-Лебрен плохую службу. Несмотря на выдающиеся способности, ее не сразу приняли в число членов Королевской академии живописи и скульптуры. К тому же по городу ходили слухи о невероятных суммах, которые якобы выделяет ее “подруга” на знаменитые “греческие вечера”, устраиваемые Элизабет для друзей, как дань увлечению античной культурой. Завистники распускали слухи о ее любовных похождениях, а однажды наняли добровольцев, чтобы те забросали нечистотами новый дом художницы.

Потому, когда грянула Французская революция, Элизабет решила покинуть страну — бежала прочь от разъяренной толпы. К тому времени у нее родилась дочь, и рисковать жизнью ребенка она не могла. Покидая Францию, женщина вряд ли думала, что вынужденная эмиграция растянется почти на двенадцать лет. Слава о ее мастерстве распространилась по всей Европе — во многом благодаря стараниям друзей, уже успевших обосноваться в европейских столицах. Голландия, Англия, Италия, Швейцария — где только ни побывала она за эти годы! И везде оставила портреты монарших особ. Есть немало ее полотен и в коллекции петербургского Эрмитажа, ведь в России Виже-Лебрен провела целых шесть лет. И стала настолько популярна, что даже Александр Пушкин упомянул о ней в своей “Пиковой даме”: “На стене висели два портрета, писанные в Париже М-e Lebrun”. Она была принята при дворе Екатериной II, обласкана вниманием знати. Но именно в этой стране произошло событие, заставившее ее страдать.

Погруженная в работу, дабы обеспечить себя и дочь, она проглядела момент, когда подросшая Жанна Луиза Жули... влюбилась. На беду обеих, ее избранник не понравился Элизабет, сетовавшей впоследствии на старую экономку, которая давала читать девочке романы без ее ведома. “Нежные манеры, грустные глаза, и даже его бледное лицо казалось интересным и романтическим, что и соблазнило мою Жули”, — вспоминала она много лет спустя. Увы, больше, по мнению Элизабет, Гаэтан Бернар Нигрис не мог похвастаться ничем — ни хорошей должности, ни солидного состояния у него не было. “Он всего лишь секретарь директора Российских императорских театров! Я навела справки. Одни сказали мне о нем хорошие вещи, другие — плохие”, — сокрушалась она. Уговоры не помогли: Жули предпочла любовь Нигриса расположению матери. В знак протеста Виже-Лебрен уехала из страны. Однако сначала пышно и по всем русско-французским правилам организовала свадьбу. “Дочери моей я подарила красивый наряд, украшения, среди прочих браслет, где в обрамлении алмазов был портрет ее отца. Дала приданое благодаря портретам, которые я сделала в Санкт-Петербурге”, — отчитывалась она в “Воспоминаниях о моей жизни”. Можно предположить, что приданое у Жули получилось немаленьким: говорили, будто каждый портрет кисти ее мамы стоил около четырех тысяч рублей — целое состояние. А таких полотен за шесть российских лет она написала не меньше пятидесяти. Была ли счастлива в браке Жули Нигрис, трудно сказать. Но известно, что она, заболев, умерла молодой. И что Виже-Лебрен невероятно тяжело пережила ее уход. “Я потеряла первым Лебрена. Очень долгое время у меня не было каких-либо отношений с ним, и все же я болезненно восприняла его смерть. Но это горе не сравнить с той жестокой болью”, — писала она.

Вернувшись во Францию, Виже-Лебрен продолжала писать, ведь только в искусстве видела смысл жизни. Недаром лишь на склоне лет, отойдя от дел, заметила: “Все, что я пережила, убеждает меня в том, что мое единственное счастье заключено в живописи”. 

"Текила Кало, или Мексиканская голубка". Фрида Кало
Она любила эпатировать публику скандальными выходками, экстравагантными нарядами, шокирующими своей откровенностью сюжетами картин. Но немногие знали, что за внешней бравадой Фриды Кало скрывался смех сквозь слезы.

Фрида Кало. Автопортрет в бархатном платье 1926 г. Коллекция Алехандро Гомес Ариес, Мехико

Вначале тридцатых годов ХХ века богемный салон в Мехико, хозяйкой которого была молодая жена самого известного мексиканца Диего Риверы, знали все. Прохаживаясь по комнатам особняка, в котором поселилась чета Ривера, гости восхищались картинами Диего, спорили о стилях и современных тенденциях в живописи и с интересом наблюдали за молодой женой хозяина дома. Грубоватая внешность, оттененная индейскими платьями и украшениями, излучала странное обаяние, не поддаться которому было невозможно. “А еще она неплохо рисует. Своеобразный стиль... В нем слышны отголоски культуры доколумбовой Америки, — делились впечатлениями посетители, возвращаясь домой. — Но наряды странные, и прихрамывает немного. Как, вы не знаете почему?” — непременно говорил кто-нибудь из них. Далее следовал рассказ о том, как юная Фрида, студентка-медик “Препаратории” — Национальной подготовительной школы, одной из лучших в Мексике, — 17 сентября 1925 года попала в аварию: автобус, в котором ехала восемнадцатилетняя девушка, столкнулся с трамваем. В результате — тройной перелом позвоночника, ключицы, ребер, таза, костей ног; живот, пронзенный металлическим перилом. Год она была прикована к кровати, перенесла десятки операций и... начала рисовать. Считается, что именно тогда Кало впервые попросила отца принести ей краски и кисти. Он соорудил для Фриды специальный подрамник, позволявший писать лежа, а над кроватью прикрепил большое зеркало, чтобы она могла видеть себя: так автопортрет стал ее дебютом в живописи (с годами она написала их более полусотни). Потом Фрида разрисовала цветами и узорами сковывающий тело гипсовый корсет.

Я пишу себя, потому что много времени провожу в одиночестве и потому, что являюсь той темой, которую знаю лучше всего.
Фрида Кало

Хотя история с аварией была резонансной, к 1929-му в городе о ней забыли. А о самой Фриде тогда еще вообще никто ничего не знал. Вероятно, потому слух о предстоящей свадьбе знаменитого на всю Мексику (и не только!) художника Диего Риверы и юной дочери фотографа Гильермо Кало в тот солнечный день обсуждали даже в самых отдаленных уголках Мехико. “Кто она такая и что в ней нашел наш Диего?” — спрашивали друг у друга жители мексиканской столицы. Вопрос вполне объясним: ведь в качестве “приданого” у невесты были лишь молодость и весьма своеобразная красота. А еще — поврежденная полиомиелитом нога и искалеченное тело. Об этом своего будущего зятя, который был немногим младше самого Гильермо, папа девушки предупредил сразу. Но Диего этот факт ничуть не смутил. Как саму Фриду — то обстоятельство, что Ривера был старше ее на двадцать один год (ему исполнилось сорок три), “габаритнее” на сто килограммов, выше на две головы, носил прозвище “принц-жаба” и “людоед” за непривлекательную внешность, но при этом слыл отчаянным ловеласом. Родственники Фриды тут же окрестили их союз “браком слона и голубки”.

“В моей жизни было две аварии: одна — когда автобус врезался в трамвай, другая — это Диего”, — напишет Фрида в своем знаменитом дневнике через годы. И не случайно: об их долгой и бурной совместной жизни вскоре стали слагать легенды. Говорили, что первый скандал, свидетелями которого оказались все приглашенные, разразился во время свадебной церемонии, когда хвативший лишнего Ривера начал стрелять из пистолета, а рассерженная Фрида ушла ночевать в дом отца. Диего стоило труда вымолить прощение у своенравной жены и убедить ее вернуться. Увы, ссоры и примирения в их семье впоследствии стали недоброй традицией: следуя принципу “ни с тобой, ни без тебя”, они просто не могли иначе. Свадьба не помешала Диего заводить романы и ни в чем не отказывать поклонницам. Скрывать от жены увлечения он тоже не собирался: между ними не должно быть тайн. Несколько лет спустя, практически на глазах у Фриды, он изменил ей с ее младшей сестрой Кристиной. Свою боль женщина доверила картине, которую назвали самой трагичной в ее творчестве: распластанное обнаженное женское тело иссечено кровавыми ранами, рядом с ножом в руке равнодушно стоит тот, кто их нанес. “Всего-то несколько царапин!” — назвала полотно Кало. “Мы были женаты тринадцать лет и всегда друг друга любили. Фрида даже научилась принимать мою неверность, но не могла понять, почему я выбираю женщин, которые меня недостойны, или тех, которые уступают ей... Она думала, что я был порочной жертвой собственных желаний. Но это ложь во спасение полагать, будто развод прекратит страдания Фриды”, — рассуждал Диего Ривера после того, как они расстались. Это произошло в 1939-м. Но год спустя поженились снова.

К тому моменту имя Фриды Кало в художественных кругах было у всех на устах: ее своеобразный стиль характеризовали как наивное искусство или фолк-арт. Сам Ривера научился гордиться тем, что именно он открыл миру Фриду-художницу (на заре их знакомства девушка показала ему первые работы). И даже Пабло Пикассо однажды заметил: “Ни ты, дорогой Диего, ни я не умеем рисовать лица так, как Фрида”. Во время вернисажа в Париже одна из ее картин была приобретена Лувром. Когда весной 1953 года выставка работ Фриды Кало проходила в Мехико, состояние художницы было настолько тяжелым, что врачи запретили ей вставать, в выставочный зал ее внесли... на кровати.

А в июле 1954-го ее не стало. “Я ухожу с радостью. И надеюсь не вернуться”, — записала Фрида в дневнике. Говорят, на одной из последних его страниц Диего нашел стихотворение — сухой концентрат жизни и заклинание против боли: “Я многое смогла/ Я смогу ходить/ Я смогу рисовать/ Я люблю Диего больше, чем люблю себя/ Воля моя велика/ Воля моя жива”.

В конце ХХ века начался настоящий бум под названием “фридомания”: модные дизайнеры, вдохновившись стилем мадам Риверы, создавали платья и духи, а родственники занялись производством ее любимого напитка — текилы, получившей название “Кало”. Фриде бы это понравилось...
"Жизнь как роман". Ангелика Кауфман
Ангелику Кауфман считали одной из самых образованных и одаренных женщин Европы XVIII века: она владела несколькими языками, увлекалась поэзией и музыкой, была искуснейшей портретисткой. Однако прославилась не только талантами: интерес к ее персоне подогревался слухами о романтических перипетиях.

Ангелика Кауфман “Автопортрет” 1770–1775 гг. Национальная портретная галерея, Лондон

В день 22 июля 1766 года Ангелика по приглашению английского посла и его супруги прибыла в Лондон, и это событие было на устах у всех ценителей живописи. Еще бы! Ведь столицу Британской империи посетила знаменитая художница, к двадцати пяти годам успевшая прославиться благодаря своим работам сразу в нескольких европейских странах, заодно стать любимой портретисткой монарших особ. А 10 февраля 1768‑го о симпатичной иностранке узнали те, кто равнодушен к живописи, но падок на сенсации. В этот день было объявлено о ее официальном разводе с графом Хорном, и подробности этой невероятной истории в духе дамских романов с удовольствием обсуждал весь город. Пересказывая хитросплетения запутанной love story, мещанки из беднейших кварталов столицы и дамы из роскошных особняков добавляли массу “интригующих” подробностей. Так что впоследствии очень непросто было понять, где правда в жизни этой удивительной женщины, а где вымысел. Но особо дотошным кое-что узнать все же удалось.

У нее огромный и для женщины невероятный талант.
                                                           Иоганн Вольфганг фон Гете

Они-то и поведали, что все началось 30 октября 1741 года в швейцарском городке Кур, когда в семье небогатого художника Иоганна Иосифа Кауфмана родилась дочь. Одиннадцать месяцев спустя Кауфманы перебрались в итальянский Комо: страсть отца Ангелики к перемене мест была поразительной. С тех пор они еще не раз меняли страны и города. Неизменным оставалось лишь одно: как только Иоганн обнаружил у шестилетней Ангелики склонность к рисованию, не было дня, который бы малышка не провела за мольбертом. Благодаря чему к двенадцати годам демонстрировала настолько выдающиеся способности, что получила свой первый “взрослый” заказ. А в те часы, когда строгий отец позволял ей немного отдохнуть от изображения прекрасного, навещала состоятельных сограждан, предлагая им приобрести одну из своих работ. Как правило, ее хорошенькое личико оказывалось лучшим рекомендательным письмом, потому торговля шла неплохо.

Чтобы поощрить дочь, папа решил показать ей шедевры живописи и повез Ангелику в путешествие по Италии. А когда слух (не без его стараний) о юном даровании дошел до Милана, семья на некоторое время обосновалась там. Прошло совсем немного времени, и дворцовая знать начала занимать очередь, желая заказать свои портреты тринадцатилетней художнице. Девочка прекрасно чувствовала веяния галантного века и изображала тамошних красавиц в образе очаровательных пастушек, чем приводила дам и их кавалеров в неописуемый восторг. Ее модели всегда оставались довольны результатом еще и потому, что даже заурядную внешность она могла сделать привлекательной, а самому несимпатичному лицу умела придать неуловимый шарм и при этом сохранить схожесть. Неудивительно, что материальное положение Кауфманов существенно улучшилось. Правда, за это девушка платила личной свободой. Точнее, ее отсутствием: бдительный Иоганн следил за каждым ее шагом. И даже с годами не ослабил контроль. И все же без любовного приключения здесь не обошлось. А случилось вот что.
Однажды Ангелика, обладавшая прекрасным голосом, познакомилась с молодым музыкантом и... влюбилась. Девушка, и прежде мечтавшая о карьере певицы, была очарована новым знакомым. Потому устоять перед соблазном сбежать от отца и, вопреки его воле, начать карьеру вокалистки, для нее оказалось непросто. Но бросить живопись — означало предать Иоганна. А этого она сделать не смогла. Так разбились мечты о сцене и закончилась первая любовь. На память о том и другом остались картины: на одной изображены две музы, Музыки и Живописи, зовущие ее, каждая — в свою сторону, но девушка склоняется ко второй. На другой — “Орфей и Эвридика”: мифическому музыканту она подарила лицо своего возлюбленного.

Попутешествовав по Европе, некоторое время отец и дочь (ее мать умерла в 1757-м) жили в Риме, где Ангелика стала членом Академии святого Луки, а в 1766 году перебрались в Лондон: о нем так много рассказывали ее именитые заказчики-англичане. Там и случилась скандальная история, с которой началось наше повествование...

Дело в том, что незаурядные способности девушки, сразу ставшей любимицей короля и королевы, оценил сам президент английской Академии художеств Джошуа Рейнольдс. Восхищенный ее даром и красотой, он предложил Ангелике стать его женой. А она... отказалась. Почему? Возможно, ей не хотелось всю жизнь провести в тени гениального мужа. Но прошло немного времени и на горизонте появился молодой, невероятно красивый и состоятельный граф Хорн, похвалы и комплименты которого, а также щедрость и галантность сумели впечатлить даже привыкшую к всеобщему обожанию Кауфман. Увещевания отца, сразу невзлюбившего Хорна, на сей раз оказались бессильны. Однажды вечером граф рассказал ей, что его оклеветали и теперь он в немилости у королевской четы. Спасти положение может лишь их фаворитка Ангелика, если согласится стать его женой. Разве могла девушка отказать любимому?! Правда всплыла через три месяца: оказалось, что все было подстроено отвергнутым Рейнольдсом, который якобы и организовал ее свадьбу с самозваным графом. Узнав об этом, Ангелика слегла. А поправившись, добилась развода — и навсегда вычеркнула супруга из своей жизни, заодно перестала посещать любые светские мероприятия, превратившись в затворницу. Так ли все было — неизвестно. Но многие писатели с успехом использовали сюжет в своих произведениях. В том числе Виктор Гюго, положивший его в основу романтической драмы “Рюи Блаз”.

Второй раз замуж Ангелика вышла лишь в 1782-м, да и то по настоянию папы: старый Кауфман не хотел, чтобы дочь после его ухода осталась одна. Его выбор пал на хорошего знакомого, но посредственного итальянского гравера Антонио Дзукки. Скорее всего, кроме общей профессии эту пару ничто не связывало. Со временем материально независимая Ангелика открыла салон, в котором любили бывать многие замечательные люди, например, немецкий поэт Гете — их долгие годы связывала нежная дружба. “Ее глаза так умны, ее знание механизма искусства так велико, ее чувство прекрасного столь глубоко, а она остается так непостижимо скромна...” — говорил он. А его коллега и соотечественник Иоганн Готфрид Хердер в одном из писем сообщал: “Она — верная, чистая, твердая душа. Я бываю у нее почти ежедневно. Она единственная душа для меня в Риме. С тех пор как ее знаю, я легко забываю светскую толпу, и застенчивая, чистая, святая художница любит меня, хотя я сейчас такой простой человек. Ее дружбу я считаю находкой, глубоко скрытой жемчужиной. Но ничего не говори о ней Гете. Я не хочу, чтобы он знал, что я о ней думаю”, — просил он респондента.

Ангелика Кауфман умерла в Вечном городе в 1807 году, на четверть века пережив любимого отца и на двенадцать лет — нелюбимого мужа. За долгую жизнь в искусстве она нарисовала более шестисот работ, в том числе автопортретов, на которых осталась такой, какой ее знали и восхищались не менее знаменитые современники. 
"Запретная любовь". Зинаида Серебрякова
Зинаида Серебрякова “Автопортрет в костюме Пьеро”. 1911 г. Одесский художественный музей, Одесса

Каждая ее работа вы­­зы­вала восторженный гул”, — говорили о картинах Зинаиды Серебряковой современники. Но в жизни самой художницы кроме творчества была невероятная любовь к... кузену.

Они познакомились в ранней юности в Нескучном Курской губернии, где родилась и выросла Зина, девушка из прославленной художественной династии Бенуа-Лансере. Оба любили бродить по полям, окружавшим селение, любуясь пейзажами, которые начинающая художница мастерски переносила на холсты. “Как ей это удается?” — восхищался Борис, наблюдая за тем, как на полотне появляются холмы и озера, отраженные в ее картинах, будто в глади воды. А она с удовольствием слушала его рассказы о том, как он отправится в Сибирь строить железную дорогу. Спокойный, бодрый, уравновешенный Борис воспринимал жизнь в светлых тонах — именно таким Зинаиде виделось будущее. А в 1904-м Бориса Серебрякова, студента Петербургского института инженеров путей сообщения, отправили на практику в Лаоян, Маньчжурию, где в скором времени начались ожесточенные бои. Возможно, именно тогда двадцатилетняя Зинаида поняла, как боится потерять этого человека. После его возвращения молодые люди решили обвенчаться. Дату назначили на конец лета 1905-го. Увы, настроение жениху и невесте омрачили препятствия, которые никто поначалу не принял во внимание: Зина Лансере приходилась кузиной Серебрякову — мать Бориса была родной сестрой ее отца. Церковные власти не соглашались дать разрешение на брак. Говорят, щедрое вознаграждение родителей нареченных убедило священника обвенчать Зину и Борю 9 сентября того же года.

Медовый месяц, который решено было провести в Париже, растянулся на полгода: Зинаида поступила в Academie de la Grande Chaumiere, чтобы продолжить начатое в России художественное образование. Ее муж стал вольнослушателем в Высшей школе мостов и дорог: вузы в Петербурге и Москве в те годы закрывались один за другим из-за нараставших в стране революционных событий. На этом фоне мирная парижская жизнь казалась безоб­лачной: Зина была в восторге от картин, собранных в Лувре, где она делала наброски карандашом и акварелью, любуясь работами Ватто, Фрагонара, Делакруа. Посетив Люксембургский дворец, впервые увидела произведения импрессионистов и заболела ими на всю жизнь.
Вернувшись домой, она с головой ушла в творчество, а Борис — в работу. В 1906-м на свет появился их первенец — сын Евгений, год спустя — Александр, потом Татьяна и Екатерина. “Мы все ни у кого не учились, и мама ни у кого не училась. Как только ребенок рождается, дают в руки карандаш — и сразу рисуем. И Зина начала рисовать с самого младенчества, с полной и необычной для ребенка отдачей тому, что очень скоро станет для нее делом жизни”, — вспоминала одна из ее дочерей, продолжившая, как ее братья и сестры, династию. Жизнерадостные портреты детей, Бориса и собственные излучали мир и покой, царившие в этой семье вопреки тому, что творилось вокруг. В 1911-м появился ее “Автопортрет в костюме Пьеро” — озаренный светом, романтичный, милый и совсем негрустный. “Рисовать — как дышать”, — говорили о Серебряковой. Своему призванию Зинаида осталась верна до последнего дня: даже в годы бессмысленных и беспощадных революционных событий, несущих голод и смерть, продолжала трудиться над картинами. Ее поддерживала надежда на то, что рано или поздно закончится “ужас разъявшихся времен” и жизнь войдет в прежнее русло. Обожаемый Борис, начальник изыскательской партии на строительстве железной дороги, наконец вернется из очередной долгосрочной командировки и навсегда поселится вместе с ней, с детьми. Но бунт черни, “разбудивший древние стихии”, еще только набирал обороты: все самое страшное ожидало впереди.

В 1919 году, по пути домой, Борис Серебряков заразился тифом и умер  несколько дней спустя у нее на руках — получить медицинскую помощь в царившем хаосе оказалось непросто. Она осталась с четырьмя детьми и больной матерью без средств к существованию: запасы Нескучного разграблены, масляные краски, которые были необходимы ей как хлеб насущный, быстро таяли. В это время появилось самое трагическое ее произведение — “Карточный домик”: его пытаются собрать четверо осиротевших детей.

Родные звали Серебряковых в Петербург, наспех переименованный в Петроград, где осталась просторная квартира деда и где ей предложили работу в Петроградском отделе музеев или должность профессора в Академии художеств. Забрав детей, она отправилась в путь. Правда, от музейной и преподавательской деятельности отказалась, предпочитая работу в мастерской.

А потом наступил 1924-й: получив заказ на большое декоративное панно, художница поехала в Париж, чтобы заработать денег для семьи — ждать помощи было неоткуда. В Петрограде остались мать, дочери и сыновья. “Мама считала, что уезжает на время, но мое отчаяние было безгранично, я будто чувствовала, что на десятилетия расстаюсь с ней”, — рассказала Татьяна. Если бы Зинаида тогда знала, что покидает навсегда все то, что дорого и любимо! Новый режим, установившийся в СССР, отор­вал ее от близких, лишил дома и друзей: чем могло обернуться возвращение в страну победившего террора, репрессий и истребления неугодных, она знала не понаслышке. В Париже перебивалась незначительными заработками, большую часть которых отправляла семье. Ее изысканный индивидуальный стиль не пользовался популярностью у покупателей, увлеченных входящим в моду авангардом. “Так грустно сознавать, что жизнь уже позади, что время бежит, и ничего больше, кроме одиночества, старости и тоски”, — писала она родным. Прошло немало времени, прежде чем удалось добиться разрешения для Саши и Кати приехать к ней в Париж: в отно­шении двух других детей власть Серебряковой отказала. Дочь Таня увидела мать пос­ле тридцати шести лет разлуки в 1960-м, в период “оттепели”. Сама художница не вернулась в Россию — только ее картины: в 1966-м грандиозные выставки работ прошли в Москве, Ленин­граде и Киеве. Получая восторженные отзывы бывших соотечественников, сравнивающих ее произведения с полотнами Боттичелли и Ренуара, она грустила о том, что услышала эти слова слишком поздно.

Еще в 1952 году Зинаида призналась одной из дочерей: “Не поверишь, что прошло уже больше четверти века без него!” Все эти годы художница жила памятью о Борисе, делясь сокровенным лишь с ним: замуж она больше не вышла. А 19 сентября 1967-го Зинаида Серебрякова отправилась к тому, кому была верна всю жизнь — туда, где нет ни воин, ни революций, и никакая сила не властна над ними. 
"Прекрасная интриганка". Аделаида Лабиль-Гийяр
Аделаида Лабиль-Гийяр добилась славы и денег благодаря “мужскому” ремеслу — живописи. А став любимой портретисткой королевских особ, пустила в ход чисто женское оружие борьбы с конкурентками — искусство интриги.

“Автопортрет с двумя моделями” 1785 г. Метрополитен, Нью-Йорк

Говорят, с его помощью она пыталась избавиться от  успешной и невероятно красивой художницы Элизабет Виже-Лебрен. Дело в том, что эта девушка тоже обладала недюжинными способностями в области изобразительного искусства и, как некогда сама Аделаида, была ласково встречена при французском дворе. Однако сдавать позиции и делить с кем бы то ни было благосклонное внимание власть имущих Аделаида не собиралась, резонно полагая, что потратила достаточно сил и времени для достижения заветной цели. Разгля­дывая свое отражение в зеркале, чтобы написать очередной автопортрет, женщина искала подходящий ракурс: симпатичная, молодая, ухоженная. Но взгляд невольно выхватывал новые морщинки — возле глаз, в уголках рта — как маленькие отметины, полученные на поле сражения под названием жизнь.

Аделаида родилась 11 апреля 1749 года в Париже в семье галантерейщика Клода Лабиля и была младшей из восьми его детей. Клоду принадлежал магазин, в котором продавались готовые платья и прочие приятные мелочи. Семья Лабиль была не маленькой и, судя по всему, не бедной. Горожане рассказывали, что некоторое время в этом заведении работала некая Жанна Беккю, модистка и дама легкого поведения, ставшая впоследствии мадам дю Барри — официальной фавориткой короля Людовика XV. Не исключено, что это знакомство сыграло в судьбе Аделаиды важную роль. Правда, все это произойдет позже. А пока она, юная романтичная особа, мечтает рисовать и совсем не хочет участвовать в делах папы Клода, который надеялся привлечь подросшую дочь к семейному бизнесу. Но внял ее просьбам и отдал в обучение к швейцарскому художнику-миниатюристу Франсуа-Эли Винсенту (по другим сведениям, к его сыну Франсуа-­Андрэ Винсенту). Родители девушки не воспринимали всерьез ее занятия творчеством, которое в то время считалось исключительно мужским делом. Потому на семейном совете решили: девушке пора замуж. Она не сопротивлялась и в августе 1769 года вышла за финансового чиновника Николя Гийяра. Возможно, ее муж был человеком неплохим, но, увы, нелюбимым. Он не мешал молодой супруге посвящать время своему увлечению, однако поделиться с ним успехами или спросить совет она не могла — слишком разными были сферы их интересов. Так и жили: по утрам Николя отправлялся на службу, Аделаида — на занятия к известному в Париже художнику Морису Кантену де Латур, которые она посещала вплоть до 1774 года. У маэстро Аделаида брала уроки пастельной живописи, вошедшей в моду во Франции XVIII века. Какими путями судьба снова свела ее с Франсуа-Андрэ Винсентом, неизвестно. Но, встретившись после нескольких лет разлуки, оба поняли, что больше не расстанутся. Николя Гийяр не препятствовал ее счастью с другим, однако развод не давал.

Но Аделаиду это мало волновало: с Франсуа-Андрэ они могли дни и ночи напролет обсуждать детали собственного рисунка, особенности стиля рококо в живописи и скульптуре или тончайшие нюансы, увиденные на полотнах коллеги Антуана Ватто. Время летело незаметно, и в мае 1783 года осуществилась заветная мечта Аделаиды — ее приняли в Королевскую академию живописи, где одновременно могли состоять не более четырех женщин. Однако радость была омрачена недоброжелателями: ее вступление в это весьма уважаемое учреждение сопровождалось появлением скандального памфлета, автор которого обвинял художницу в том, что она представила на суд жюри картины… Винсента, выдав их за свои! Но к тому времени Аделаида уже успела заявить о себе и даже заручиться поддержкой влиятельной покровительницы — графини д’Ангвилье, жены управляющего зданием Академии, благодаря чему скандала удалось избежать.

Столкнувшись с дискриминацией, мадам Лабиль-Гийяр решила облегчить участь своим современницам, желающим, как и она, посвятить себя искусству. Ее стараниями в том же году появилась первая в Париже Женская школа живописи, в которую сразу записались девять учениц. Но основной доход, а также репутацию отличной портретистки она зарабатывала не там, а при дворе Людовика ХV, изображая его именитых родственниц — тетушек и сестер, для которых вскоре стала просто незаменима. Ведь любоваться собственным изображением, приукрашенным силой творческого воображения миловидной портретистки, было куда приятнее, чем отражением в беспристрастном зеркале. А Аделаида старалась изо всех сил.

Тогда-то на арене ее вполне благополучной придворной жизни появилась Виже-Лебрен. И Лабиль-Гийяр со всей страстью своей натуры включилась в борьбу за место под дворцовым солнцем. Чтобы устранить конкурентку, она рассказывала о ней всевозможные небылицы, с удовольствием подхваченные местными сплетницами. Но одержать окончательную победу все же рассчитывала на творческом ринге, сделав ставку на композиционно сложный портрет графа де Прованса. Все планы Аделаиды разрушила Великая французская революция: граф спешно эмигрировал, а пришедшие к власти террористы потребовали, чтобы “гражданка Гийяр” уничтожила работу представителя побежденного класса. Сама Аделаида, в отличие от соперницы-роялистки Виже-Лебрен, не отличалась политической разборчивостью и страну не покинула, сумев приспособиться к новым реалиям. После тщательной проверки на “лояльность революции и народному делу” лишь сменила моделей: какая разница, кто платит деньги? А еще официально развелась с Гийяром и создала невероятное количество работ. 

Те, кто уцелел в истерзанном революционным террором Париже, вспоминали другую картину и иную Аделаиду. Ту, что была изображена несколькими годами раньше, в 1785-м, на “Автопортрете с двумя моделями”: три очаровательные женщины, озаренные светом мира, любви и красоты, в котором нет места ненависти и разрушениям.

В 1795-м при содействии шефа музейного бюро она получила квартиру в Лувре и пансион в 2000 лив­ров. Восьмого июня 1799 года Аделаида Лабиль-Гийяр официально стала мадам Винсент. Оба ее брака оказались бездетными, но перейдя весной 1803-го в мир иной, она оставила нам множество работ — лучшее напоминание о том, что ничто в этом мире не исчезает бесследно. 
"Дворцовые тайны". Маргарита Жерар
Маргарита Жерар
“Художница, пишущая портрет музыкантши”
1803 г.
Эрмитаж,
Санкт-Петербург

В отличие от большинства современниц, бесприданница Маргарита Жерар не искала покровительства состоятельных мужчин, предпочитая зарабатывать на жизнь художественным талантом. И весьма успешно: ее заслуги отметил медалью Наполеон Бонапарт.

Шел 1775 год. Отправляясь в путь из маленького провинциального Грасса в Париж, четырнадцатилетняя Маргарита вряд ли догадывалась, что ждет ее впереди. Не знал и ее отец, парфюмер Клод Жерар, только что похоронивший жену. Но искренне надеялся, что в столице, где уже не один год жила его старшая дочь Мари-Анна, согласившаяся принять сестру, Маргарите будет лучше. Глядя вслед удалявшейся карете, он просил Бога направить дочь на путь истинный и послать ей ангела-хранителя. Его просьба была услышана.

Париж в лице сестры и ее мужа, знаменитого художника Жана-Оноре Фрагонара, принял девушку благосклонно: после скромного маленького домика в Грассе комната в Лувре, где обитали ее родственники, показалась ей роскошной. Маргарита, с детства проявлявшая интерес к живописи и неплохо умевшая рисовать, немного освоилась и стала посещать мастерскую Фрагонара, расположенную там же во дворце. Заметив интерес молоденькой свояченицы к картинам, Жан-Оноре с удовольствием демонстрировал ей свои полотна, а заодно проводил экскурсии по залам Лувра, увлеченно рассказывая об особенностях стиля великих предшественников. Прошло немного времени и под чутким руководством Фрагонара Маргарита взялась за кисть. С тех пор все дни юная особа проводила за мольбертом, а запах красок казался ей лучше любого аромата из лавки отца-парфюмера.

Сам Фрагонар с радостью отмечал, что его ученица способна, усидчива и делает большие успехи, о чем не раз рассказывал знакомым. Не исключено, что именно их стараниями вскоре в городе начали поговаривать, что у маэстро и его молоденькой симпатичной протеже — не только деловые отношения. Сплетни дошли и до Мари-Анны... Оснований поверить в то, что слухи вполне могут оказаться правдой, у женщины было немало. Ведь о любовных похождениях ее благоверного знали многие, называвшие его истинным сыном чувственного и галантного XVIII века. Они же с удовольствием обсуждали очередной шедевр мастера “интимно-лирического портрета”: фривольные сцены из его картин “Счастливые случайности качания на качелях”, “Девушка, играющая с собачкой”, “Купальщицы” и другие, большую часть которых он написал не только на заказ, но и повинуясь вдохновению. Словом, Мари-Анна была оскорблена в лучших чувствах. Но, вероятно, сердилась недолго и с легкостью поверила сестре и мужу, клятвенно заверившим ее, что их не связывает ничего, кроме чистой любви к искусству. Как все происходило на самом деле — останется одной из многочисленных тайн, которые бережно хранит Лувр.

Жизнь вошла в прежнее русло: Маргарита, как и раньше, жила под одной крышей с четой Фрагонар и все время посвящала живописи. В отличие от коллег-мужчин Жерар была лишена возможности писать тело с натуры: женщинам во Франции того времени не позволялось работать с обнаженными моделями с целью изучения человеческого тела. Кстати, позже некоторые критиковали ее работы за подражательность, ограниченность круга сюжетов и отсутствие оригинальных идей, недостаточную пластичность персонажей. Саму Маргариту эти упреки не смущали, а чтобы компенсировать пробел в образовании, она часами изучала нюансы строения тела по бесчисленным живописным полотнам, находившимся в Лувре и которыми он постоянно пополнялся. В том числе благодаря Фрагонару: в январе 1794 года он был избран членом Музейной комиссии, занимавшейся формированием коллекций Лувра. Вскоре старания Жерар оценили в обществе: девушка начала получать заказы, позволившие обеспечить безбедное существование. Ее идиллические сцены из семейной жизни радовали глаз заказчиц: дети, гувернантки, дамы с кошечками или собачками — от них веяло миром и покоем, в который так хотелось сбежать от витавших в воздухе революционных настроений Парижа, доживавшего последние безмятежные дни: мир рухнул 14 июля 1789-го.

Возможно, увлеченную работой Маргариту и правда не очень волновал тот факт, что сама она так и не ощутила “простых радостей”, к которым всегда стремились ее соплеменницы: мастер пасторальных сцен Жерар никогда не была замужем, о ее романах тоже ничего не известно. Зато завидно отличилась на творческой ниве. Унесшая тысячи жизней Великая французская революция в судьбе Маргариты не оставила черный след, напротив, в это время женщины получили долгожданное право выставлять свои картины в художественных галереях, чем она тут же воспользовалась. Начиная с 1799 года, художница принимала участие во всех вернисажах. А в 1804-м даже получила золотую медаль из рук Наполеона, оценившего ее работы. Были и другие награды, которые она бережно хранила. К тому времени в ее коллекции собралось множество работ, среди которых и “Художница, пишущая портрет музыкантши”. Изящный профиль, темные волосы собраны на затылке, атласное платье открывает тонкую шею, и непременная собачка — визитная карточка мадемуазель Жерар.

Когда пожилой учитель Фрагонар, всеми забытый и покинутый, лишился жилья, именно Маргарита, признанная и обласканная великими мира сего, сделала все, чтобы найти для него квартиру. Любимым делом, приносившим ей удовольствие, славу и деньги, она занималась до последнего дня: к 18 мая 1837 года, когда ее не стало, трудовой стаж художницы составил целых пятьдесят лет, тридцать из которых она прожила в Лувре. Но когда пришлось покинуть его, тоже не горевала: обосновалась в одном из домов Парижа и между делом ссужала деньги под немалые проценты аристократам, оказавшимся в сложном финансовом положении. Кто сказал, что творческие люди непрактичны?!

"Виртуальный роман". Берта Моризо
Берта Моризо
Автопортрет
1885 г.
Музей Мармоттан Моне,
Париж

Сто пятьдесят лет назад посетители одной из самых престижных художественных выставок Франции впервые увидели работы Берты Моризо и тут же заговорили о незаурядном таланте юной художницы. Однако история ее любви вызывает не меньший интерес.

Когда в 1857-м шестнад­цатилетняя Берта, дочь префекта города Бурже гос­подина Моризо и вну­чатая племянница ху­дожника Жана Оноре Фрагонара, изъя­вила желание заниматься живописью, родители пригласили лучшего преподавателя. Финансовое положение позволяло семье ни в чем не отказывать девочкам: вскоре к ней присоединилась старшая сестра Эдма. Лионскому художнику Жозефу Гишару вполне хватило нескольких уроков, чтобы понять: у его учениц — дар божий. О чем он сразу сообщил супругам Моризо: “Ваши дочери так одарены, что мои уроки разовьют их талант не для развлечения: они станут профессиональными художницами. В вашей среде это будет революцией, даже катастрофой! Уверены ли вы, что не проклянете искусство, если оно войдет в ваш респектабельный дом?” — уточнил маэстро. Но мать и отец оказались людьми широких взглядов и с легкостью согласились не препятствовать желанию девочек. Когда семья обосновалась в Париже, Берта и Эдма многие часы проводили в Лувре, где копировали работы великих предшественников, или отправлялись на пленер писать пейзажи под руководством весьма уважаемого живописца Камиля Коро — он ввел девушек в круг знаменитых коллег. Правда, Эдма в скором времени “сошла с дистанции”: выйдя замуж за морского офицера, она оставила юношеское увлечение. В отличие от Берты, которая упорно продолжала заниматься тем, к чему стремилась всей душой. “Задумчивое лицо отрешено от повседневных дел. Пластичная поза, кра­сивые тонкие руки, глубокие, темные глаза, нервный рот. Некоторая небрежность в платье и прическе лишь придают артистичность ее натуре”, — такой видели Берту окружающие, отмечавшие особую красоту этой девушки. И невероятный цвет глаз: “насыщенно-зеленые, так что они кажутся черными, а взгляд благодаря молочной белизне худого, резко очерчен­ного, своевольного лица становится каким-то напряженным”. Говорят, внешность доставляла ей немало “проблем”: Моризо сетовала, что коллеги-мужчины обращают внимание сначала на ее наружность и только потом — на творчество.

Не стал исключением и известный художник Эдуард Мане, слывший любителем сенсаций, бунтовщиком и бонвиваном. Впервые он увидел юную Берту, когда она рисовала в Лувре, но официально молодые люди были представлены друг другу лишь в 1868 году, и у них возникла взаимная симпатия. Берта восхищалась его живописной манерой, а он — ее обаянием и незаурядным талантом. К тому времени Эдуард уже был женат на голландской пианистке Сюзанне Леенхофф, однако это обстоятельство никогда не мешало ему заводить романы. “Он занимается любовью, как иные пробуют мороженое. Приятное, кратковременное удовольствие”, — писал о Мане биограф. Вероятно, приглашая Берту позировать для одной из своих работ, он не исключал возможности “познакомиться поближе”. Но на все сеансы девушку сопровождала мать: пока живописец беззастенчиво разглядывал ее сокровище, дабы запечатлеть на полотне, мадам Моризо вышивала в углу. “У него вид словно у сумасшедшего”, — констатировала дама в разговоре с мужем. Но даже когда Берта заходила в мастерскую Мане одна, прекрасная и неприступная, он не решался прикоснуться к ней: страсть прорывалась лишь в жарких спорах о “светлой живописи на пленере”...

“Я нахожу его очаровательным, и он нравится мне бесконечно, — призналась однажды сестре обычно сдержанная Берта. — Его живопись, как всегда, производит впечатление какого-то дикого или, скорее, немного недозрелого плода, но она меня все-таки привлекает”. Сам Мане вряд ли говорил с кем-либо о своих чувствах к ней: за него это сделали полотна — более десяти портретов, для которых позировала она. Так появились “Балкон”, “Отдых. Портрет Берты Моризо”, “Берта Моризо с веером”... К слову, после того как картина “Балкон” была выставлена на одном из вернисажей, сама “модель” отметила: “Среди любопытных как будто уже распространился эпитет “роковой женщины”. Она же по-прежнему вела “жизнь простую, чистую и наполненную упорным трудом — жизнь скорее замкнутую, но замкнутую в элегантности”, как отмечали друзья. И несмотря на возраст — целых двадцать семь лет! — не думала о замужестве. Гораздо больше ее привлекала возможность рисовать день и ночь, чтобы подготовить работы к очередному Парижскому салону, в выставках которого она успешно участвовала несколько лет подряд. Однако после знакомства с группой художников — “отверженных” импрессионистов — примкнула к ней, чтобы стать первой и продолжительное время оставаться единственной женщиной, работающей в этом направлении.

В отличие от Берты, ее мать очень волновал вопрос личного счастья дочери. После того как та отклонила несколько предложений, женщина пошла в наступление. “Я всячески стараюсь убедить Берту не быть гордячкой. Всеобщее мнение таково, что лучше, принеся некоторые жертвы, выйти замуж, чем оставаться независимой, но одинокой”, — говорила мама, убеждая девушку выйти замуж за... брата Эдуарда Мане — Эжена, который претендовал на руку и сердце Бер­ты. И хотя сама мадам Моризо счита­ла нервного и неуравнове­шен­ного Эжена “на три четверти сумасшедшим”, упорно настаивала на браке. И Берта смирилась. “Для меня настало время вступить на путь жизни позитивной: я долго жила химерами”, — с грустью говорила она. Свадьба состоялась 22 декабря 1874-го в Пасси, в тесном кругу близких и друзей. Этот союз оказался на удивление удачным: Эжен, который тоже неплохо рисовал (но никогда не выставлял свои работы), во всем поддерживал жену, помогая словом и делом — занимался подготовкой ее работ к выставкам. В ноябре 1878 года у них родилась дочь Жюли, унаследовавшая родительский талант. Она продолжила художественную династию. Обвенчавшись с живописцем Эрне Руаром, подарила ему троих сыновей. Увы, ни Берта, ни Эжен, ни даже дядя Эдуард об этом не узнали: в семнадцать лет Жюли осталась круглой сиротой, похоронив за два года отца и мать, которая умерла от инфлюэнцы в марте 1895-го в возрасте пятидесяти четырех лет. Жюли бережно хранила ее работы: наследие Берты Моризо составляет около четырехсот произведений. Многие из них Жюли передала в коллекции музеев. А еще вела дневник — его опубликовали сыновья: благодаря ему оживают события тех далеких лет, в нем говорится о том, как высоко ценил ее знаменитый дядя творчество матери. И становятся понятны слова, оброненные как-то самой Бертой: “К великому моему изумлению и радости, я получила самые высокие похвалы. Вряд ли тут можно ошибиться — ведь Мане очень искренен: я убеждена, что его это в самом деле впечатлило. Вот только не могу забыть фразу Фантена: “Эдуарду всегда нравится живопись тех, кого он любит”.

P.S.С тех пор как Берта стала супругой брата, Эдуард Мане не написал ни одного ее портрета. 

"Легенда о Мариетте". Мариетта Робусти
Мариетта Робусти 
 “Автопортрет”. Музей Прадо,
Мадрид.

Судьба одарила ее умом, обаянием, положением в обществе, музыкальным талантом, но главное — художественным даром, благодаря которому имя Мариетты Робусти осталось в веках.

"Маэстро Тинторетто! — окликнул художника высокий молодой человек в темно-вишневом бархатном плаще. — Позвольте выразить вам...” — после чего произнес длинную тираду, во время которой старый художник не обронил ни слова. А когда тот закончил, лишь поклонился в знак благодарности за внимание к своей персоне и продолжил путь. “Не обижайтесь на учителя, Джозеффо: с тех пор как не стало его любимой дочери, он почти ни с кем не говорит”, — Франческо Кассерио, зять и один из учеников знаменитого венецианского живописца Якопо Робусти, известного всем как Тинторетто (псевдоним произошел от профессии его отца: tintore — “красильщик”), как мог извинился перед растерянным Джозеффо и поспешил за учителем. Кассерио не сразу разглядел Тинторетто в многолюдной толпе: погруженный в свои мысли, художник шел по оживленной Piazza San Marco, не за­мечая прохожих и всего, что делалось вокруг. Преданный Франческо сопровождал его до самого дома, не пытаясь завести разговор. Вечером он с грустью говорил жене Оттавии о том, как состарился в одночасье ее отец и как он тревожится о его душевном состоянии.

Сам Тинторетто, оставшись наедине с собой в мастерской, с трудом сдерживал слезы: перебирая один за другим портреты, на которых была запечатлена Мариетта, он говорил с ней, как много лет назад, когда она часами просиживала в его комнате. Казалось, она не устает наблюдать за тем, как отец совершает священнодействие: возводит на бесцветных холстах величественные дворцовые залы, населяя их людьми и богами. Заметив искренний интерес девочки, однажды он дал ей кисть и предложил провести линию. Вероятно, ощущение творческого востор­га, полученное в тот день, осталось в ее памяти навсегда. С тех пор Мариетта поселилась в кабинете отца. Тинторетто с радостью делил­ся с ней, своей старшей дочерью, и младшим сыном Доменико всем, чем владел сам. И не переставал удивляться тому, как быстро и легко они схватывают его уроки. Со временем подросшие дети не раз копировали работы отца, оттачивая мастерство на примерах, которые они резонно считали лучшими для подражания. Когда Тинторетто увидел, что оба его ученика в достаточной мере овладели техникой живописи, не раз предлагал им приложить руку к начатым им работам. Возможно, потому, спустя столетия, даже искушенные искусствоведы не всегда могли точно определить, кому из них принадлежат некоторые картины. Ведь подпись в виде инициалов MR — Marietta Robusti — значится лишь на одном из дошедших до нас полотен — “Портрете двух мужчин”, ко­то­­­рое хранится в Картинной галерее Alte Meister в Дрездене. И все-таки девушку с полуобнаженной грудью, изображающей Мариетту, считают ее автопортретом. Но в каком году он был написан, точно неизвестно.
...Вглядываясь в лицо на полотне, Тинторетто тихо продолжал беседу: “А помнишь, как ты надевала мужской костюм и прятала косы под головным убором, чтобы беспрепятственно сопровождать меня везде, не вызывая лишних разговоров, ведь благовоспитанная девушка должна заниматься домом, а не марать руки краской?..” Увлеченный воспоминаниями, он провел рукой по волосам дочери, будто поправляя выбившийся локон, но ощутил шероховатость краски. Мариетта оказалась лучшим его “проектом”: упорная и невероятно талантливая, она стала одной из первых женщин-художниц в Венеции, хотя венецианское общество и не поощряло таких увлечений. Своими работами Тинторетта — “маленькая красильщица”, как теперь называли ее, сумела привлечь внимание немецкого императора Максимилиана и испанского короля Филиппа II, приглашавших девушку к себе на службу. Но она отказалась: не смогла расстаться с обожаемым отцом. По другим сведениям — этого не допустил сам Тинторетто. Говорят, в скором времени он же стал инициатором ее свадьбы с ювелиром. Предположительно, главным достоинством этого человека было то, что он жил по соседству, и Мариетта, уйдя из родительского дома, все же оставалась рядом.
Историки не знают, была ли ее семейная жизнь счастливой, как и то, почему она внезапно умерла в 1590 году, ведь история сохранила немно­го сведений о дочери Якопо Робусти. (Согласно одним источникам, Мариетта родилась в 1555-м, а по другим — в 1560 году.) Но о том, что маэстро так до конца не справился с болью утраты, знал весь город: ходи­ли слухи, что после ее кончины он дал обет молчания. По легенде, Тинторетто решил воспроизвести драматичный момент на полотне. Много лет спустя другие художники, впечатленные этой историей, созда­ли ряд картин, изображающих его в тот самый момент: на них он рисует Мариетту, душа которой отправилась в мир иной. Так появились произведения французского мастера Леона Конье (картина была вы­ста­вле­на в 1843-м во время парижского Салона), англичан Генри О’Нила и Джорджа Блекбурна, итальянца Элеутерио Пальяно. Вероятно, узнав об этом, скрытная Тинторетта, всегда остававшаяся в тени знаменитого отца и не выставлявшая напоказ свою жизнь, была бы смуще­на. 

"Поймать грезу". Татьяна Яблонская
Татьяна Яблонская
“Автопортрет”,
1945 г.
Национальный художественный музей Украины, Киев

“Символ советской эпохи” —называли художницу когда-то, “икона стиля” — сказали бы сейчас. Ее имя носит одна из улиц Киева, а работы находятся в мировых музеях. Татьяна Яблонская сохранила самобытность вопреки давлению политических режимов и государственных структур, потому что обладала уникальным талантом — быть собой.

Татьяна родилась 24 февраля 1917 года и шутила впоследствии, что две недели прожила при царе. Как известно, времена не выбирают, но именно события тех лет коренным образом изменили судьбу семьи и повлияли на ее собственную. Отец Яблонской Нил Александрович, преподаватель словесности в одной из смоленских гимназий, сначала всем сердцем поддержал революционные перемены, но, разобравшись в истинной сути “преобразований”, их не воспринял и в 1928-м вместе с женой, учительницей французского языка Верой Георгиевной, и тремя детьми решил эмигрировать из СССР. Попытка не удалась. Чтобы избежать огласки и “спрятать концы” (в те годы даже мысль об этом считалась крамолой и была крайне опасна), семья обосновалась в Луганске — подальше от тех мест, где остались люди, знавшие об их затее. Татьяна до самых последних дней боялась говорить об этом вслух — так силен был страх, внедренный в юности. Отлично образованные родители не могли допустить, чтобы их дети “учились понемногу чему-­нибудь и как-нибудь”, к тому же опасались коммунистического влияния советской школы. Потому обучением сына и дочерей занимались лично: “Мама ходила в школу только один год — в седьмой класс, чтобы получить аттестат”, — рассказывает младшая дочь Татьяны Яблонской, художница Гаяне Атаян. В 1935 году поступила в Киевский художественный институт. Там же познакомилась с будущим мужем Сергеем Отрощенко. Трудилась вдохновенно и с такой отдачей, что в начале 1941-го в институте даже была организована “Выставка работ студентки Татьяны Яблонской”.

Возможно, что-то сложилось бы иначе в ее жизни, но война внесла коррективы. Муж ушел на фронт, Татьяну, ожидавшую ребенка, родители отправили в эвакуацию: там родилась дочь Лена, с которой она вернулась в Киев сразу после его освобождения. Вскоре после войны на свет появилась вторая девочка, Оля. Несмотря на непростые условия, Яблонская не переставала трудиться: “Автопортрет в украинском костюме”, “Перед стартом”, и, конечно, символ Украины — знаменитое полотно “Хлеб”, написанное еще в 1949-м и отмеченное одной из престижнейших премий тех лет.

Ее талант оценили не только знатоки живописи, но и те, кто был далек от мира искусства, а просто почувствовал его душой. Наверное, поэтому с некоторыми работами связаны удивительные истории. Изображая однажды одну из своих дочерей, делающую зарядку на фоне залитого солнцем балкона, она вряд ли предполагала, что формирует будущее. “Картина “Утро”, написанная мамой в 1954 году, мистическим образом повлияла на судьбу моей старшей сестры Елены. Когда Леля была студенткой Строгановки, однокурсник Арсен Бейсембинов признался, что репродукция “Утро” много лет висела у него в комнате: прекрасная, устремленная ввысь девочка стала для мальчишки своего рода мечтой — познакомиться с ней, а заодно научиться так же рисовать. В большей степени благодаря этой картине он решил быть художником. Сложилось так, что Леля и Арсен стали парой”, — рассказывает Гаяне Атаян. К слову, именно эта работа Татьяны Яблонской — самая узнаваемая: не одно поколение школьников писало по ней сочинения, вглядываясь в подробности интерьера и девичью фигурку в хрестоматии по литературе. А ради того, чтобы увидеть оригинал другой картины — “Юность”, японский банковский служащий, оказавшийся по делам компании в Париже, специально прилетел в Киев на два дня!

Наград, званий и регалий в послужном списке маэстро за годы жизни накопилось немало — Сталинских, международных, а одна из последних — Золотая медаль Академии художеств Украины. Но даже став звездой советского искусства, она осталась верна себе — ни капли надменности и высокомерия. “Однажды мамины студенты рассказали о том, как в период увлечения йогой она пришла на урок в мастерскую и с восторгом продемонстрировала им свое достижение — какое-то экстравагантное упражнение из йоговской практики. Студенты были в шоке: профессор, академик, народный художник — как можно?! Но она всегда была такой открытой и непосредственной”, — рассказывает Гаяне. И добавляет, что яркая и самобытная Яблонская принципиально не хотела уделять внимание нарядам, приговаривая: “Полюбите нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит”. И, тем не менее, стала одной из первых женщин в Киеве, еще в шестидесятые решившихся надеть брючный костюм. Правда, в 1945-м, когда писался этот автопортрет, возможности приобрести наряды, даже самые скромные, не было. “Це — моя найперша робота після війни. З чого розпочати? Як? Як Антей набирався сили, торкнувшися землі, так і я почала малювати з натури, саму себе. Хто ж буде позувати у такі важкі часи? Пам’ятаю, як сама вив’язала цю синю блузку, розпустивши якесь старе лохміття”, — написала Яблонская в 1997-м, в текстах к каталогу своей юбилейной выставки.

Звания и регалии, подняв ее на пьедестал, не смирили и не приручили прямой и вольнолюбивый нрав этой удивительной женщины, которая даже в опасные годы несвободы слова не боялась спорить с системой. За что не раз попадала в опалу. “Картина “Перед стартом”, как говорится, “прозвучала” на одной из послевоенных всесоюзных выставок. Она даже шла на Государственную премию. Ко мне уже приходили и репортеры, и фотографы: вот-вот должно было выйти постановление. Уже якобы все было решено. И вдруг поворот на 180 градусов. Картину сняли с подрамника, и она долго валялась в подвалах Музея украинского искусства. Вместо премии она получила какие-­то бранные эпитеты. В институте началось “гонение на ведьм”, ...живописные постановки резко осуждались на кафедре за импрессионизм. Кошмар. Нельзя было и заикнуться об импрессионистах студентам. Но меня выручала любовь к жизни и восторженность”, — записала Яблонская годы спустя. Она прекрасно понимала: последствия могут оказаться непоправимыми, но осталась верна себе. Так же и в личной жизни. “Татьяна Яблонская всегда была самодостаточным человеком, часто повторяла: “Когда я разводилась, у меня вырастали крылья”, — говорит Гаяне о двух ее распавшихся браках. (Вторым супругом Татьяны Яблонской стал художник Армен Атаян.)

Работала Татьяна Ниловна до последнего мгновения. Когда в результате болезни отказала правая рука, она, перейдя на технику пастели, научилась писать левой, чтобы, “поймав грезу”, как говорила художница, запечатлеть ее на полотне.

Она ушла в июне 2005 года, но остались ее рукописи и дневники. А еще — сотни полотен как гимн торжествующей любви к жизни. 

Благодарим за помощь в подготовке материала Гаяне Атаян.

"Грудь королевы", Сара Гудридж
Сара Гудридж
“Автопортрет”,
1830 г.
Музей изящных искусств, Бостон.

Ее называли “королевой миниатюрного портрета, подарившей миру свою грудь”. Но прославилась американка Сара Гудридж не только этим пикантным фактом своей биографии.

Когда 5 февраля 1788 года в пригороде Темплтона, штат Массачусетс, на свет появилась девочка, никто не мог предположить, какая судьба ей уготована. Ведь она стала одной из девяти детей в небогатой семье, интересы которой были далеки от искусства. Но именно оно с детских лет влекло Сару: свои первые рисунки будущая художница сделала на очищенной бересте, процарапывая картинки иглой. А постигать азы мастерства начала, прочитав книгу по рисунку и живописи. Другой возможности у девочки не было: в Америке, как, впрочем, и в других странах рубежа XVIII–XIX веков, женщинам редко удавалось проявить свои таланты в какой-либо сфере, кроме домашнего хозяйства. Но недаром говорят: “Посеешь характер — пожнешь судьбу”. У этой юной особы он оказался решительным. В 1805-м семнадцатилетняя Сара переехала в район Бостона, где в то время жила одна из замужних сестер, чтобы брать уроки у настоящих мастеров. Говорят, девушка делала потрясающие успехи в жанре портретной живописи. Но гораздо больше привычного формата ее привлекала миниатюра, спрос на которую в те годы был особенно велик. Конечно, она не раз слышала о знаменитом современнике Джоне Синглтоне Копли, уроженце Бостона, который одним из первых освоил эту непростую технику, привезенную в Америку в конце XVIII столетия из Великобритании, Франции и Италии. С тех пор от желающих вмонтировать изысканные портреты, выполненные акварелью на слоновой кости, в золотые украшения — броши, медальоны, браслеты, шкатулки — у мастеров не было отбоя. Девушка мечтала овладеть непростой техникой, и случай представился.

Именно в Бостоне произошла встреча, изменившая ее будущее: в том же 1805 году в городе обосновался знаменитый Гилберт Стюарт, автор многочисленных портретов самых знаменитых людей Америки. (Позже нарисованный им портрет Джорджа Вашингтона был размещен на долларовой купюре.) Хотя маэстро специализировался на крупногабаритных работах и писал маслом, считается, что именно он нарисовал для Гудридж, бравшей у него уроки, миниатюру в качестве примера. Старания прилежной Гуд, как ласково называл ее учитель, Гилберт оценил гораздо выше талантов собственной дочери — миниатюристки Джейн Стюарт. Однажды Сара написала портрет самого Стюарта: в 1827 году он подарил его своей матери, украсив браслетом, сотканным из сплетенных волос своих и жены.

В 1820 году Сара открыла в Бостоне студию и регулярно принимала заказы. А к 1830-му стала известной миниатюристкой в городе: создавая две-три картины в неделю, содержала не только себя, но и помогала семье. Со временем в число ее клиентов вошли сенатор Дэниель Уэбстер и генерал Генри Ли, некогда друживший с президентом Вашингтоном. Кроме того, с 1827-го по 1835-й она постоянно представляла свои произведения на ежегодных выставках Boston Athenaeum, будучи одной из немногих счастливиц, кому удалось добиться такой возможности: даже самые талантливые из ее соотечественниц редко достигали подобного успеха. Не исключено, что был среди картин и этот автопортрет: скромный наряд, неброская внешность, но сколько достоинства и уверенности во взгляде! Саре Гудридж было чем гордиться.
Отдавая должное ее безукоризненным маленьким шедеврам, бездарные в творческом плане, но более удачливые в личной жизни посетительницы понимающе переглядывались: мол, чем ей, одинокой, еще заниматься. Они не знали, что многие годы Сара поддерживала отношения с Дэниелем Уэбстером. Увы, к моменту знакомства с Гудридж он был женат, имел пятерых детей, а главное — невероятные политические амбиции, которые не позволяли “пятнать репутацию”. Ведь Дэниель Уэбстер, один из самых выдающихся адвокатов страны и непревзойденный оратор, мечтал стать... президентом. Правда, Сара узнала об этом не сразу. И на протяжении многих лет тешила себя надеждой рано или поздно стать Сарой Уэбстер. В 1828 году жена Дэниеля Грейс Флетчер умерла. Время шло, но предложения руки и сердца со стороны Уэбстера так и не последовало. Тогда Сара взялась напомнить ему о себе, а заодно подтолкнуть к нужным действиям весьма своеобразным способом. Однажды “нерешительный” Уэбстер получил миниатюру на слоновой кости — всего 6,7 х 8 сантиметров, на которой была изображена только... обнаженная грудь в обрамлении из светлой ткани. Beauty Revealed — “проявление красоты” — значилось на “автопортрете”: кому принадлежало авторство, как и пикантная часть тела, он, несомненно, узнал сразу. Но затея не удалась — год спустя Дэниель действительно женился, но не на Саре: его супругой стала жительница Нью-Йорка Кэролайн Леруа, единственным достоинством которой, как говорили, было солидное состояние родителей и их положение в обществе. К тому же новая избранница государственного мужа была на девять лет моложе Гудридж, которой уже исполнилось сорок.

Но даже это обстоятельство не заставило ее “изменить” любимому: источники утверждают, что с 1827-го по 1851-й она и Уэбстер написали друг другу около полусотни писем. Его послания женщина бережно хранила, а респондент, судя по всему, тщательно уничтожал... В 1836 году мужчина ее жизни, обосновавшийся с новой семьей в Вашингтоне, попытался осуществить свою заветную мечту — выдвигался на пост президента от штата Массачусетс. Но, как видно, не прошел. Сохранились свидетельства, что художница несколько раз приезжала в Вашингтон с “рабочим визитом”: выполняла портреты клиентов, найденных для нее экс-возлюбленным. За четверть века их знакомства Гудридж написала множество портретов Уэбстера, запечатлев любимое лицо в разных ракурсах. Уэбстер тоже не забыл о Саре, иначе бы вряд ли хранил всю жизнь Beauty Revealed, обнаруженную среди личных вещей после его смерти. Хотя жизнь развела их на долгие годы по разным городам и социальным кругам, смерть уравняла Сару и Дэниеля: она ушла в лучший мир через год после него — в декабре 1853-го. За несколько лет до этого начавшая терять зрение художница оставила любимое занятие и поселилась в городе Рединг штата Массачусетс, чтобы жить воспоминаниями. 
Поделись с подружками :