Служба спасения любви

Поделись с подружками :
ЗАКОН СОХРАНЕНИЯ
Cвоим появлением эта идея была обязана Маше — девушке с удивительно гармоничной, почти ангельской внешностью. Роскошные светло-русые волосы волнами ложились на хрупкие плечи, огромные голубые глаза обрамлялись веерами длинных густых ресниц, кожа была необычайно нежной и, казалось, светилась изнутри, словом, когда она появлялась, окружающие замирали на полувздохе. Но Маша принадлежала к той редкой категории женщин, которые не считали собственную привлекательность чем-то исключительным. Более того, ее ужасно раздражали комплименты, потому что в них никто и никогда не упоминал о таланте, уме или фантазии. Красота оказывалась настолько выразительной, что наличие других достоинств даже не предполагалось. Поэтому, когда студентка третьего курса факультета психологии Маша Мишина явилась на радио со своей идеей, первым, что она услышала от программного директора, был вопрос:
— А почему вы пришли к нам, а не на телевидение?
— Причем здесь телевидение? — не поняла гостья.
— Ну как же?! — хитро прищурился Вениамин Маркович. — Красивое нужно показывать, а не слушать. А с вашей модельной внешностью...
Он не договорил, потому что увидел, как у девушки вспыхнули щеки, а в глазах загорелась искорка гнева.
— Я вовсе не хотел обидеть вас, бусинка...
Вениамин Маркович всех, независимо от пола, называл бусинками, включая жену Олимпиаду Никитичну — рослую грудастую даму с высоким крикливым голосом. Сам же программный директор являл собой интеллигентного пятидесятилетнего толстячка, маленького смешного человечка в круглых очках. У него была такая идеально гладкая, обширная и блестящая лысина, что рука просто сама тянулась нарисовать на ней что-нибудь веселенькое.
Призвав на помощь все имеющееся красноречие, Маша попыталась убедить директора в острой необходимости ее программы в эфире вверенной ему радиостанции.
— Ну хорошо, попробуем, — сдался Вениамин Маркович.
Достал из нагрудного кармана хрустящий платочек и тщательно протер очки. После чего задумчиво уставился в потолок и произнес, как бы пробуя слова на вкус:
— Служба спасения любви... Служба... Любви... Вы действительно полагаете, что сможете кому-нибудь помочь? 
— Полагаю? Да я просто уверена в этом! — вспыхнула гостья.
Вениамин Маркович смешливо прищурился:
— Экая вы, бусинка, экстремистка... Что ж, присмотритесь пока, а там решим.
Целый месяц Маша “присматривалась”, принимала звонки на других программах, часами  просиживала в комнате диджеев, слушала, тренировала голос, копируя то одного, то другого, разрабатывала вместе со звукорежиссером заставки, отбивки, джинглы, подробно расписывала сценарии своих передач и переделывала их заново после разговоров с редактором программы. Последнее занятие было самым неприятным.  Стелла Борисовна — сорокапятилетняя сухая, как трость, дама — терпеть не могла красивых девушек. Именно из-за таких вот кокеток она осталась старой девой. Редакторша каждый раз с  каким-то зловещим наслаждением протягивала Маше вымаранный сценарий и надменным голосом произносила одну и ту же фразу:
— Думайте. А это значит, что нужно задействовать мозг.
Ее боялся даже сам программный директор. Эта женщина влияла на него гипнотически. Поговаривали, что шеф взял ее на работу из чувства вины, мол, когда-то в молодости у них был роман, и Вениамин Маркович, тогда еще просто Веня, сбежал от  Стеллы Борисовны к Олимпиаде Никитичне, Липе, которая в то время умело прикидывалась душкой. С самого первого дня редакторша входила в кабинет директора без стука, игнорируя пугливую секретаршу Валечку по прозвищу Мышка. Едва ли не ногой она открывала двери и с порога ледяным чеканным тоном требовала что-нибудь невыполнимое. Маша не боялась Стеллы Борисовны, но сам факт ее беспрекословного главенства действовал угнетающе.
Наконец Вениамин Маркович пригласил девушку в свой кабинет.
— Ну что, бусинка, пришел ваш час. Запускаемся!
— Когда? — загорелась Мишина, подуставшая ждать этого судьбоносного момента.
— Мы поставили программу в субботний эфир. Но... Есть один маленький нюанс. Вы будете работать не одна. Вам в помощь мы пригласили опытного диджея.
— Какого еще диджея? — растерялась Маша.
— Опытного, — повторил директор. —  По-моему, очень логично, когда подобного рода передачи ведут мужчина и женщина. Два полюса, знаете ли, два мнения... 
— Нет, это невозможно! — воскликнула девушка. — Психология и диджей?! Каким бы гениальным он ни был, но без знаний природы человеческих отношений... 
— Да знает он эту природу, как свои пять пальцев! — заверил Вениамин Маркович. — Зовут его Андрей Крамской. Работал на многих радиостанциях. Очень милый парень.
Тогда еще Маша не знала, что те самые “многие радиостанции” выгоняли Крамского по причине его отчаянного разгильдяйства и что был этот “милый парень” не кем иным, как племянником самого Вениамина Марковича.
— Он вам понравится с первого взгляда, вот увидите!
Андрей Крамской не понравился Маше ни с первого, ни со второго, ни с какого другого взгляда. Нахальный молодой человек в кожаной куртке, облегающих джинсах, с хвостиком и тремя серьгами в ухе вломился в кабинет с воплем:
— Где эта женщина, покажите мне ее?!
Увидев Машу, на секунду замер от удивления и тут же изрек до чертиков надоевший ей вопрос:
— А что вы здесь делаете?  Ваше место на подиуме! Среди гламура, тужура и лямура. Ну ладно, что вы делаете на этой богом забытой станции, мы выясним позже. Что вы делаете сегодня вечером?
— Собираюсь отравить мышьяком одного наглого типа, — серьезно сказала девушка. — Место пока вакантно.
С этого момента их отношения стали напоминать бои без правил. Маша очень не любила вольных интерпретаций своего имени, поэтому Андрей сразу придумал три варианта: Маруся, Маняша и Марго. Последнее раздражало особенно сильно. А еще Крамской, невзирая на явное неприятие коллеги, продолжал подбивать к ней клинья, громко рассуждал о достоинствах ее фигуры и делал непристойные предложения. Девушка в долгу не оставалась. Отвечала едкими репликами, иногда переходила на французский, чем добивалась кратковременного замешательства оппонента. А тем временем день эфира неумолимо приближался. Маша ужасно волновалась. В ночь с пятницы на субботу она долго не могла заснуть, в голове крутились какие-то обрывочные диалоги,  возникали вопросы, и Маша вдруг с ужасом понимала, что не знает на них ответов. Андрей же в эту ночь спал, как невинный младенец. На его плече покоилась симпатичная рыжая головка девушки?— мастера мужской стрижки из парикмахерской, которую Андрей посетил накануне вечером. В гомоне и суете пролетел субботний день, и наступило время “Ч”. Все ждали первую героиню. Наконец, она пришла. Маленькая, коротко стриженая женщина лет тридцати робко переступила порог и тихо представилась: “Лариса”. У нее было симпатичное остренькое личико и большие грустные глаза. Крамской тут же подкатил к гостье с ухаживаниями, но Маша резко оттащила его в сторону и сказала:
— Прекрати немедленно! У женщины драма, а ты...
— А я как раз и пытаюсь всеми силами скрасить ее унылое настроение, — парировал он.
— Я тебя сама сейчас скрашу вот этим калькулятором! — пообещала Мишина, и Крамской успокоился.
Когда до эфира оставались считанные минуты, Маша мягко сказала гостье:
— Вы не волнуйтесь, все будет хорошо.
— Не будет, — ответила Лариса и покачала головой.
Зазвучала заставка, Андрей оптимистично потянулся к микрофону.
— Добрый вечер, дамы и господа, в эфире Служба Спасения Любви!
Дальше вступила Маша, сообщив, что сегодняшней передачей открывается новый цикл и радиослушатели не только могут прийти в студию со своей историей, но и высказать свое мнение, позвонив по телефонам...   
Все это время Лариса задумчиво смотрела куда-то поверх голов ведущих. Казалось, женщина была очень далеко и, даже когда ее представили, продолжала молчать. Затем, увидев размахивающего руками Крамского, встрепенулась и, приблизившись к микрофону, отчетливо произнесла:
— Я изменила своему мужу.
За сим последовала тяжелая пауза.
— Это опасное признание, — сказал Крамской. — Не боитесь, что вас услышит любимый?
— Не услышит. К сожалению, — вздохнула гостья.
* * *
Первая любовь пришла к Ларисе в девятом классе. Даже не пришла, а ворвалась в ее жизнь вместе с мальчишкой по имени Денис. Новенького привел сам директор и, сделав гостеприимный жест, сказал:
— Выбирай.
Было пять свободных мест и Денис, весело оглядев потенциальных соседей, выбрал Ларису. Вскоре об их романе гудела вся школа, а эта пара, казалось, просто не замечала никого вокруг. Они часто сбегали с уроков в кино, садились на последнем ряду и там самозабвенно целовались. Или поднимались на фуникулере на Владимирскую горку и допоздна бродили заснеженными аллеями. Учителя, как водится,  предполагали самое худшее. Директор вызывал ребят в свой кабинет вместе и по очереди, а там вкрадчивым голосом перечислял все пагубные последствия, к которым приводят подобные отношения. Лариса смеялась:
— Глупости какие! И как вам такое в голову пришло?
— Значит, вы просто дружите? — сдержанно уточнял директор.
— Нет, мы любим друг друга, — спокойно отвечала девочка.
Сначала их рассадили по разным углам класса. И тогда Денис принялся мастерить самолетики из клетчатой тетрадной бумаги. На крыле каждого было написано: “Я люблю тебя”. Самолетики планировали над головами одноклассников и легко приземлялись на парту Ларисы. А потом отца Дениса, полковника ВВС, перевели в другой город. Мальчишку могли доверить бабушке — до окончания школы оставалось несколько месяцев, — но напуганные шумной историей родители были рады подвернувшейся возможности увезти сына от греха подальше. Денис пообещал Ларисе, что никогда не бросит ее. Он забрался на крышу школы и пригрозил спрыгнуть, если их попытаются разлучить. Но его все-таки увезли. Первое время влюбленные переписывались, а потом Денис исчез. Лариса страдала, плакала по ночам, отказывалась ходить на уроки. Однако школу закончила. И даже поступила в институт, где вскоре встретила хорошего парня Сережу. Он был полной противоположностью Дениса. Но этот умный, степенный и рассудительный молчун влюбился в девушку без памяти. Когда однажды на дружеском пикнике Лариса полушутя спросила, кто из ребят готов для нее сплавать на противоположный берег и набрать подснежников, Сергей, не задумываясь, разделся и ступил в ледяную мартовскую воду.

— Выходи за него, — задумчиво сказала тогда подруга Катя. — Он тебе звезды с неба срывать будет.
Звезд с неба Сергей не срывал, но делал все для того, чтобы Лариса была счастлива. Он взял на себя большую часть забот по дому, с удовольствием кормил жену завтраками и ужинами, по вечерам наполнял Ларисе ванну с пеной и готовил ее любимый ароматный кофе с корицей. Это была тихая молчаливая любовь, которая дышала размеренностью и покоем. Так пролетели восемь лет их совместной жизни.
Гостья ненадолго замолчала, затем грустно улыбнулась и продолжила:
— Однажды вечером я собиралась на встречу с подругой, когда вдруг в открытое окно вместе с ветром влетел самолетик. Муж возился на кухне, что-то напевал, а я смотрела на этот белый старательно сложенный тетрадный листочек и не могла пошевелиться. На крыле было написано: “Я люблю тебя”. Не помню, что я сказала мужу, как сбежала вниз по ступенькам, как оказалась во дворе дома. Передо мной стоял Денис — красивый, стройный, подтянутый. Я бросилась к нему, не задумываясь. А ночью просила подругу  соврать, подтвердить Сергею, что до утра оставалась у нее.
— Что ты делаешь?! — воскликнула Катя. — Зачем это тебе?
— Я не знаю, ничего не знаю. Это какое-то наваждение, но остановиться не могу, просто не могу, — повторяла Лариса.
Их стремительный роман продолжался три дня. А когда страсть утихла, женщина вдруг отчетливо увидела рядом совершенно чужого человека. Детские романтические воспоминания, которые захлестнули ее при встрече, так и остались в прошлом. Стали далекими и почти фантастическими. Реальный взрослый Денис совсем не был похож на того трогательного влюбленного мальчишку, чьи самолетики Лариса хранила по сей день. Он оказался предприимчивым, дважды женатым мужчиной с трезвым, немного циничным взглядом на жизнь.
— И вы все рассказали мужу? — не сдержался Крамской.
— Нет, — тихо ответила Лариса. — Сергей сам все понял. Он ни о чем не спрашивал, только с каждым днем мрачнел на глазах. Мне от этого становилось совсем плохо, и тогда я решилась. Не помню, с чего начала. Говорила, а сама боялась взглянуть ему в лицо. Муж не проронил ни слова. А дослушав, собрал вещи и ушел. Я искала его повсюду, но он уволился с прежней работы, сменил номер мобильного. Его родители  просто не захотели со мной разговаривать. А недавно мне сказали, что Сергей уехал в Германию, но куда именно — не известно... Знаете, я только сейчас поняла, как сильно люблю его. Поняла с такой ясностью, что стало больно дышать...
Голос Ларисы задрожал, она вдруг прерывисто вздохнула и заплакала.
— Господи, если бы можно было отмотать время назад... Я не знаю, что мне делать...
Маша объявила время звонков, Андрей запустил музыкальную паузу и дал гостье стакан холодной воды.
Первой позвонившей была женщина с властным резким голосом.
— Вы знаете, Лариса, в чем была ваша ошибка? Никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя признаваться мужу в подобных вещах. Мало ли чего бывает — блеснуло и прошло. А жизнь продолжается.
— С вами случалось подобное? — поинтересовался Крамской.
— Это не имеет значения, — сухо ответила женщина.
Вторым был пожилой мужчина.
— Вы только что получили глупый совет, — сдержанно сказал он. — Путь, о котором вам рассказали, ведет в никуда. Как только между людьми появляются тайны — исчезает доверие. Пропадает само собой. Ведь это хрупкое чувство очень легко разрушить. Вы правильно сделали, что признались мужу. Знаете, в жизни каждый из нас постигает опыт созидания и разрушения. Но существует закон сохранения, а по нему ничто и никогда не исчезает бесследно.  Сейчас не лучшая полоса в вашей жизни. Но энергия любви, которую вы в себе открыли благодаря совершенной ошибке, станет началом нового этапа. Верьте в это.
— Спасибо вам, — улыбнулась Лариса.  
Звонки следовали один за другим. Люди успокаивали, обвиняли, возмущались и поддерживали. 
Один из звонивших — суровый человек лет пятидесяти — пожелал героине помириться с мужем, хотя сам вряд ли способен был простить измену.
— Может, это не для эфира, но если бы узнал, что жена мне изменяет, — задушил бы ее собственными руками!
— А где сейчас ваша супруга? — поинтересовалась Маша.  
— У подруги, — настороженно ответил он.
— Наверное, чай пьют, — предположил Крамской.
На том конце провода воцарилось молчание. И вдруг голос мужчины зазвучал грозно и официально.
— Валентина, — сказал он. — Если ты меня слышишь, имей в виду — я тебя люблю!
Это признание немного разрядило обстановку.
— Мы продолжим принимать ваши звонки чуть позже, оставайтесь с нами, — попросила Маша. —  А сейчас мне бы самой хотелось дать вам совет, Лариса. Не отчаивайтесь. Наберитесь терпения. Если вы оба испытывали настоящее счастье, то это не может быть перечеркнуто даже таким серьезным проступком. Дайте мужу время и...
— Да какое, к черту, время?! — взорвался Крамской. — Немедленно отправляйтесь за ним в Германию!
— Но как я его найду? — растерялась гостья.
— Если любите — найдете! Начинайте действовать прямо сегодня. Значит так: выходите из нашей студии, шагаете прямиком к его родственникам и не двигаетесь с места, пока не узнаете, где именно ваш муж. А завтра первым же рейсом вылетаете в Германию, находите его... 
— Но он не захочет меня слушать...
— Захочет! — рявкнул Крамской, распаляясь все больше. — Закройте комнату на ключ! Огрейте его чем-нибудь тяжелым и, пока он будет в отключке, привяжите к креслу! Заставьте себя выслушать! Ну? Вы готовы действовать?
— Да, — ответила Лариса, воодушевляясь на глазах. — Я поеду!
Андрей набрал воздуха, чтобы произнести еще что-то напутственное, но Маша резко вывела в эфир музыку и воскликнула:
— Что ты несешь?! Ты ни грамма не разбираешься в психологии. Ты... Ты...
Однако тут раздался очередной звонок, и Крамской снял трубку. Он слушал несколько секунд молча, а потом, улыбнувшись, переключил линию.
— А у нас еще один звонок. Говорите, вы в эфире!
— Это я, — прозвучал тихий мужской голос.
— Сережа? — гостья встрепенулась. — Ты не уехал?
— Нет. А ты действительно отправилась бы в Германию искать меня?
— Конечно!
Мужчина немного помолчал и произнес:
— Возвращайся домой. Я приготовил твой любимый кофе.
Через пять минут, когда счастливая Лариса, расцеловав ребят, выпорхнула из студии, в дверь вкатился очень довольный Вениамин Маркович.
— Молодцы! — сказал он, потирая руки. — Отлично сработали!
И тут же строго добавил:
— Но вы не должны были полагаться на случай. Нужно было самим отыскать ее мужа и...
— А кто, по-вашему, это сделал  — перебил директора Крамской. — Кучу времени, между прочим, потратил, чтобы его найти. А потом такую же кучу, чтобы уговорить послушать наше с вами гениальное радио.
— Что?! — вспыхнула Маша. — Ты... сам? Без меня? Это же неэтично и непрофессионально! Мы работаем вместе, и ты просто обязан был... Все! Я больше никогда не выйду в один эфир с этим профаном! — заявила она.
— Куда ты денешься, — благодушно улыбнулся Крамской.

ОРЕШЕК ДЛЯ ГРЕКА
Город сошел с ума от любви! Улицы краснели сердцами — надувные, картонные, плюшевые, они возникали перед глазами на каждом шагу. Из витрин на прохожих призывно взирали ангелочки, фарфоровые мальчики дарили букеты своим застенчивым фарфоровым девочкам, кудрявые купидоны игриво грозили стрелами, уличные продавцы бойко торговали красными розами, “валентинки” на открыточных раскладках пестрели трогательными стишками. Символика была повсюду: конфеты в разноцветной фольге, тарелки, часы, настольные лампы, рамки для фотографий, сумки, подсвечники и даже наборы для специй удивляли “сердечными” формами.
Выйдя из дому, Маша непрестанно вертела головой, разглядывая все вокруг. Периодически останавливалась и думала: “А было бы неплохо получить в подарок что-нибудь бесполезное, но милое. От кого-нибудь...” Но “кого-нибудь” у нее не было уже больше года, а значит, и перспектива получить подарок сводилась к нулю.
— Мишина, ты?! — раздался сзади визгливый голос, который Маша узнала, даже не оборачиваясь.
Так и есть. Перед ней стояла бывшая одноклассница Светка Сорокина — легкомысленная блондинка с кукольным личиком.
— А я замуж выхожу! — сходу сообщила она. — Кстати, с Днем святого Валентина тебя! Ну, рассказывай, как ты, где ты?
— Учусь на третьем курсе факультета психологии, работаю на радиостанции ведущей программы, “Служба спасения любви” называется, — оптимистично отчиталась Маша, так как уже предугадывала следующий вопрос любопытной подруги, и Светка не заставила себя ждать.
— Ну а на личном фронте как? — подмигнула она.
Мишина пожала плечами. Можно было, конечно, сочинить что-нибудь, но Маша просто не умела врать, а если и пыталась, то в ее глазах сразу же отпечатывалось большими буквами: “Внимание! Я вас обманываю!”
— Неужели никого?! — изумилась Сорокина. — Ты же всегда первой красавицей была!
— Знаешь, мне пора идти. Скоро эфир, нужно подготовиться, — серьезно сказала Мишина, и это было чистой правдой.
А тем временем в коридоре радиостанции Андрей Крамской спасался бегством. “Я, конечно, люблю женщин, — думал он. — Но не до такой же степени!” Его преследовала редактор программы Стелла Борисовна. Началось все с делового разговора в ее кабинете. Однако рассуждение о деталях предстоящего эфира вскоре плавно перетекло в другую плоскость с совершенно иными многозначительными нюансами.
— Хотите коньячку? — томно предложила редакторша, подавшись всем своим сухим тростевидным телом в сторону Андрея. — Сегодня праздник, можем себе позволить, — и, плотоядно улыбнувшись фиолетовыми ниточками губ, игриво добавила: — Это будет нашим маленьким секретом...
Почуяв неладное, красавчик Андрей на ходу придумал неотложное дело, зайцем выскочил в коридор, где и столкнулся с Мишиной.
— Марго, спасай! — завопил он.
— Сначала назови меня правильно, — сухо отрезала Маша.
Крамской дурашливо напрягся.
— Маруся! Нет? Маняша! Опять нет? — и, округлив глаза, почти испуганно предположил: — Неужели Мариэлла?
— Все, до свидания!
— Ладно, Машка, не обижайся! — взмолился Крамской. — Просто несгибаемая Стелла... — и перешел на шепот. — Она меня кадрит!

— Глупости какие, — фыркнула Мишина. — Я понимаю, что у тебя по двадцать пять девиц в неделю, но чтобы Стелла...
— Вот именно — девиц, а не старух! — перебил Крамской. — Я даже не знаю, как реагировать! Слушай, у меня идея: а давай всем скажем, что у нас с тобой роман!
— Не дождешься! — засмеялась Маша.
— Так мы же понарошку...
— Андрей, вот вы где! — раздался сзади властный голос Стеллы Борисовны. — Зайдите к Вениамину Марковичу.
Затем редакторша окинула презрительным взглядом Машу и процедила:
— Вас, Мишина, он тоже ждет.
Программный директор пребывал в благостном настроении. Лысина его парадно блестела, глаза излучали отеческое тепло.
— Ну что, бусинки, готовы?
— Всегда! — бодро отрапортовал Крамской.
Вениамин Маркович довольно кивнул и тут же сделал предупредительный жест, подняв указательный палец вверх.
— Но! Я очень вас прошу не ссориться в эфире. Не подставлять друг друга. Вы же команда! И, пожалуйста, никакого сленга и неприличных слов. Это касается в первую очередь тебя, Андрюша. Кто в прошлый раз предложил героине не париться? “Отстой”, “нафталин”, “перетереть тему” — это все не из нашего репертуара. Мы должны уважать слушателя, — наставительно произнес программный директор. — Тем более сегодня. Выпуск праздничный. Любовь, понимаете ли... Кстати, как герой?
— Хороший парень, — вступила Маша. — Зовут Валентином.
— Вот и славно. Знаковое имя, — расплылся в улыбке Вениамин Маркович. 
Валентин оказался высоким брюнетом лет двадцати семи с живым взглядом и приятным голосом.
— Вам будут задавать вопросы по телефону, советовать, — предупредила Маша. — Вы готовы?
— За советом и пришел, — отозвался гость.
— Тогда — вперед! — весело скомандовал Крамской.
Вскоре раздались привычные звуки заставки, и ведущие придвинулись к микрофонам.
— Добрый вечер, дамы и господа! В эфире “Служба спасения любви” — программа, которой вы можете доверить самые сокровенные тайны! — сообщила Мишина.
— Или спросить о том, о чем долго не решались, — подхватил ее Андрей. — Вот, например, ты меня любишь, Маша? — неожиданно изрек он предельно искренним голосом и уставился на девушку.
Вопрос был задан экспромтом, и Мишина сначала ткнула пальцем в сценарий, но быстро нашлась — хитро улыбнулась и парировала:
— Сегодня — да! В этот день я люблю даже соседского бультерьера.
— А что, из вас получится симпатичная пара! — засмеялся Крамской. — Итак, дамы и господа, мы поздравляем всех влюбленных с Днем святого Валентина и с нетерпением представляем героя нашей программы. Его тоже зовут Валентином. Он, конечно же, не святой, но кто из нас без греха, пусть первым бросит в меня булыжник.
— С удовольствием сделаю это после эфира, — заверила Маша. — А сейчас — слово гостю.
Валентин глубоко вздохнул, как перед экзаменом, и заговорил тихим, но уверенным голосом:
— Все началось три месяца назад. По специальности я кибернетик, тогда остался без работы и каждый день просиживал в Интернете в поисках вакансии. И вот однажды от нечего делать открыл окошко поиска людей в ICQ . Когда-то у меня была одна веселая и эксцентричная знакомая с ником “Орешек”. Задал поиск. Оказалось — есть! Думаю, давненько мы не общались, и постучался в “аську”...
— Это тот самый Орешек, у которого огненно рыжие волосы и пудель по кличке Громила? — написал Валентин.
— Нет, это жгучая брюнетка — владелица волкодава по  прозвищу Пупсик, — ответила незнакомка. — С кем имею честь?
— Зовите меня просто Грек и тогда вместе мы будем грецким орехом, — предложил он.
Вскоре новые знакомые перешли на “ты” и проговорили почти час. В большинстве своем это были шутки и сплошные выдумки.
Валентин-Грек назвался ботаником.
— Над какой селекцией работаешь нынче? — поинтересовалась девушка.
— Вывожу кактусы, пахнущие розами. Представь, ты наклоняешься, чтобы понюхать и...
— Фи, какой жестокий!
— А жизнь вообще жестокая штука: иногда думаешь, вот он — бриллиант, а присмотрелся — просто стекляшка, бутылочный осколок...
— А мне кажется, если смотреть на осколок, как на бриллиант, то он им и станет. Все зависит от угла зрения, а еще от желаний и чувств, которые ты при этом испытываешь...
Вскоре их разговоры приобрели почти философский характер, и в каждом новом письме Валентин обнаруживал поразительную родственность взглядов. Теперь не было и дня, когда кто-нибудь из них не стучался бы в окошко другого.
— Чем занимаешься? — спрашивал Грек.
— Пью кофе. Слышишь аромат?
— О, да! Налей и мне.
— С удовольствием!
И Валентин сам бежал в кухню, на скорую руку готовил кофе и возвращался к компьютеру с блаженным чувством причастности к общему делу. Отпивал глоточек и тут же отстукивал по клавишам:
— Спасибо — кофе просто божественный!
— А кардамон чувствуешь?
— Черт... забыл добавить! — подрывался он с места.

— Стой! Я сама насыплю тебе щепотку... Столько хватит? Попробуй.
— Ну, так это совсем другое дело! Спасибо! — отвечал он большими буквами, прикрепляя веселый смайлик.
Они говорили о музыке и небе, цветах и любви... Они были очень откровенны в своих мыслях. Может, потому, что не боялись увидеть насмешливый взгляд или наткнуться на ироничную улыбку.     
— Знаешь, так грустно с самого утра. Вчера поссорилась с подругой, — жаловалась Орешек. — Представляешь, у нее два парня. Она встречается с ними одновременно и никак  не может решить, с кем продолжить отношения.
— И что ты ей посоветовала?
— Ничего. Я сказала, что ни к одному из них она не испытывает серьезного чувства. Когда любишь по-настоящему — выбирать не приходится...
Их виртуальное общение продолжалось больше месяца. И когда Валентин уже решился попросить телефон девушки (просьбу прислать фотографию он счел некорректной), в его жизни случилось событие, которое перевернуло все.
— Это был день рождения моего друга Димы. Праздновали в ночном клубе большой компанией. Там я и увидел ЕЕ! Девушку-мечту! Она опоздала, ворвалась в клуб с какой-то невероятной охапкой гвоздик, подбежала к имениннику и сказала: “Держи! Здесь ровно столько, сколько я желаю тебе счастливых лет жизни!” Дима удивился и говорит: “Ого! Сколько их тут?” А она хитро: “Посчитай!” И вот, представьте себе картину — все веселятся, произносят тосты, пьют, а именинник сосредоточенно считает цветы. “Вы только посмотрите, какая жажда жизни!” — говорит она мне смешливо. А я ни на кого другого, кроме как на нее, смотреть не могу!
Девушку звали Юлей, и в ней все было необычно. От кошачьих изумрудно-зеленых глаз с хитрым прищуром до тонких длинных пальцев, которые во время разговора она переплетала дивным образом. Валентин сразу понял, что влюбился. Втрескался, втюрился по уши, так, что на время потерял дар речи. Вот уже минуту Юля ждала ответ на заданный вопрос, а он все пожирал ее глазами и думал: “Этого не может быть!”
— Значит, вам тоже кажется мало? — повторила она.
— Чего? — очнулся наш герой.
— Сто счастливых лет!
Оказывается, пока Валентин пребывал в состоянии любовного шока, именинник досчитал цветы, которых было ровно сто, и потребовал прибавки. Потом, быстро расшифровав ситуацию, толкнул друга в бок и весело шепнул:
— Не стой столбом, уведут!
И Валентин, словно испугавшись такой возможности, ринулся в бой. Весь вечер они провели рядом, а в самом конце договорились снова встретиться. Так начался любовный роман. Воодушевленный свиданиями с самой лучшей девушкой в мире, Валентин быстро нашел работу. Он удивлял Юлю подарками, приглашал на дорогие концерты, выставки, в театр и кино. Они говорили о Булгакове, Кафке, Шиллере, Гессе и никогда о личном. Парню хотелось знать больше о ней самой, но он не форсировал события. Одна лишь возможность находиться рядом с этой удивительной девушкой была для него бесценной наградой. И только глубокими вечерами Валентин вдруг чувствовал, как ему остро не хватает Орешка. Ее забавных фантазий, искренней открытости и почти детской потребности в его советах. Поэтому после недолгих колебаний виртуальный роман продолжился.
— Мне кажется, что мы знаем друг друга уже тысячу лет! — писала Орешек. — Наверняка в прошлой жизни ты был садовником, а я — продавщицей роз. Я приезжала в твой греческий сад и отбирала самые красивые цветы. А ты ворчал: “Не капризничайте, дамочка, берите все подряд”.
— Нет, — смеясь, отвечал он. — Я был флибустьером, а ты — дочерью капитана шхуны, на которую напала моя пиратская команда...
Так прошел месяц. Орешек стала идеальным дополнением Юли, и вскоре Валентин понял, что просто не сможет отказаться от виртуального общения. Ситуация, хоть и была двойственной, но выглядела почти идеальной, если бы...
— Это произошло неделю назад, — сказал гость и на секунду задумался. — Юля впервые пригласила меня к себе домой. Маленькая квартирка с видом на парк. Уютная комнатка. Она взялась готовить ужин, от помощи отказалась, поэтому я, чтобы занять время, решил проверить свою электронную почту, а дальше... Меня словно пригвоздило. В верхней строке контакт-листа ее ICQ я увидел имя — Орешек. Пробежал глазами по списку и нашел в нем свой ник! Еще не веря глазам, открыл историю общения и обнаружил там все наши разговоры...
Юля — Орешек?! “Но этого не может быть, потому что... Потому что она ничего не говорила мне о существовании Грека? — подумал Валентин. — Но ведь и я не упоминал о присутствии в своей жизни Орешка...” И тем не менее какое-то недоброе досадное чувство засело под ложечкой. Весь оставшийся вечер он старался держаться естественно, пробовал шутить, но так и не смог до конца прийти в себя. А дома ночь напролет мучался бессонницей, размышляя о странном поведении любимой и причинах ее двойной жизни. Получалось, что с Греком Юля могла быть искренней и откровенной, а с ним... Но почему? Не доверяет? Или просто не любит? Держит про запас, пока отношения с Греком не выйдут на новый этап развития? В этом было смешно и даже нелепо признаться, но Валентин ревновал. Ревновал безумно, отчаянно, зло. Придумывал каверзные, искусно завуалированные вопросы, однако Юля вела себя так, как будто в ее жизни кроме Валентина никого не существовало. Он возненавидел Грека и, чтобы хоть как-то успокоиться, решил взять тайм-аут. Сказал Юле, что уезжает в командировку, Орешку просто перестал писать. Но три дня кряду читая ее сообщения с неизменным вопросом “Где ты?”, не выдержал и сел к монитору.
— Мы так мало знаем друг о друге, — написал он. — Скажи, у тебя есть кто-нибудь?

— У меня есть ты, — отшутилась Орешек, но Валентину было не до смеха.
— Я имею в виду мужчину.
— Ой... А ты разве... Какое разочарование! — иронично воскликнула девушка.
— Так значит, ты свободна? — с замиранием сердца спросил Валентин.
— Свободных людей вообще не существует, — уклончиво ответила она. — Все мы подсознательно ищем зависимости, как гарантии собственной значимости.
тогда он спросил напрямую:
— Я могу увидеть тебя?
Ответа не последовало.
— Или хотя бы услышать твой голос. Дай мне номер своего телефона?
Гость снова замолчал. Ведущие переглянулись.
— Ну и? — подтолкнул его Крамской. — Дала?
— Да, — болезненно поморщился Валентин. — И теперь я не знаю, что мне делать...
— Во-первых, не спешите ее обвинять, — мягко сказала Маша. — Для подобного поведения может быть множество причин. Это я вам говорю как женщина. Ваше виртуальное общение с Юлей ни к чему ее не обязывало, и откровенность во многом зависела от анонимности. А при встрече с реальным человеком нам, девушкам, требуется время и многое другое, чтобы раскрыться по-настоящему. возможно, она молчит лишь потому, что дорожит вами и не хочет расстраивать.
Вскоре посыпались звонки.
— Я думаю, что нужно честно рассказать девушке о своих переживаниях, — посоветовала женщина, представившаяся Еленой Петровной. — Что вам мешает?
— Перед тем, как это сделать, я должен быть твердо уверен, что Юля любит меня. Именно меня, а не Грека.
— Какая глупость! — возмутился второй звонивший, парень по имени Аркадий. — Ведь ты же и есть Грек! Думаю, она только обрадуется такому стечению обстоятельств.
— А мне кажется, что живой, реальный вы не произвели на нее нужного впечатления, — осторожно предположила девушка Таня. — А вот Грек оказался тем, кто ей действительно был нужен... Просто вы, наверное, пишете лучше, чем говорите. Но не переживайте. Будьте собой, и тогда Юля откроется вам точно так же, как и ему. 
— У меня идея! — азартно воскликнул Крамской. — Давайте я позвоню Орешку от имени Грека. Приглашу ее на свидание. Если надо — поставлю ультиматум.
— Нет, Грек не такой, — покачал головой Валентин. — Он рассудительный, ироничный, тонкий.
— Знаете, а ведь это мысль! — неожиданно согласилась с Крамским Маша. — Так вы навсегда покончите с мучающим вас вопросом. решайтесь!
И Валентин кивнул, хотя было видно, что подобное решение стоило ему немалых трудов. В студии воцарилось молчание. Крамской набрал номер. Долго слушал длинные гудки и, наконец, в трубке раздался женский голос, который тут же был выведен в эфир.
— Я слушаю.
— Здравствуй, Орешек! — дружелюбно произнес Андрей.
— Кто это? —  спросила девушка.
— Ах, да, я не подумал, что под этим именем ты известна не только мне, — быстро сообразил Крамской. — Это Грек. Ты не ждала моего звонка?
— Если честно — ждала, — тихо ответила Юля. —  Но и боялась. Очень не хотелось разрушать того, что сложилось между нами...
— А что между нами? Я действительно не понимаю. Очень хочу разобраться, но так и не могу.
— У тебя приятный голос, — заметила девушка.
“В самом деле, приятный, — подумала Маша, — даже мурашки по спине пробежали... Тьфу ты! Это же Крамской. Ловелас, бабник, дамский угодник! Ему по статусу положено...”
— Так что же между нами? —  повторил свой вопрос Андрей.
Маша взглянула на Валентина, и ее сердце сжалось от сострадания. Он смотрел на Крамского почти умоляюще и так сдавливал ручки кресла, что побелели пальцы. В какое-то мгновение Мишиной захотелось прервать разговор, закричать: “Юля, он здесь! Он согласен стать для вас хоть греком, хоть индусом, только быть рядом!”
— я должна тебе сказать... — продолжила девушка. — Мне очень нравилось общаться с тобой, но... Видимо, нам придется прекратить переписку. Просто я не могу дать тебе большего...
— Почему?
Девушка помолчала и ответила:
— Я, кажется, влюбилась...
Андрей сделал победный жест.
— И как его зовут? Просто интересно...
— Не знаю, зачем тебе это, — вздохнула Юля. — Ну хорошо. Его зовут Валентин.
— Желаю вам счастья! — с совершенно неуместной для заданной роли радостью выдохнул Крамской и, бросив довольный взгляд на Валентина, добавил. — Ведь мы можем остаться друзьями, правда?
— Конечно! — согласилась девушка. — Если тебе захочется с кем-нибудь поговорить — пиши!
А потом были объятия, шампанское и тосты во здравие всех влюбленных. Валентин с широкой улыбкой принимал поздравления и неустанно повторял  каждому: “Она меня любит! Слышали, она меня любит!” Оторвавшись от всеобщего веселья, Крамской присел к Маше на подлокотник и, приблизившись к уху, тихо шепнул:
— Признайся, я произвел на тебя впечатление. Я же мужчина хоть куда?
— Могу даже сказать “куда” именно! — засмеялась Мишина. — Кстати, ты уже составил список?
— Какой? — не понял Андрей.
— Ну как же? Любимых женщин, которых нужно поздравить с праздником! Дать стопку чистой бумаги?
— Опять ссоритесь? — весело подкатил к ним Вениамин Маркович. — Такой эфир получился, а вы... Ну-ка, быстро помиритесь и поцелуйтесь! Считаю до трех. Раз...
— Два! Три! — игриво подхватили подчиненные.
“Этого мне только не хватало!” — подумала Маша и зажмурилась.

ХРУСТАЛЬНЫЙ ШАР
Ольга Петровна проснулась от телефонного звонка. Затем из соседней комнаты донесся удивленный голос Мышки, а через минуту в дверях появилась и она сама — худая восьмилетняя девочка с торчащими в разные стороны хвостиками.
— Бабуля, там с какого-то радио звонят, просят подтверждения... — Тут она наморщила лобик и старательно выговорила: — Присутствия в программе прямого эфира. Это что, ты выступать будешь, да?
— Вроде того, — улыбнулась Ольга Петровна, — но пусть это станет нашим с тобой секретом.
— Хорош секрет! — прыснула Мышка. — Ни одна живая душа не узнает. Ба, это же радио! Его слушают. А что за программа?
“Служба спасения любви”, — уже было готово слететь с языка, но Ольга Петровна запнулась, немного подумала и бесцветно соврала:
— Передача о здоровье. Профилактика варикозного расширения вен.
— Короче, скукотища! — разочарованно подытожила внучка и, потеряв интерес, отправилась к любимому компьютеру.
Как странно все... Время пролетело торопливой кометой, оставив хвост обрывочных воспоминаний да старые вещи — знаки из далекой галактики прошлого. “Эта вазочка, например. Вряд ли, покупая ее, я могла предположить, что через тридцать лет она станет семейной реликвией. Или вот этот хрустальный шар...”
Ольга Петровна взяла его и аккуратно положила на ладонь. Затем поднесла к глазам так, что кончики ресниц коснулись прозрачной грани, и стала вглядываться в глубину лучистых преломлений солнечного света.
“Июль 1974-го. Сколько мне тогда было? Двадцать. Лазурное небо, мокрая после дождя улица, а в витрине он. Переливается какими-то неземными цветами, а вокруг радуга-ореол! Я застываю на месте. Смотрю сквозь витрину немигающим взглядом, затем срываюсь, вбегаю в магазин, словно боюсь, что кто-то опередит. “Срочно! Срочно продайте мне этот шар!” Высыпаю из кошелька на прилавок деньги. Недостает ровно тридцати трех копеек. Меня охватывает паника. Продавщица вежливо улыбается: “Приходите завтра”. Но я не могу завтра! Я умру, если не вынесу этот шар из душного магазина на солнце. “Возьмите”, — ко мне подходит смуглый мальчик лет семи и протягивает мелочь. Я готова расцеловать его. “Тебе, наверное, на мороженое дали?” — “Обойдусь” — “Спасибо! Ты очень милый!” Бегу к кассе, а потом... Сияющий разноцветный мир лежит на моей ладони. Я поднимаю шар вверх и ловлю им солнечные лучи. Малейшее движение меняет картинку, и с каждым разом она становится совершеннее. Я начинаю кружиться, но хрустальное чудо вдруг соскальзывает с ладошки. Как эквилибрист ловлю его у самой земли, подбрасываю, затем направляю на прохожих. Вот в шаре влюбленная парочка: оранжевый поцелуй сменила фиолетовая застенчивость, мимо проехал зеленый велосипедист, у самых ног мелькнула красная кошка... А вот и мальчишка, который протянул мне мелочь. Он — солнечно-желтый. Стоит и смотрит восторженными глазами. Господи, как это было давно!”
Взгляд Ольги Петровны оторвался от хрустальной грани, в которой только что явственно двигалась, жила и дышала весной  улица, скользнул по стене и остановился на акварельном рисунке. Затем спустился к его основанию и привычно прочел надпись: “Любимой Лёлечке — самой красивой девушке на земле!” Валера, будущий муж написал этот портрет тридцать лет назад. Лёлечка... Первым ее так назвал папа. Она была Лёлей в школе, институте, на работе. “Кто будет оперировать? Случай сложный” — “Конечно, Лёлечка!” Вскоре родился сын, через год — дочь, а она все оставалась хрупкой девочкой с рыжей косой. И даже когда появилась внучка, Лёля смеялась, слыша от незнакомых людей: “Какая милая у вас дочурка!” А потом... Как это случилось? Ей вдруг исполнилось пятьдесят. Именно вдруг. А было так. С охапкой цветов, подаренных коллегами, она вышла на крыльцо больницы и легким шагом направилась к стоянке такси. Шла и думала, как расставит букеты: ромашки — в глиняный кувшин, розы в большую красную вазу из чешского хрусталя, а лилии... “Девушка, вам помочь?” — раздался сзади приятный голос. Она обернулась и обожглась взглядом. Парень лет тридцати. Улыбка медленно сползает с губ, а на ее месте появляется странное выражение — смесь испуга, разочарования и какой-то мальчишеской неловкости. “Извините”, — быстро говорит он, разворачивается и почти бежит в обратную сторону. А она... Она продолжает стоять с прижатыми к груди цветами.
Той ночью Лёля почти не спала. А утром, с жестокой головной болью, осунувшимся лицом и темными кругами вокруг глаз, не смогла подняться с постели. “Что, собственно произошло? Ну пятьдесят. Это же не приговор!” — думала она. Вот только выражение лица незнакомого парня отпечаталось в сознании и не покидало его ни на миг. Мысли были вязкими, движения медленными и тяжелыми. Пролежав  до полудня и напугав этим домашних, женщина все же заставила себя подняться. Подошла к окну. Еще вчера из него смотрела Лёля. Еще вчера, распахнув створки, она по-детски щурилась от солнечного света, а потом кричала в глубину квартиры: “Эй, сони, подъем!” Еще вчера... Но сегодня у окна стояла Ольга Петровна. Она не прикоснулась к раме и даже не взглянула вдаль. Взгляд остановился на стекле, уперся в его пыльную поверхность и разглядел несколько серых пятнышек. Лёля никогда бы не заметила их, но Ольга Петровна...

На душе было пустынно, как в заброшенном доме. Женщина почти физически ощутила приближение старости. Если бы кто-нибудь раньше сказал, что подобные мысли принесут ей такую боль, она бы ни за что не поверила. Лёля от души потешалась над подругой Риммой. Та страшно боялась постареть, поэтому принципиально остановилась на отметке “тридцать девять” и держалась за нее мертвой хваткой. Иногда Римме было тридцать пять и даже двадцать восемь, в зависимости от обстоятельств и освещения. Лёля же смело оглашала свой возраст. И когда главврач, не очень тактичный человек, торжественно произнес: “Вот и дождалась ты своего полувекового юбилея!”, хохотала до слез. Тогда она еще была Лёлей...
С тех пор дни потянулись монотонной полосой и разбавлялись лишь неприятными событиями, которые, словно по чьему-то зловещему замыслу, стали все чаще происходить с ней.  В очереди одна не в меру экзальтированная девица ткнула в Ольгу Петровну пальцем и громко сообщила окружающим, что занимала место “вот за этой пожилой дамой”. Потом ей уступили место в автобусе. Присев с какой-то отрешенной покорностью, женщина не заметила, как проехала свою остановку, и лишь на конечной очнулась от веселого оклика водителя: “Выходим, бабуля!” Взглянула. Молодой паренек со смешливыми глазами. Лет двадцать, не больше... Теперь она именно так стала идентифицировать людей. Сначала на глаз определяла возраст, затем вычисляла разницу между ним и своим собственным и получала некую цифру. “Пятьдесят минус двадцать равняется тридцати. Что я делала в тридцать? Защитила кандидатскую, впервые выехала за границу и блестяще провела операцию травмы стопы...” Это было странное упражнение, но поскольку каждую минуту женщине встречались новые люди, оно заняло мысли полностью. Ольга Петровна старалась теперь реже смотреться в зеркало, сменила яркие наряды на скучное серое платье, собрала волосы в пучок, не отвечала на телефонные звонки, отказывалась от приглашений в гости. Постепенно друзья перестали называть ее Лёлей, а потом и вовсе забыли о ее существовании. А через год ушел муж. Ольга Петровна отпустила его легко и даже как-то безразлично, а ночью в ее дневнике появились первые стихи.
“Значит, я уже старушка?
Постареть успела за день...
Пожелтевшая игрушка — словно боль от детских ссадин.
Серых будней откровенье грузом на меня ложится,
И не мучат уж сомненья, и устало сердце биться...
Зеркала уже не манят — ненавистно отраженье,
И не льстит уже вниманье и не страшно униженье.
Не будите, не зовите, нет меня, да и была ли?
С фотографий всех сотрите ту, что в спешке потеряли...”
Так прошли три долгих года и неизвестно, чем бы закончились эти душевные терзания, не случись истории, которая повернула вспять всю жизнь. Именно она и заставила Ольгу Петровну обратиться на радио.
Гостья переступила порог комнаты в момент горячего спора двух молодых людей.
— Вот из-за таких, как ты, мы, женщины, и обрастаем комплексами, — взволнованно провозгласила Маша.
Крамской развел руками, мол, кто виноват.
— По-твоему, в пятьдесят нам только и остается, что смотреть сериалы, вязать носки и лепить пельмени?!
— Я этого не говорил. Что за манера, Марго, извращать факты? Я всего лишь сказал, что любовь в двадцать совсем другая. Это естественный полет эмоций, безрассудство, страсть... Иногда крушение. Все по максимуму. А в пятьдесят...
— А в пятьдесят она — спасение, — улыбнулась гостья.
Маша вздрогнула от неожиданности и смутилась.
— Ой, здравствуйте! Извините, мы...
— Все в порядке.
Впервые разговоры о возрасте не вызвали у Ольги Петровны внутреннего содрогания. И даже когда наступило время эфира, женщина выглядела спокойной и уверенной. И лишь завершив предысторию и дойдя до самого главного, разволновалась. На щеках, как в юности появился легкий румянец, а в глазах  вспыхнули голубые искорки.
— Это случилось неделю назад, в субботу около пяти вечера. Не удивляйтесь, я помню все даты и события, тем более что в последние годы жизнь меня не очень-то балует ими. Так вот, обычно в выходные я сижу дома, записываю в дневник мысли, читаю. А в тот день мне вдруг захотелось пройтись. Не помню, как долго я бродила по городу, о чем думала, но, представьте себе, очнулась, обнаружив себя сидящей за столиком маленького уютного кафе. Полумрак. Горят свечи,  кругом люди ведут тихие неспешные разговоры, а в углу рояль. И музыкант — молодой брюнет с темными, как ночь, глазами играет блюз.
Ольга Петровна зачарованно смотрела на его красивые руки, которые парили над клавишами и, казалось, даже не касались их.  Это было похоже на колдовство или гипноз. Она видела, как вокруг легких пальцев музыканта из воздуха рождаются лилии, то там то здесь возникают и кружатся нежные бабочки, а над головой пролетают прозрачно-голубые облака. Она так увлеклась этой иллюзией, что не сразу заметила внимательно глядящих на нее глаз. Руки музыканта по-прежнему порхали над клавишами, но лицо было повернуто к ней. Мужчина улыбался. Ольга Петровна смутилась, отвела взгляд, стала суетно разглаживать салфетку, перекладывать с места на место ложечку, затем размешивать ею несуществующий сахар в давно выпитом кофе. Потом не выдержала — подняла глаза. Музыкант приветливо кивнул и снова улыбнулся. “Нужно тихонечко встать и пойти к выходу”, — решила Ольга Петровна и уже собралась сделать это, как спохватилась: “А счет? Не могу же я уйти не заплатив”. В это мгновение прозвучал последний аккорд, в зале раздались аплодисменты. Музыкант благодарно склонил голову, вышел из-за рояля и... “Господи, он идет ко мне?! Нет...”
— Я могу присесть рядом с вами?
Женщина встрепенулась.
— Нет! То есть, да, если хотите...
Музыкант посмотрел на нее долгим внимательным взглядом.
— Не подумайте, что это банальный предлог для знакомства, но... Мне кажется, я вас знаю очень давно. Эмиль, — представился он.
— Ольга... Петровна, — тихо ответила она и предположила: — Может быть, вы у меня оперировались? После травмы...
— Нет, — покачал головой музыкант. — Совсем другое... Возможно, вы мне снились...
Это было удивительно, но она поверила. И как-то очень легко и естественно стала рассказывать новому знакомому о себе, работе, детях... Не говорила только о трех последних годах, которые черной полосой разрезали ее жизнь. Все больше вспоминала прошлое, когда была еще Лёлей, и сама поражалась тому, как весело и непринужденно давались ей воспоминания. И были они цветными и яркими, словно струились из того самого хрустального шара, что щедро насыщал их радугой чистых, ничем не замутненных красок.
— Я никогда еще не видела такого неба и множества искрящихся солнц внутри, — засмеялась она и вдруг смолкла, увидев, как неожиданно изменилось лицо музыканта.
Он наклонился ближе и почти прошептал:
— А потом шар соскользнул с вашей ладони, и вы едва успели поймать его у самой земли...
Ольга Петровна замерла на вдохе.
— Откуда вы...
Эмиль улыбнулся.
— Я знал, что обязательно встречу вас снова. В тот день я сбежал с уроков в магазин музыкальных инструментов. Помните, тот, который был рядом с вашим сувенирным? Я часто подходил к нему и через витрину смотрел на рояль. Мечтал, что когда-нибудь мне его купят родители. Воображал, как стану великим музыкантом... И вдруг за стеклом соседнего магазина я увидел вас...
— Тридцать три копейки?
— Я бы отдал вам все деньги, но у меня в карманах была только мелочь. Мне показалось, что вы прилетели с другой планеты. Как вы играли с этим шаром, как смотрели сквозь него! Знаете, я ведь влюбился в вас тогда... Шел по пятам, стараясь запомнить каждое движение. Чуть не умер, когда вы запрыгнули на подножку трамвая. На следующий день я взял из маминой шкатулки деньги, вернулся в магазин и купил точно такой же шар. Я буквально прошел по вашим следам, повторил каждый жест. Мне казалось, что вот сейчас оглянусь и увижу вас. Неделю, минута в минуту я приходил туда и ждал... А вы совсем не изменились. Те же рыжие волосы, тонкие руки...
— Мне пятьдесят три, — тихо произнесла Ольга Петровна.
— Какое это имеет значение? — улыбнулся Эмиль. — Главное, что я нашел вас. И теперь уже не потеряю...
— Вы не поверите, но его лицо светилось! Такое невозможно изобразить. Я физически чувствовала исходящую от него энергию. Она шла от глаз, от рук, в которые он взял мою ладонь и стал гладить, как будто я была маленькой девочкой. Но подошло время закрытия кафе. Посетителей уже почти не было. Эмиль предложил проводить меня домой и даже начал строить планы на завтрашний день, а я...
Гостья смахнула с лица упавший локон, задумалась. Продолжила не сразу, и голос ее стал другим, как будто бы в нем отключили звонкие ноты.
— Я испугалась. Смешно признаться, но я подумала: вот сейчас мы выйдем из мягкого полумрака кафе на ярко освященную улицу, он, наконец, разглядит меня и... Скажете, глупо? Но я вдруг представила на лице Эмиля выражение неловкости, которое преследовало меня последние годы, и поняла, что просто не выдержу этого еще раз. Одним словом, я отлучилась якобы в дамскую комнату, а сама незаметно юркнула в двери, выскочила на улицу и побежала что было сил. Бежала до самого подъезда, а потом просидела всю ночь на ступеньках.    Теперь я не могу простить себе этой глупости, а что делать дальше, не знаю.
— Может быть, стоит пойти в то самое кафе, — мягко предложил Крамской. — Я понимаю, это трудно...
— Думаете, я не ходила? — грустно улыбнулась Ольга Петровна. — На следующий же день пошла. Но мне сказали, что Эмиль там не работает. И вообще, в этом неформальном месте музыканты играют по желанию. Просто приходят, садятся за рояль и... Никто не смог мне ответить, кто он, откуда, чей друг или знакомый. Но мне очень, очень нужно увидеть его!
Вдруг она не выдержала и разрыдалась. Громко, по-детски размазывая слезы ладошками по щекам.
— Вы только не волнуйтесь, — растерялась Маша. — Я уверена, что он найдется. Эмиль, если вы слышите нашу передачу, откликнитесь, — попросила она и, следуя сценарию, продолжила: — Я напоминаю, что в эфире “Служба спасения любви”, и мы готовы принимать ваши звонки.
— А у меня есть другая идея, — бодро включился Крамской. — Чтобы Эмиль смог дозвониться наверняка, нужно создать для него зону молчания. Господа, давайте дружно положим трубки и освободим линию. Спасибо!

Студия затихла. Стало слышно, как где-то вдали коридора одиноко стучат женские каблучки, а на улице свистит в проводах ветер. Ольга Петровна почти с мольбою смотрела на телефон, а когда время вышло, приложила ладони к пылающим щекам и, вздохнув, беззвучно произнесла.
— Значит, так и должно быть...
Весь следующий день радио гудело от идей. С одной стороны их рожали сотрудники, вплоть до вахтера и уборщицы, которые вызвались расклеивать объявления с приметами музыканта или провести добровольный обход паспортных столов города. С другой стороны — не смолкающий ни на секунду телефон выдавал самые невероятные решения. Звонили взрослые, старики и дети. Один полковник в отставке разработал целый план розыска с привлечением нескольких нарядов милиции. И вот, в самый разгар дискуссии дверь студии отворилась, и на пороге возник высокий темноволосый мужчина в сером плаще.
— Это здесь живет “Служба спасения любви?”, — улыбнулся он. 

***
Ольга Петровна заварила себе кофе и, грея руки о чашку, подошла к окну. Растаяли и выплакались на асфальт последние сосульки, солнце местами подсушило крыши, отчего они покрылись неровными пятнами и стали похожи на спины долматинцев. “Ну, вот и все”, — тихо сказала она, прикрыв веки. И вдруг тишину взорвал требовательный звонок в дверь.
— Бабуля, открой, я в душе! — крикнула Мышка.
Ольга Петровна поплелась в коридор, щелкнула задвижкой. На пороге стоял серьезный мальчишка лет семи. Он окинул женщину внимательным взглядом.
— Вы Лёля?
Ольга Петровна кивнула.
— Вот, вам велели передать, — официально произнес гость и вынул из кармана хрустальный шар. Точно такой же, какой лежал на ее столике.
— А еще вас просили выглянуть в окно. Странный дядька. Смешной... Сказал, что с места не сойдет, пока вы к нему не выйдете. В общем, он там, во дворе, с цветами. Огромный такой букетище... 
Но она не слышала последних слов. Лёля, смеясь, бежала по ступенькам вниз, и Ольга Петровна уже была не в силах остановить ее.

СТО ОДНА ЧЕРЕПАШКА
— Вау! Уже одиннадцать, и ты молчишь?! —?Ян Красавчик подскочил с постели и по-армейски быстро собрал разбросанные вещи. Через минуту он был одет, застегнут на все пуговицы и аккуратно причесан. Не хватало лишь одной детали.
— Где мой левый носок? — спросил Ян пышногрудую, абсолютно голую брюнетку, умиротворенно застывшую на боку в позе рембрандтовской Данаи.
— Милый, — хихикнула она и лениво потянулась, — носки не бывают левыми или правыми.
— Я серьезно!
— И я серьезно...
Носок они так и не нашли.
— Я позвоню тебе, Черепашка, — пообещал у самой двери Ян.
— Это почему я черепашка? — возмутилась “Даная”.
Красавчик сунул руку в карман и жестом иллюзиониста вынул маленькую фигурку. Гипсовая черепашка была очень милой: блестящий желтый панцирь, забавная зеленая мордочка и лапки, смешно оттопыренные в разные стороны.
— Держи на память, — шепнул он и, чмокнув подругу в нос, скрылся за дверью.
Подобное дарение уже давно стало для него привычным ритуалом. А началось все так. Как-то в канун Нового года Ян прочитал, что черепаха — символ удачи, купил штук десять для коллег, а перед самым праздником заболел. Гипсовые рептилии еще долго валялись в ящике стола, пока однажды Красавчик не вручил первую из них высокой статной секретарше по имени Римма после секса, которым занимался с ней в кабинете начальника. Дмитрий Сергеевич уехал в командировку и дал Яну поручение во всем замещать его, что тот и выполнил отменно, с точностью до деталей. Вторую черепашку Красавчик подарил Ларисе — маленькой пухленькой домохозяйке, с которой случайно познакомился в парке, третью — медсестре Анюте, отдавшейся ему в лаборатории центральной инфекционной больницы. И лишь на четвертый раз, слившись в экстазе за пыльными кулисами театра оперы и балета с хрупкой артисткой Лерочкой, Ян почувствовал особое, ни с чем не сравнимое удовольствие от этого черепашьего ритуала. “Я сохраню ее”, — тоненьким голоском пообещала балерина, пряча черепашку под корсет. С того момента маленькая желто-зеленая фигурка стала для Яна чем-то вроде метки. Он словно маркировал ею очередную партнершу и чувствовал себя при этом главнокомандующим. Как будто рисовал карту, отмечая на ней территорию завоеванной любви. Вскоре Красавчик принялся называть Черепашками всех своих любовниц. Во-первых, в этом был заложен почти магический, одному ему известный смысл. А во-вторых, так было проще не запутаться в бесчисленном количестве Свет, Ань, Римм, Маш и Оль. Обычно любовные романы Яна не продолжались дольше трех дней. Он бросал своих пассий легко, абсолютно не сожалея о расставании. Мысленно говорил: “Прощай, моя Черепашечка!” и тут же представлял где — в квартире ли, на работе или просто в сумочке — девушка будет хранить его маленькую метку.
— Фетиш наоборот, — дал определение этому странному занятию нескладный близорукий друг Боря. — Ты — типичный мартовский кот, который привык метить свою территорию. Но у того физиология плюс весенние инстинкты, а у тебя патология, причем круглый год. Когда-нибудь ты нарвешься, Красавчик...
— Вы что, с моей матушкой сговорились? — хохотал Ян.
Уже с пятого класса, глядя на смазливое личико сына, мать повторяла:
— Ой и сохнуть же будут по тебе девчонки!
Тогда еще маленький Янчик не понимал до конца смысла сказанного, хотя и замечал, с каким интересом заглядываются на него одноклассницы, как перешептываются и подмигивают общепризнанные школьные красавицы. Первый секс случился у Яна в девятом классе в кабинете астрономии с учительницей Беллой Петровной. Сначала она вкрадчивым голосом пыталась объяснить тонкую структуру колец Сатурна. Затем пуговицы на ее кофточке волшебным образом расстегнулись, и Красавчик увидел блестящий атлас розового бюстгальтера, до предела натянутого на большой вздымающейся груди. Беллу Петровну вскоре выгнали из школы за аморальное поведение, застав ее за тем же занятием с учителем физкультуры. Но с этих пор Ян уже не мог остановиться. Он тут же соблазнил веселую толстушку Оксану из 10-Б, а через два дня переспал с ее подругой — скандальной двоечницей по прозвищу Ракета. Оскорбленные девицы хотели побить Красавчика, но тот успел скрыться от них в подъезде дома номер пять, пулей влетел в семьдесят восьмую квартиру, где уже через пятнадцать минут занимался любовью с Надей — старшей сестрой Бори, такой же долговязой и неуклюжей, как и ее брат. Друг тогда покачал головой и вздохнул.
— Ты когда-нибудь остановишься?
— А тебе завидно? — хитро прищурился Ян. — Ну, скажи честно, хотел бы так же?
— Нет. Я бы хотел найти одну и на всю жизнь.
Красавчик покатился от хохота. Такое желание показалось ему нелогичным и даже абсурдным. Разве можно хотеть одну женщину, когда вокруг столько неисчерпаемых возможностей? И как же он был удивлен, когда, получив приглашение на свадьбу, увидел рядом со своим нескладным другом потрясающей красоты девушку — сероглазую нимфу, облаченную в нежное платье из белого шелка. При каждом шаге оно волнами струилось по изящной, идеально скроенной фигурке. Ян, как завороженный, смотрел на это чарующее действо, боясь упустить малейшее движение. Невесту звали Ладой, и редкость имени еще больше будоражила его сознание. После третьего тоста, между пьяным скандированием “Горько!” и белым танцем молодых Боря пригласил Яна покурить и там, в узком коридорчике ресторана, очень серьезно сказал: “Полезешь к ней — убью”. Красавчик ничего не ответил. Только кивнул и пошел домой.
Полгода он мучился приступами страстного желания соблазнить жену друга. Полгода почти ничего не чувствовал во время секса, и даже процесс дарения заветных черепашек не приносил ему удовольствие. А Боря был счастлив. Без тени сомнения в порядочности Яна он настойчиво приглашал его в гости. Говорил: “Ты не представляешь, как Ладочка будет рада! Она у меня такая... такая...” В эти моменты Красавчику отчаянно хотелось дать товарищу в глаз или сказать что-нибудь крайне нецензурное в адрес его семейного счастья. Но он держался. А однажды пошел. Лада приготовила  вкуснейший плов и пригласила на ужин свою младшую сестру Лидочку. Ян смотрел на девушек и думал, как такое возможно? Лада была неотразима, просто идеальна. Каждая черточка ее лица притягивала взгляд. Лиду же как будто наскоро слепили из пластилина. Нет, она не была уродливой, просто во всем ее облике отсутствовала гармония. Глаза никак не сочетались с носом, нос с губами, губы с подбородком и так далее. Она была белобрысой, низкорослой, невзрачной, но с первой минуты встречи не сводила с Красавчика восторженного взгляда. А он, упражняясь в остроумии, украдкой наблюдал за Ладой.
— Ты очень понравился Лидочке, — сообщил на следующий день Боря.
— Не представляешь, как я этому рад, — криво улыбнулся Ян.
Однако друг не заметил сарказма. Он оживился и тут же пригласил Красавчика провести выходные в обществе его семьи.
Позже Ян не мог вспомнить в деталях, как это произошло, но через месяц Лидочка уже сидела на его коленях и, как ребенка, кормила мороженым, аккуратно поддевая его серебряной ложечкой из вафельного стаканчика. Девушка была потрясающе нежной, наивно доверчивой, невероятно сговорчивой, а главное — по уши влюбленной. “А что? — думал Красавчик, — женюсь. Она милая. И потом, они все-таки сестры...” Последний аргумент был более чем сомнительным, но это уже не играло никакой роли. Ян принял решение. Лидочка плакала от счастья. Ей сшили великолепное платье, усеянное маленькими шелковыми розочками.
— Она же просто красавица! — поражался разительным переменам во внешности родственницы Боря.
Лида действительно расцвела на глазах. Любовь сотворила с ней чудо. Не обошлось, конечно, и без косметики,  которой раньше девушка просто не пользовалась, но так или иначе, а теперь на мир смотрели совершенно другие глаза. Они словно распахнулись, увидели небо и стали такими же голубыми. Лада, Боря, родители и подружки не могли наглядеться на новую Лидочку. Не видел всего этого лишь Красавчик. “Да, она у меня милая”, — пожимал он плечами, думая о том, как встретится сегодня с Диной — официанткой из китайского ресторана. Как подарит ей очередную черепашку, и на карте города, в самом его центре желтым огоньком загорится еще одна точка.
Итак, в двенадцатом часу ночи, в одном носке и прекрасном расположении духа Красавчик вернулся домой.

— Ну, слава Богу! — воскликнула Лидочка, радостно повисая на шее мужа. — Я уже места себе не находила. Испекла пирог, три раза помыла пол на кухне. Ты бы хоть позвонил, что ли?           
— Сначала я застрял в пробке, — привычно бодрым голосом начал свой рассказ Красавчик. — Знаешь, как это бывает: кажется, вот-вот рассосется? Простоял три часа! Кстати, я тебя набирал. А мне сказали, что абонент в зоне недосягаемости, — сходу соврал он с игривой напускной подозрительностью в голосе. — И где находится эта зона? Куда ты ходила, а?
— Не знаю, — наивно захлопала ресницами Лидочка. — Я все время дома была? А почему ты в одном носке?
Она замерла и удивленно уставилась на ноги Красавчика, который уже успел позабыть об отсутствии этой маленькой детали гардероба.
— Ты не поверишь, любимая! — захохотал он. — Это невероятно, но простоял я в пробке три часа и решил ехать домой на метро. Помня о том, что ты волнуешься... Ты же волновалась?
— Конечно!   
— Так вот, я быстро перешел дорогу на Пушкинской, свернул за угол — и бац! Нога соскользнула с бордюра в огромную лужу. Что делать? Сажусь на скамейку, снимаю ботинок, думаю — хоть носок выжму, не так противно будет. Отжимаю. И тут вдруг огромный волкодав! Просто собака Баскервилей! Откуда он взялся, непонятно. Летит прямо на меня, представляешь, зубы — во! Я за ботинок и ходу! Носок, конечно же, выронил с перепугу...
Это было самое несуразное, самое нелепое оправдание из всех, которые когда-либо придумывал Красавчик. Даже история с коробкой презервативов, которые он якобы купил в качестве шариков для первоапрельского розыгрыша, звучала убедительней. Настолько убедительней, что Лидочке самой пришлось тогда оправдываться и клятвенно пообещать мужу никогда больше не рыться в его вещах. 
— Ты не поверишь, этот монстр гнался за мной три квартала!
Но Лидочка верила. Беспрекословно и свято.   
— Бедненький, — протянула она, нежно гладя любимого по небритой щеке, — идем скорее, я тебя ужином накормлю!
Одним словом, все шло отлично и вполне устраивало любвеобильного Яна. Три года супружеской жизни пронеслись легко и беззаботно. Но однажды... То, что произошло потом, никак не укладывалось в его сознании. Красавчик не просто оказался не готовым к подобному повороту, он пребывал в полной растерянности. Впервые в жизни ему потребовался срочный совет. Обратиться за ним к Боре он не мог, поскольку тот вследствие образовавшегося родства стал относиться к проделкам друга с особой предвзятостью. К маме Красавчик тоже не пошел, женщина была просто влюблена в Лидочку и каждый, даже самый невинный шаг сына в сторону расценивала как страшное, непростительное преступление. Так он оказался на радио.
— Вы позвонили в “Службу спасения любви”, — оптимистично сообщил ему телефон голосом Маши Мишиной.
— Это хорошо, — устало выдохнул Ян. — Мне очень, очень нужна ваша помощь...
Он сидел у микрофона осунувшийся, бледный, совсем не похожий на того Красавчика, которого знала как минимум треть женского населения города. Ведущие слушали его историю молча, не перебивая. Временами Крамской хихикал, и тогда Мишина легко пинала его под столом. Когда же Красавчик дошел до главного события своей семейной жизни, в студии воцарилось молчание.
— Никогда не думал, что способен на подобные чувства, — тихо признался он. — Это случилось две недели назад, в среду утром. Я не ночевал дома. Так получилось... — Тут Ян покосился на Машу и немного покраснел. — В общем-то, это не важно. Я предупредил Лидочку, сказал, что всю ночь буду писать отчет на работе, а когда пришел домой, то увидел...
Квартира была идеально прибрана, но что-то в ней явно настораживало. “Слишком тихо, — подумал Красавчик, — и не пахнет ничем вкусненьким. Странно...” Вот уже три месяца как Лидочка не работала и с удовольствием занималась домашним хозяйством.
—  Любимая! — привычно позвал он, послушал тишину и прошел в спальню.
А там... На тумбочке у кровати стояли его желтые черепашки — гипсовые рептилии аккуратно выстроились по спирали... Ян мгновенно представил себе, как, сидя на полу, его маленькая Лида ночь напролет задумчиво собирала эту бесконечную конструкцию, как слезы текли по ее бледным щекам...
Он подошел ближе и увидел вдвое сложенный лист бумаги — ее записку.
“Здесь ровно сто одна черепашка... Не ищи меня. Не звони и не пиши. Будь счастлив”.
Красавчика бросило в холодный пот. От одной мысли, что это невинное создание — его наивная и доверчивая жена — встречалась со всеми “помеченными” им женщинами, становилось дурно. Но как она узнала? И сколько времени потребовалось Лидочке, чтобы обойти сто любовниц и собрать все черепашки? К счастью, спасительное решение загадки нашлось быстро. “Фу, ты, идиот!” — с облегчением выдохнул Ян, вспомнив о том, что лишь вчера пополнил иссякшие черепашьи запасы, хранящиеся под замком в ящике его стола. “Ну, конечно, оставалась последняя, я докупил еще сто. Все правильно. Ящик пустой. Она нашла ключ и...” Вот только откуда? Откуда Лидочка могла узнать об этой игре? Разболтала какая-нибудь девица? Но ведь для того, чтобы понять всю систему, нужны как минимум две женщины. Или три...
— И вас волнует только это? — вскинула брови Маша.
Красавчик покачал головой.
— Если честно, сейчас это волнует меня в последнюю очередь. Дело в другом. Я...
Он справился с подступившим к горлу комком и тихо произнес:
— Я, оказывается, люблю ее. Только ее... Мне больше никто не нужен. Я такой дурак...
“Ты просто сволочь”, — подумала Маша, которая усиленно боролась с внезапно возникшей симпатией к гостю.
“Бедняга”, — решил Крамской, ибо как никто другой понимал душу бабника.
А через минуту студию захлестнул шквал звонков. Ани, Светы, Ларисы, Оли гневно высказывали бывшему любовнику наболевшее...
— Какая же ты дрянь, Красавчик! — кричала в трубку неизвестная, отказавшаяся представиться девушка. — Я ждала твоего звонка месяц! Ты можешь представить себе, как это?!
Затем она сделала паузу и, немного успокоившись, произнесла:
— Лида, если вы меня сейчас слышите, то знайте — вы молодец, что решили бросить его! Хотя, будь я на вашем месте, — задушила бы собственноручно! Эй, Красавчик, ты слышишь хруст? Это я отламываю лапки у твоей черепашки!
Ян сидел, вжавшись в кресло, растерянный и подавленный. Когда время звонков вышло, он попробовал улыбнуться.
— Знаете, мне все равно... Пусть говорят, они имеют на это право. Главное, чтобы жена вернулась... Как думаете, она простит меня?
Лидочка не позвонила в студию. Ни во время эфира, ни после него, ни день спустя. А в понедельник утром Крамской явился на работу в приподнятом настроении. Он торжественно объявил, что сумел отыскать жену Яна и даже договорился о встрече.
— Сегодня в семь, в кафе “Звезда Востока”. Пойдешь со мной? — спросил он Машу.
—  Конечно! — с готовностью отозвалась она.
Мишина не любила “зависших” дел, и потом, ей ужасно хотелось увидеть ту, ради которой Красавчик был готов раз и навсегда покончить со своим любовным хобби.   
Лида подошла к столику в тот момент, когда Крамской энергично  пытался объяснить Маше природу мужских поступков.
— Вы пара? —  улыбнувшись, спросила она.
— Нет! — быстро ответила Маша и смутилась.
Дело в том, что в последнее время Мишина все чаще думала об Андрее и даже видела сны, в которых они страстно целовались прямо в студии на глазах удивленных коллег.  
— Жаль, — вздохнула Лидочка. — Вы бы были хорошей парой. Я люблю вашу программу, не пропускаю ни одного эфира...
— Значит...
— Да. Я слышала все.
— А если не секрет, как вы узнали о черепашках? — поинтересовался любопытный Крамской.
— Случайно. Хотела сделать Яну сюрприз — модную стрижку. Пошла в парикмахерскую и... Два мастера — блондинка и брюнетка — хором ругали какого-то парня. Выяснилось, что он переспал с ними обеими, обещал позвонить и пропал, оставив каждой на память по черепашке. Они показали друг другу фигурки. Точно такие же я видела раньше в столе Яна. Потом услышала его имя... Домой пришла на ватных ногах. Мужу ничего не сказала, заглянула в стол и нашла там последнюю фигурку. Я ждала... Думала, вот она исчезнет и все закончится, как страшный сон. Но во вторник... Он купил еще сто черепашек и запасливо спрятал их под замок.
— Вы никогда не сможете ему простить этого? — спросил Андрей.
Лидочка задумчиво пожала плечами.    
— Знаете, хочу сказать вам не как ведущий программы, а как мужчина, — продолжил Крамской. — Мы можем делать тысячу ошибок, быть невыносимыми, нелогичными и даже неверными, но... Однажды появляется та, которая вдруг берет и расставляет все по своим местам. И ты уже не понимаешь, как это произошло, но знаешь одно: эта женщина — единственная, кто тебе нужен.
Андрей вдруг внимательно посмотрел на Машу, и та почувствовала, как мурашки пробежали по ее спине, и сердце забилось часто-часто. 
— Андрюша! — раздался вдруг сбоку капризный голос, и перед столиком выросла длинноногая, густо накрашенная девица в короткой джинсовой юбочке. — Ты почему не звонишь? А я, между прочим, до сих пор храню твоего слоника!
Крамской поморщился и интеллигентно предположил:
— Вы, вероятно ошиблись. Я впервые вас вижу.
— Сволочь! — сказала девица и гордо направилась к выходу.
“Бабник!” — в который раз подумала Мишина.
“Сегодня не мой день”, — решил Крамской.
А гостья сочувственно посмотрела на обоих, попрощалась и ушла. Через минуту, не проронив и слова, Маша и Андрей также покинули кафе.
Солнце клонилось к горизонту. Небо покрылось медными пятнами замерших над головой туч. Тяжелые капли недавно прошедшего дождя размеренно падали с крыш на головы спешащих по домам прохожих. Два человека безнадежно удалялись друг от друга. Она — на запад, он — на восток. А в это время в квартиру Красавчика позвонили. Он вздрогнул, метнулся в коридор, но тут же замер. А потом, боясь обмануться, осторожно повернул ключ, зажмурился, как когда-то в детстве, и медленно открыл дверь...

ПОЖАЛУЙСТА, НЕ УХОДИ!
- Самое большое, что я могу для тебя сделать — это пристрелить. Чтоб не мучилась, — сказал он.
Ты болван, Сысоев. Если бы я захотела умереть, то придумала какой-нибудь более изящный способ. Например, проглотила бы горсть таблеток и замерла на любимом диване в позе, исполненной величественной печали... Или открыла бы газ на кухне, надела то замечательное шелковое совершенство с летящим верхом, соорудила ложе из наших парчовых подушечек, положила бы на колени томик Мураками... В общем, тьфу на тебя! Я просто спрашиваю: “Ты еще любишь меня, Сысоев?”

Глупо. Конечно же, было глупо спрашивать об этом после звонка, когда чужой женский голос с каким-то веселым вызовом потребовал Эдуарда. А когда Ариша интеллигентно поинтересовалась, кто его спрашивает, трубка, не задумываясь, выдала всего одно слово: “Любовница”. Так прямо и сказала. Ариша от неожиданности замерла и переспросила: “Кто?” — “Лю-бов-ни-ца” — по слогам повторили на том конце.
— Сысоев, тебе любовница звонит, — крикнула она и, глупо улыбаясь, протянула ему трубку.  
Вот если бы Эдик не покраснел, если бы не споткнулся на этих словах, не заговорил слегка охрипшим от удивления голосом, она бы поверила в розыгрыш. 
Вернее, это и был розыгрыш. Первое апреля и все такое...
Но Сысоев! Никогда еще она не видела такой суетливости в движениях его длинных рук, такого детского испуга в заблестевших от изумления глазах.
— Это Люська, — растерянно сказал он,  немного послушал и сунул ей назад трубку. — Наша Люська. 
— Алло, Ариша! Ну, как я вас?!
Людочка Палеева, его коллега из планового и по совместительству подруга семьи залилась звонким хохотом.
  —  С первым апреля! А ты меня действительно не узнала?!
Так появился новый календарный ход времени. Жизнь разломилась на две части: до звонка и после. “Дозвоночный” Сысоев был большим и надежным. Чуть капризным и покровительственно-властным. Сысоев “послезвоночный” лишь пытался оставаться большим и надежным. Но по тому, как он вдруг перестал капризничать, как в покровительственных нотках появилась театральная искусственность, Ариша поняла — это все.
Почти месяц она боролась с желанием выследить мужа. Одну за другой рисовала разоблачительные картины. Вот она входит в чужую почему-то незапертую квартиру. Бесшумно шагает по темному коридору туда, где из дальней комнаты доносится женское хихиканье. Она переступает порог и видит...  
  —     Какая же ты дрянь, Сысоев! Почему мне приходится мучить себя этим отвратительным зрелищем десять раз на дню?     А главное, ты, Сысоев, там все время улыбаешься!  
— Какая ерунда, — говорил он и улыбался.
— Ну-ка прекрати! — вспыхивала Ариша. — Видеть больше не могу этой улыбки.
Однако они продолжали жить. Жить почти как прежде, если не считать этих самых фантазий, которые незаметно трансформировались в сны. А в них все было еще более унизительно. Сновиденческий Сысоев  не просто улыбался. Он вставал на кровати совершенно голый, в полный рост своего мускулистого тела, обнаруживая небывалую эрекцию. Простирал к Арине руки и говорил оптимистичным голосом телевизионного диктора эпохи социализма: “И мы снова безмерно рады видеть вас здесь!” А из-под одеяла тут же высовывалась и радостно кивала голова. Иногда это была его секретарша Римма — белокурая толстушка с непропорционально большим бюстом, иногда Люська, а то вдруг Антонина Павловна — старая морщинистая экономистка просроченно-пенсионного возраста. Ариша начинала в ужасе кричать и просыпалась. А после долго не могла уснуть, мучилась такими острыми приступами ненависти к притихшему рядом телу, что едва сдерживалась от физической расправы.  
Вообще-то она всегда считала себя девушкой хоть и энергичной, но разумной, что на самом деле так и было. В “дозвоночный” период. Те восемь лет, которые они прожили вместе, казались Арише чем-то самим собой разумеющимся, естественным и неизменным. Сысоев работал инженером на своем станкостроительном заводе, она преподавала актерское мастерство в театральном училище. У них не было точек пересечения по профессиям, но, собственно, на этом и держался взаимный интерес. Сысоев всегда внимательно выслушивал свою экзальтированную супругу, задавал вопросы и к любому творческому порыву относился с благоговейным трепетом непосвященного. А Ариша была настолько увлечена своей работой, что временами ни о чем другом  и говорить не могла. Она являлась по вечерам и буквально заполняла собою все пространство их маленькой квартирки. Сысоев любовался: “Ты — мой рыжий ангел”, — шептал он, притягивая супругу к волосатой груди. Ариша тут же чихала, принималась смеяться, рассказывать о каком-то Булкине — самом неуклюжем из ее студентов, дурачилась, изображая его странный диалект и медвежью походку. Потом они ужинали чем попало и очень радовались, что имеют столь демократичные взгляды на семейную кухню. “Наверное, это и есть любовь”, — думала она, хотя втайне считала, что любить не умеет. Так, чтобы, не задумываясь, быть готовой к самопожертвованию, страданиям и прочей активно эксплуатируемой и затертой до дыр сериальной чуши. Ариша просто была уверена в Сысоеве, как в железобетонной конструкции — панельном доме, например. Без архитектурных изысков, зато крепкий и надежный. Иногда ей являлись фантазии, в которых Ариша допускала мимолетный романчик, например с завкафедрой Борисом Викторовичем — словоохотливым красавцем-брюнетом.   Но Сысоев по-прежнему оставался рядом, чуть сбоку и немного сзади.?Не запасной вариант, нет, а что-то вроде косметички с традиционным набором привычных вещей, которыми пользуешься каждый день почти автоматически.
Так было в “дозвоночный” период. Последний же месяц стал сущим кошмаром. Ежедневно Ариша перебирала и тщательно обследовала все вещи мужа, но, не найдя ничего подозрительного, только злилась. “Что-то обязательно должно быть! Едва заметный след помады, не успевший развеяться запах духов, волосок, наконец...”
— Какая же я идиотка! — страдала Люся. — Если бы не я, ты бы никогда не узнала... — И тут же спохватывалась: — А что ты, собственно, узнала? Ничего! Так, сплошные догадки и фантазии. Одно тебе могу сказать наверняка — на работе у него никого нет!
— Это понятно... — вздыхала Ариша. — Только я чувствую... У меня как будто третий глаз открылся.
— Закрой его и не морочь голову!?— советовала подруга.
Но с каждым днем мысль о любовнице приобретала новые пугающие оттенки. Скользким ужом она проползала в самые отдаленные уголки сознания, а там разрасталась, множилась, беспощадно уничтожая остатки здравого смысла. Досада, обида, раздражение — все сплелось в плотный клубок. Он застрял где-то под ложечкой и мешал дышать.
А в четверг вечером Аришу вызвал декан. Старик всегда был по-отечески доброжелателен с ней, но в этот раз глаза его выражали удивление и растерянность.
— Я не понимаю, что происходит, душа моя?
Он внимательно посмотрел на женщину, затем собрал лоб гармошкой, пожевал мясистыми губами и опустил близорукий взгляд в бумаги.
— Вот темы этюдов, которые вы задали первому курсу актерского отделения. Одиннадцать посвящено измене: жена застает мужа с любовницей, двенадцатая — убийству. Все той же любовницы...
Декан поднял глаза и вопросительно уставился на Аришу.
— Что за узость фантазии, Арина Владиславовна?
Вечером, сидя за кухонным столом под желтым абажуром, она десять минут меланхолично размешивала чай, в который забыла положить сахар, и думала, думала, думала...
— Пойдем спать, — сказал Сысоев, стоявший, как оказалось, все это время  у двери.
— Скажи мне правду, — тихо попросила Ариша.
— Нет никакой правды, — устало произнес он и тут же отвел взгляд. И тот растерянно пробежал по стене, соскользнул на стул и беспомощно упал на пол.
Арише захотелось кричать, но вместо этого она просто встала, оделась и вышла из квартиры. Бродила до трех ночи по темным аллеям сквера и размышляла: “Хорошо бы умереть... Попасть под машину или стать жертвой одержимого маньяка...” Перед внутренним взором тут же нарисовалось собственное бездыханное тело и склонившееся над ним преисполненное страданий лицо Сысоева. “Какой же я негодяй! Прости меня, Ариша!” — протяжно кричал он, заламывая руки, и от этой картины ей становилось чуточку легче. Но ни машин, ни маньяков поблизости не наблюдалось, лишь иногда в неоновых кругах фонарей возникали одиноко бродившие влюбленные парочки. “Вот и мы так же гуляли... Кажется, совсем недавно... — вздохнула Ариша. — И целовались... Долго-долго, так, что воздуха не хватало...” Но тут же на горизонте воображения появился слегка размытый образ неизвестной девицы. “Наверняка она мила, свежа и неприлично юна!” — подумалось вдруг. “И Сысоев называет ее как-нибудь сладенько. Например, пряником... Или конфеткой... А может быть — своей крошкой. Крошка... Как это нелепо и даже унизительно — называть женщину крошкой! Да, милый мой, ты никогда не отличался богатством словарного запаса...” Вымысел и реальность настолько тесно соседствовали в Аришиной голове, что иногда она останавливалась на полпути и долго не могла вспомнить, что же происходит на самом деле. Желание застукать Сысоева в постели с испуганной нимфеткой превратилось в навязчивую идею и со временем стало вызывать какое-то фатально-сладостное возбуждение.
“Я становлюсь мазохисткой”, — растерянно констатировала Ариша, но уже на следующий день купила большие черные очки, черный, стриженный под каре парик, глухое серое платье и, напялив все это, встала перед зеркалом. Собственное отражение вызвало неожиданно возникшую брезгливость, которая тут же сменилась острым приступом тошноты, и Ариша едва успела добежать до раковины. 
—  Нет, это безумие! — всхлипнула она, смывая ледяной водой растекшуюся по лицу тушь. — Никуда я не пойду. Слышишь, Сысоев?! Не пойду! — крикнула висевшему на стене портрету безмятежно улыбающегося супруга.
А потом поплелась в кухню, заварила чай, машинально включила радио. В эфире подходила к концу незнакомая передача. Ведущие — Маша и Андрей — заверяли, что готовы помочь всем, кто находится на грани отчаяния. “Не держите в себе боли, — говорила девушка. — Приходите и расскажите нам о своих переживаниях. Возможно, любимый человек услышит вас и...” — “Позвонит!” — оптимистично подхватывал ее приятный мужской голос. Ариша задумчиво сняла трубку и набрала номер...
Через три дня она сидела у микрофона в кресле гостя “Службы спасения любви” и, ломая тонкие пальцы, говорила, говорила...
— Я все-таки пошла на это. Вырядилась в дурацкий парик, очки и следила за ним весь день. Как опытный шпик, не упускала из вида ни на минуту, довела до самого дома, но ничего не произошло. И тогда я не выдержала, ворвалась вслед за ним в квартиру и закричала: “Я больше не могу так! Пристрели меня, если хочешь, но скажи правду! Кто она?! Кто эта женщина?” Сысоев снова попытался отвертеться, сделал вид, что не понимает, о ком идет речь, просил успокоиться...  “Если хочешь, чтобы я успокоилась, просто скажи, что кроме меня у тебя никого нет и не было. Просто скажи!” Я застыла в немом ожидании. А он... Он медленно опустился на стул, и руки упали вниз как-то отрешенно, безвольно... Не помню, сколько времени прошло с момента заданного мной вопроса. Я вдруг почувствовала, что теряю равновесие, перед глазами проплыли коричнево-зеленые круги. Но в последнюю секунду я все же нашла в себе силы и выскочила за дверь.

А дальше — обрывочное и бессознательное: едва не сбившая ее машина, молодой водитель с широким лицом, прокуренный салон его “опеля”, полумрак кафе с пыльным бильярдным столом посредине и низкий, с хрипотцой, голос: “Таких рыжих у меня еще не было...”, затем снова салон и липкие пальцы, от прикосновения которых хотелось протереться аптечным спиртом, потом ее: “Все! Не надо! Ни к чему это!”, его: “Так ведь ничего еще не было”, и наконец —свежий поток ночного воздуха, ворвавшийся в распахнутую дверь машины, и бег, бесконечно долгий бег по ночной, мигающей огнями улице, размытые фонарные круги, расплывчатые дуги дорожных иллюминаций, желтые пятна лиц, идущих навстречу, и... провал — черная дыра.
Ариша смолкла. На ее болезненно бледном лице появился румянец. Андрей протянул гостье стакан воды.  
— Обнаружила я себя на крыше собственного дома, — продолжила она. — Девять этажей вниз — родной двор, две зеленые скамейки, детская песочница, качели... Удивилась: как это я сюда... А в ушах, знаете, стояла ватная тишина. Мне даже на секунду показалось, что я оглохла. Но слух вернулся тут же... Зазвенел последний трамвай, а потом из окна седьмого этажа донесся стон виолончели. Старик-музыкант из тридцать седьмой квартиры часто мучился бессонницей, поэтому играл по ночам. Мы мирились с этой его старческой прихотью. Так красиво — ночь, звезды, величиной с ладонь, музыка... А мне хочется умереть... 
“Вот и все, — подумала Ариша. — Наша жизнь никогда уже не будет прежней”. Два слова — “никогда” и “навсегда” ужасно пугали ее в детстве. “Я умру и больше никогда-никогда не появлюсь на земле? И это навсегда? Но я не хочу так!” — терзала она маму. Та же, будучи убежденной материалисткой, успокаивала дочь, как могла. А именно — травкой, которой она прорастет из земли, деревом... Но девочка не хотела быть деревом и тем более безропотной травкой, не способной противостоять чужим, топчущим ее подошвам. И тогда мама придумала более веское успокоение. “Когда придет время умирать, ты будешь такой старенькой, что сама захочешь этого”, — убедительно сказала она, и дочь успокоилась.
— Вы знаете, я подошла к самому краю...    Раньше я жутко боялась крыш, думала: а вдруг... А вдруг на какую-то секунду разум откажет, и под действием какого-то слепого наваждения я сделаю шаг. Всего один короткий шаг, после которого уже ничего нельзя будет изменить. Но тогда я вдруг отчетливо поняла, что не боюсь, а даже хочу сделать его. И совсем не ради мести или наивного желания заставить мужа страдать, а просто потому, что не могу существовать без этого человека. Оказалось, именно в нем была сконцентрирована вся моя жизнь... Именно он был целью и смыслом одновременно, понимаете? Меня вдруг охватило острое, оголенное, как рана, чувство любви к нему —  по-прежнему родному, но вместе с тем совершенно незнакомому. Той самой любви, которой я никогда не знала и не пыталась узнать. Мне до дрожи в коленках захотелось немедленно прижаться к мужу, тихо заплакать и сказать: “Мне приснился ужасный сон... как будто ты меня разлюбил... Но ведь это всего лишь сон? Правда?” Разлюбил... Вы никогда не задумывались над этим словом? Значит, любил раз, а два уже нет. Смешно, да? Глупость, конечно... Но как же обидно было уходить, когда, наконец, знаешь, что такое любовь. И вот я сделала глубокий вдох, за которым и должен был последовать тот самый шаг. Ведь продолжение потеряло всякий смысл. Секунда и...
Ведущие обратились в слух. В студии воцарилась нереальная тишина. В дверном проеме застыл программный директор Вениамин Маркович, за ним, прижавшись к косяку, стояла секретарша, а рядом натянутая, как струна, редактор Стелла Борисовна. Да что там студия! Тысячи слушателей остановились, смолкли, замерли на полушаге. Был ли среди них Сысоев?
— Мне показалось, что я уже шагнула вниз. Но, знаете, в такой момент время превращается в необъятных размеров резиновый шар. Он медленно катится на тебя, и ты вроде бы понимаешь, что несколько раз успеешь отойти в сторону, но продолжаешь смотреть на него, как завороженный, и не двигаешься... одним словом, я уже почти шагнула за край, как вдруг где-то там, внизу у скамеек, раздался голос. Какой-то парень умолял свою девушку остаться. Он закричал: “Пожалуйста, не уходи!” В то самое мгновение закричал, понимаете? И я замерла. Как будто ангел-хранитель выставил передо мной свои прозрачные ладони. Но я не вернулась домой. Я боялась его нелюбви. Я и сейчас боюсь ее, но понимаю, что это кара...
Ариша пожала плечами, продолжая мысленный разговор, а телефоны уже разрывались от звонков слушателей.
— Он вас любит, поверьте! — заверил мужчина с приятно низким бархатным голосом. — Просто нужно рассказать ему обо всем.
— Вот уж действительно, что имеем — не храним! — сказала женщина. — Я была в очень похожей ситуации... Но не бойтесь, никогда не поздно начать все сначала.
— Слава богу, дозвонилась! — воскликнула молодая экзальтированная слушательница. — Спасибо вам, Арина! Мы с мужем поссорились два часа назад, но теперь... Лёнечка! Если ты меня слышишь, я тебя очень, очень люблю! Возвращайся домой!
Наконец время эфира подошло к концу. Ариша поднялась, поблагодарила всех и направилась к выходу. Ведущие переглянулись. В Машиных глазах стояли слезы, которые она отчаянно пыталась скрыть. 
— Не волнуйся, мы найдем его, — тихо шепнул Крамской. — И все расскажем.
Но в это мгновение дверь распахнулась и в комнату ворвался он. Подлетел к Арише, смел ее в охапку, и заговорил сбивчиво, дрожащим от волнения голосом. 
— Прости! Прости! Прости меня! Аришка, это было всего один раз... Нелепо, случайно... Я ненавижу себя за это! Я проклял тот чертов день... Я так боялся, что ты узнаешь... Легче было умереть... Пожалуйста, не уходи, не бросай меня, слышишь?! Ты же знаешь, я не умею говорить, но просто поверь, я не смогу без тебя...
Ариша обмякла в его руках и заплакала. Сначала тихо, а потом ей стало так нестерпимо жаль их обоих, и той возможной потери без права вернуться, что она разрыдалась. Ведущие, словно боясь спугнуть их, на цыпочках покинули комнату и беззвучно закрыли за собой дверь. А он все гладил любимую по голове, как маленькую, и повторял: “Все будет хорошо, все будет хорошо...”, пока не высохли слезы и не исчезли последние вздрагивания спрятанного в его руках тела. А потом, прижавшись друг к другу, они молчали и думали о том, что никогда еще не были так близки.

БИЛЕТ В ПАРИЖ
Она не любила свое имя. Нет, не так. Она его ненавидела. С той самой секунды, когда впервые осознала его исключительность, а вместе с ней и неуместность, какую-то несуразность тянущихся звуков. Она носила его, как шрам, бородавку на самом видном месте или другой дефект, на который все тут же обращают внимание. Ее звали Пелагеей. В честь прабабки — актрисы императорского театра, писаной красавицы, ставшей семейной легендой. Поклонники посвящали той стихи и песни, за тур вальса с прелестницей кавалеры дрались на дуэли, а один поручик, узнав, что девушка не питает к нему ответных чувств, даже пытался покончить с собой. Впрочем, его вовремя остановили, и очень скоро пылкий влюбленный сумел добиться взаимности. Он увез молодую супругу в деревню, где с воодушевлением занялся производством потомства. Актриса оказалась талантливой мамой — родила неутомимому поручику двенадцать очаровательных деток, сплошь ангелов. Внуки тоже были красавцами, а правнуки... Где именно произошел генетический сбой, сказать трудно, но?Пелагея-младшая являла собой печальное зрелище. Высокая, нескладная, болезненно сутулая с бесцветными глазками и блеклыми волосенками, девушка была просто прозрачной. В том смысле, что окружающие обычно смотрели сквозь нее, то есть не видели в упор, а также под углом и издали. Интерес к столь непримечательной персоне проявлялся лишь единственный раз, когда люди знакомились с ней. “Пелагея? — удивленно вскидывали брови. — Редкое имя...” — критически осматривали невзрачную фигуру. И тут же забывали о существовании девушки. А потом, силясь вспомнить, морщили лбы: “А, это та... как ее... Марфа? Василиса? Прасковья?” 
Пелагея работала продавщицей в магазине музыкальных инструментов. Как любая девочка из хорошей семьи, она окончила школу по классу фортепиано, затем экономический институт, трудилась бухгалтером в маленькой строительной конторе, но была уволена “по собственному желанию” из-за природной неспособности хитрить и изворачиваться. В магазин ее пристроила мама — невероятной красоты женщина с царственной осанкой и роскошной копной каштановых волос.
— Тебе понравится, — заверяла она, глядя на дочь с нескрываемым сочувствием. — Будешь общаться с интеллигентными людьми. Это же не грубияны строители, от которых доброго слова не дождешься.
Доброго слова Пелагея не ждала и здесь. Она вообще уже давно ничего не ждала. В свои двадцать семь чувствовала себя пятидесятилетней, уставшей от жизни теткой, которая только и думает, как бы дотянуть до пенсии, чтобы избавиться, наконец, от тягостной необходимости общаться с окружающими. В магазине Пелагею не замечали так же, как и везде. Однажды товаровед Евгений Маркович, стоя в двух шагах от нее, пять минут кряду вопил: “Где продавщица?!” Испуганная и растерянная Пелагея боялась сдвинуться с места. Наконец, товароведческий глаз выхватил девушку из тесного ряда тромбонов и флейт, удивленно округлился и захлопал ресницами.
— Ты здесь была все это время? — недоверчиво спросил Евгений Маркович.
Пелагея кивнула.
— Феноменально! — заключил он и, забыв о цели визита, отправился обратно в свой кабинет.
“Я стою на перроне, а поезд проходит мимо, — думала Пелагея. — В том поезде едут счастливые люди, впереди у них множество пересадок, где-то за поворотом их ждут друзья и любимые. А я все стою и смотрю, как мелькают в окнах радостные лица...”

Уже пять лет Пелагея откладывала деньги. В небольшой резной шкатулке с малиновым бархатным дном их накопилась целая стопка. Каждое воскресенье девушка вынимала ее, старательно пересчитывала купюры и вздыхала. От мечты Пелагею отделял как минимум год. А мечта эта была почти сказочной и по-детски наивной. Девушка хотела уехать в Париж. Не навсегда, конечно, на неделю. Так, чтобы потом всю оставшуюся жизнь дышать воспоминаниями, видеть во сне Лувр, Версаль, Нотр-Дам де Пари. Сон — удивительное состояние. Никто не помешает тебе множество раз подниматься на Эйфелеву башню, чтобы снова и снова с?высоты птичьего полета наслаждаться панорамой лучшего города в мире. Можно даже стать птицей, разбежаться и взлететь, это ведь сон. “Как жаль, что приходится просыпаться”, — думала Пелагея, медленно отхлебывая утренний чай. Родственники, так мысленно она называла родителей, суетились. Вечером блистательная мама давала сольный концерт. “Господа, у рояля Анастасия Лещинская!” — И в зале дружный вздох умиления пополам с восторгом. Мужчины приосаниваются, как будто пианистка может увидеть их в черном провале зрительских рядов, а женщины ревниво подергивают плечиками... “Какая же она красивая”, — думала Пелагея, искоса наблюдая за матерью. За тем, как статный папа артистично подавал ей кофе, потом склонялся, нежно прикасался губами к изящной шейке и шептал на ухо что-то смешное. Мама хихикала, как девчонка, стряхивала кудри со лба, а  Пелагея привычно ловила себя на мысли, что отчаянно не вписывается в семейную пастораль с двумя совершенствами. Поэтому отводила взгляд в сторону и пыталась представить что-нибудь отвратительное. Например, свою работу.      
Это случилось в понедельник, обычный серый понедельник, сразу после обеда, когда в магазине наступает небольшое затишье. Директор по фамилии Борода — худой жилистый мужчина с безукоризненно выбритым аскетическим лицом — привел с собой красивого высокого парня и, собрав сотрудников, сказал:
— Знакомьтесь, это Игорь Сотников — гитарист группы “Альянс”. Будет работать у нас консультантом в отделе струнных инструментов. С трех до восьми. Ежедневно.
Сотрудницы мгновенно преобразились, а Пелагея... Она просто отключилась. Перестала воспринимать окружающий мир, слышать, видеть и?даже дышать. Ее сознание сконцентрировалось на единственном объекте — длинноволосом брюнете с неподражаемой улыбкой. Особенно когда он брал в руки гитару и демонстрировал ее звучание клиентам. В общем, с трех до восьми Пелагея становилась совершенно бесполезной для магазина и общества. Она не замечала покупателей. Все ее внимание поглощал удачно расположенный отдел напротив.
— А теперь послушайте, как звучит эта, — предлагал Игорь, брал несколько замысловатых аккордов, выдерживал паузу, наслаждаясь сочными оттенками струнного эха, затем поднимал на посетителя довольный прищуренный взгляд и, поглаживая гитару, говорил: — Сумасшедшая девчонка!
Каждому инструменту он давал прозвище. Здесь были: “Мадам, уже падают листья”, “Неженка”, “Аристократка”, “Кармен”.
Пелагея не отрываясь следила за его руками и буквально чувствовала их прикосновения. Вот Игорь провел ладонью по блестящей деке “Принцессы”, обхватил пальцами гриф, и у девушки перехватило дыхание, бешено застучало сердце, в висках запульсировала кровь и жар растекся по всему телу.
“Господи, я влюбилась! — наконец осознала она. Было страшно и одновременно как-то легко. Любовь, поселившаяся внутри, разбудила в Пелагее неожиданные способности. Перед внутренним взором девушки разворачивались удивительные драматические сюжеты. Они были настолько сочными и яркими, что, обладай Пелагея даром прозаика-романиста, наверняка бы заработала бешеные деньги. Так продолжалось два месяца, а потом девушка вдруг поняла: пять часов в день, которые ей отпущены на созерцание Игоря, — ничтожно малый срок. Для того чтобы чувствовать себя абсолютно счастливой, она должна видеть его больше, чаще, всегда. Последнее, конечно, было блажью, ведь даже влюбленные не могут находиться рядом ежесекундно, что уж говорить о людях, которые и словом друг с другом не обмолвились... Увы. Игорь, как и все остальные, не замечал ее. И тогда девушка почувствовала, что готова стать горой для своего Магомета. Именно так можно было расценивать задуманное, ибо решиться на подобное для Пелагеи было — все равно что полететь на Марс.
Группа “Альянс” играла в ресторане “Зеленая долина” — большом, пафосном заведении со своими традициями и постоянными клиентами. Пелагея этого не знала. Она понимала только две вещи: что хочет видеть Игоря и что для этого ей необходимо как-то замаскироваться. Не могла же она прийти туда Пелагеей. Во-первых, при всей “прозрачности” трудно было поручиться наверняка, что Игорь не вспомнит ее. Во-вторых, девушке впервые захотелось не просто смотреть на любимого, а хотя бы раз почувствовать на себе его ответный взгляд. От одной этой мысли у Пелагеи кружилась голова. Ни секунды не раздумывая, она опустошила заветную шкатулку и в первый же день потратила немыслимую сумму на косметику, роскошное, как ей показалось, бордовое платье, блестящие чулки со стрелкой и лакированные туфли на невероятной шпильке. Грим Пелагея нанесла в соответствии со своими представлениями о вкусах богемной среды — яркие тени, черные глаза, красные губы. Старательно взбила прическу и, переодевшись в туалете торгового центра, отправилась на встречу с прекрасным. Но, к удивлению Пелагеи, в ресторан ее не пустили. Седой швейцар в униформе перекрыл своим мощным телом двери и принялся говорить что-то о высокой репутации заведения и о каком-то Альберте, с которым якобы уже давно все решено, поэтому девушка явилась сюда абсолютно напрасно. Пелагея ничего не поняла, но настаивать не стала. Она решила ждать Игоря у входа. Ближе к ночи сделалось невыносимо холодно и тот самый швейцар, выглянув за порог, крикнул:
— Шла бы ты работать в другое место, красавица!
Пелагея пожала плечами. “Странный дядька...” Наконец, из дверей выкатилась шумная компания музыкантов. Они были изрядно пьяны, поэтому громко разговаривали и хохотали, как сумасшедшие.
— Ну что, Сотник, пойдешь мириться со своей принцессой? — спросил один из них — лохматый парень с саксофоном в руках.
— Еще чего, — ответил Игорь.
— Да ладно! — засмеялся музыкант. — Все знают, что она тобой вертит...
Сотников остановился. Он пристально посмотрел на парня, затем вдруг повернулся к Пелагее и громко спросил:
— Ты свободна?
От неожиданности она чуть не упала в обморок. Но быстро взяла себя в руки и утвердительно кивнула. Тогда Игорь решительно подошел к машине, рывком открыл дверь и громко скомандовал:
— Залезай!
Эту ночь она провела в его постели. Чувства Пелагеи выплеснулись с такой страстью, с такой отрешенной нежностью, что Игорь едва не утонул в них. Он все спрашивал: “Как тебя зовут?” Девушка смеялась: “Вера, Надя, Люба... Как ты хочешь, чтобы меня звали?” — “Вера”, — отвечал Сотников, забавляясь возможностью выбирать имя. Это было самое прекрасное безумие из всех возможных, и они упивались им, как сумасшедшие.   
Когда рассвет забрезжил в большом окне спальни, Пелагея проснулась. Впервые за всю свою жизнь она почувствовала себя абсолютно счастливой, светлой и невесомой, словно ангел. Правда, это состояние продолжалось ровно минуту. Реальность вошла грубо и бесцеремонно. Первым, что увидела Пелагея, был стоящий на?прикроватном столике большой портрет красивой улыбающейся женщины. А внизу надпись: “Доброе утро, любимый! Лиза”. Пелагея перевела взгляд на постель и тут же испугалась мысли, что в свете дня протрезвевший Сотников увидит, какая она на самом деле уродливая, и расстроится, удивится или, хуже того, — станет смеяться над ней. И девушка снова будет страдать, проклиная генетику, сыгравшую с ней злую шутку. Эта мысль заставила Пелагею тут же подняться, бесшумно одеться и выскользнуть из квартиры за считанные секунды.
А днем она не находила себе места у прилавка, рассеянно отвечала на вопросы покупателей, совала им в руки не те инструменты, неправильно отсчитывала сдачу, в общем, вела себя глупо и нелогично, как и полагается влюбленной по уши девушке. Наконец Игорь появился. Он показался Пелагее немного растерянным, но вместе с тем и каким-то просветленным. Девушка мгновенно разволновалась, покраснела, ее вдруг стал бить сильный озноб, впрочем, этого, как всегда, никто не заметил. Все пять следующих часов Пелагея неотрывно следила за возлюбленным и ужасно ревновала его к клиентам, гитарам, продавщицам и даже товароведу Евгению Марковичу. Теперь ей уже не терпелось дождаться конца рабочего дня, чтобы снова остаться с Игорем наедине. Вечером, облачившись в “маскировочный” наряд, “Вера” стояла у входа в “Зеленую долину”. В этот раз она даже не попробовала войти внутрь, встала под стеклянный, сверкающий огнями козырек и принялась терпеливо ждать. Окунувшись с головой в воспоминания, девушка не сразу услышала развязно окликнувший ее женский голос.
— Эй! — настойчиво повторил он. — Откуда ты взялась?
Чуть поодаль маячили три вычурно одетые девицы.
— Оглохла? — с вызовом спросила самая крупная из них, рыжая, в черных колготах сеточкой и “ортопедических” босоножках на деревянной платформе. — Что ты тут делаешь? 
— Я жду человека, — расплывчато ответила Пелагея.
Но такой ответ не удовлетворил девицу, о чем она решила сообщить более доходчиво — с применением грубой физической силы. Пелагея и опомниться не успела, как в ее волосы вцепились чьи-то крепкие руки, а другие стали наносить резкие расчетливые удары. Девушка отбивалась, как могла, пока не раздался знакомый голос, и она не увидела перед собой Игоря.
— Беги в машину! — крикнул он, расталкивая взбесившихся женщин.
И Пелагея побежала, наградив перед этим рыжую внушительным пинком под зад. Сотников запрыгнул за руль и лихо рванул с места.
— Территорию не поделили? — спросил он, когда “Зеленая долина” осталась далеко позади.
— Что? — не поняла Пелагея.
Игорь окинул ее внимательным взглядом.
— Сколько я тебе должен?
— За что?
— За вчерашнюю ночь. Забыла, что ли? 
Только тут Пелагея поняла: Игорь принял ее за проститутку. Странно, но это нисколько не огорчило девушку, а наоборот, даже развеселило. Мало того, ей вдруг захотелось продолжить играть такую непривычную, но заманчивую роль. Ведь, будучи девицей легкого поведения, можно позволить себе кучу вольностей: не следить за словами, не контролировать поступки и, наконец, не объяснять мужчине, с чего это ты в первую же ночь легла с ним в постель. 

Так они стали встречаться. Едва ли не каждый вечер “Вера” ждала возлюбленного у его дома. А каждое утро, на рассвете, засунув деньги в глубину декольте, исчезала, чтобы успеть забежать домой, переодеться и явиться в магазин уже Пелагеей. Их любовь по-прежнему была переполнена страстью, но кроме этого в отношениях появилось еще нечто. Они много говорили. Зная, что сказанное никогда не повлияет на дальнейшую жизнь, делились самым сокровенным. Пелагее даже не пришлось ничего выдумывать. “Как странно, — думала она, — оказывается, у целомудренной дурочки и падшей женщины могут быть одни и те же переживания”. Со временем они стали настолько близки, что уже не могли не встречаться. Ночь стала их маленькой жизнью. День, с его малозначительной суетой отошел на второй план. Но однажды... Однажды утром он обнял ее, поцеловал в лоб, как ребенка, и сказал:
— Я помирился с Лизой. В общем, мы с тобой больше не сможем встречаться.
— Нет! — не сдержавшись, выпалила она.
— Так будет правильно. И честно. По отношению к ней и к тебе.
Сотников вздохнул. Он выглядел абсолютно потерянным.
— Пойми, Вера, я должен остановиться. С каждым днем я все больше привязываюсь к тебе, начинаю влюбляться и скоро просто не смогу уйти. А твоя работа, то, чем ты занимаешься... Вряд ли ты захочешь жить иначе. В общем, у нас не может быть будущего...
Сначала Пелагея хотела крикнуть: “Я не Вера! И будущее наше может стать самым счастливым на земле!” Но тут же поняла, что не способна признаться Игорю в главном — в том, что она — Пелагея. Та самая бледная моль, стоящая за прилавком отдела духовых инструментов, девушка без биографии, молчаливое ничтожество. Рядом с ней продажная Вера выглядела куда привлекательнее. А вот у нее-то как раз было достоинство. И принципы, несмотря на эту самую продажность. Поэтому Вера внимательно посмотрела Сотникову в глаза, выложила из сумочки деньги “за любовь”, которые собирала в конверт, чтобы однажды со смехом вернуть Игорю, и спокойно произнесла:
— Возьми. Здесь все до последней купюры.
— Что это?
— Твои деньги.
Сказала и, не оборачиваясь, вышла из комнаты. “Веры” даже хватило на то, чтобы пересечь двор, стремительно пройти три квартала и оказаться в старом парке. И лишь после этого упала на скамейку и разрыдалась. Она ревела в голос, размазывала по щекам черную тушь и повторяла: “Я не хочу, не хочу, не хочу...” Именно в таком состоянии девушку обнаружила ее бывшая одноклассница Маша Мишина. Нет, она не узнала Пелагею, просто из женской солидарности решила помочь. Купила в киоске бутылку минералки и села рядом. А уже через десять минут они обнимались и едва ли не плакали вместе.
— Тебе станет легче, вот увидишь, — убежденно говорила Маша. — Ведь это не просто эфир. Это диалог с самим собой, понимаешь?
— Думаешь, я смогу? — качала головой Пелагея. — Меня же услышат все... Я знаю, ваша программа очень популярная.
— Ты должна сделать это прежде всего для себя. Чтобы начать жить собственной жизнью. Ведь ты уже поняла, что можешь быть другой. 
— А он? Думаешь, услышав меня по радио, он изменит свое решение?
Мишина улыбнулась.
— В тебе сейчас говорит Пелагея или Вера? Если он не вернется, значит, просто не достоин такой девушки, как ты. Подумай.
Думала Пелагея неделю. Взяла отпуск за свой счет, бродила по городу и думала, думала, думала... А в пятницу вечером она уже сидела перед микрофоном “Службы спасения любви” и рассказывала свою историю. Говорила и сама удивлялась тому, как с каждым новым словом невыносимая тяжесть накопившихся переживаний и обид падает с плеч, как они расправляются, и становится легче дышать.
Когда ведущий Андрей вывел в эфир музыку, Маша шепнула гостье:
— Сейчас начнутся звонки радиослушателей. Вполне может быть, что среди них будет и он. Ты готова?
Пелагея кивнула.
Звонки звучали безостановочно. Женщины, мужчины, молодые и не очень... Вот только Игоря среди них не было.
А утром, с гордо поднятой головой Пелагея явилась в магазин. Улыбаясь, прошла мимо перешептывающихся коллег, встала за прилавок и принялась разбирать накопившиеся бумаги. Чуть поодаль от них особняком лежал длинный узкий конверт. Он был не подписан, поэтому девушка на секунду задумалась, открывать ли.
— Смелее, — раздался сбоку насмешливый голос.
Пелагея вздрогнула.
— Ты?
— Я искал тебя целую неделю, — улыбнулся Игорь. — С того самого дня, когда ты ушла... Ну, открывай же. 
Пелагея заглянула в конверт.
— Билет? Ты купил мне билет в Париж?
— Почему тебе? Нам. Возьмешь меня с собой?

Я ОТПУСКАЮ ТЕБЯ
Антоша Киселев — пятилетний ангел с медовыми кудряшками — уверенно поднялся на четвертый этаж соседнего дома. В вытянутой правой руке он держал большую ромашку,  левая была занята любимым серебристым самолетиком. Мальчик подошел к высокой кожаной двери, решительно потянулся к звонку и трижды нажал на его круглую светящуюся кнопку. “Иду, иду!” — раздался по ту сторону приветливый голос, и на пороге появилась симпатичная женщина в желтом переднике. Антоша набрал полную грудь воздуха, вытянулся по стойке смирно и, заметно картавя, произнес:
— Тетя Лариса, я прошу руки вашей дочери!
Несколько секунд женщина молчала, смотрела на него удивленно и растерянно, но вдруг не выдержала — расхохоталась.
— Я серьезно, — сказал мальчик, глядя на нее немигающим взглядом. 
Тетя Лариса перестала смеяться и спросила почти официально:
— А что по этому поводу думает Валерия?
В этот момент дверь комнаты напротив распахнулась и в коридор вышла смуглая высокая девочка с двумя прямыми, как карандаши, косичками. Она окинула гостя презрительным взглядом и по-взрослому строго потребовала:
— Отстань от меня, Киселев! Отстань навсегда. Надоел!
И недовольно передернула острыми плечиками.
Не обращая ни малейшего внимания на, мягко говоря, прохладный прием, Антоша двинулся ей навстречу.
— Это тебе, — сказал он, протянув девочке цветок.
— Фи, — ответила она и, демонстративно отвернувшись, скрылась за дверью.
Тетя Лариса, все это время безмолвно наблюдавшая за “свиданием”, засмеялась:
— Намучаешься ты с ней...
— Ничего, я потерплю, — ответил мальчик. 
О том, что он женится на Лерочке Масловой, Антоша Киселев в тот же день сообщил своим родителям, бабушке Зине, старшей сестре Наде, дворнику дяде Ване, другу Мишке, интеллигентной старушке с верхнего этажа Вере Арнольдовне и еще как минимум десятерым соседям, которых встретил по дороге домой.
Так родилась эта любовь. Странная, недетская, похожая на какую-то гипнотическую зависимость. В первом классе Антоша бесцеремонно выбросил из-за парты здоровяка Костю Малышева, пытавшегося занять место рядом с Лерой. “Здесь буду сидеть я!” — громко сообщил Киселев остальным претендентам. В третьем разбил нос Вадику Свистунову, который предложил девочке донести до дома ее тяжелый портфель. В седьмом обнес школьную клумбу и на спортивной площадке бутонами роз выложил имя Лера. Вся школа тогда прилипла к окнам. Уроки были безнадежно сорваны, классы гудели — ученики живо обсуждали новую любовную историю. Встревоженные учителя отсадили Киселева в дальний угол за последнюю парту. Но теперь он и вовсе не смотрел на доску. Взгляд Антоши то и дело скользил по тонкому профилю Валерии, спускался на плечи вместе с волнами блестящих каштановых волос, которые девочка больше не заплетала в косички, медленно двигался по руке, замирал на красивых длинных пальцах, беззаботно поигрывающих шариковой ручкой, и уже оттуда падал вниз — на белые гольфы и красные лакированные туфельки. Именно здесь, на галерке, в Антоне открылся талант художника. Он написал тысячи профилей любимой. Сначала образы возникали на промокашках, но затем процесс приобрел серьезный размах. Антоша купил несколько папок с ватманом, угольный карандаш и принялся рисовать безостановочно. Учителя негодовали. Откровенность, с которой мальчик плевал на их предметы, вызывала единодушную реакцию — Киселев стал ежедневно получать  по пять-шесть размашистых двоек. Лера же делала вид, что ей все равно. Она лениво и снисходительно позволяла себя обожать. Однажды сказала:
— Киселев, тебе не надоело? Я никогда не стану встречаться с двоечником, понял?!
— Не вопрос, — ответил Киселев.
Через месяц он подтянул все хвосты, еще через два стал отличником и обошел на математической олимпиаде Борю Бронштейна — самого умного мальчика в школе. Именно после этого случая Лерочка впервые взглянула на Антона с интересом. Они стали дружить. “Ничего-ничего, — думал он, — очень многие так начинают. Сейчас она смотрит на меня, как на друга, а завтра...” Но Лера думала иначе и постоянно напоминала Антону о дистанции. 
— Значит так, Киселев, — с шутливой строгостью говорила она, — будешь приставать — уйду к Бронштейну!
Это заявление обычно веселило Антона. Умница Бронштейн был маленьким ушастым недоразумением, так что просто не выдерживал конкуренции. Конечно, и сам Антон не чувствовал себя красавцем. Он задержался на отметке метр семьдесят и, похоже, совсем перестал расти. Он усиленно качал мышцы, но по-прежнему выглядел пухленьким кудрявым ангелочком, однако внимательно наблюдал за потенциальными конкурентами, готовый в любой момент ринуться в бой. Впрочем, никаких серьезных отношений с другими ребятами у Леры не наблюдалось. Друзья вместе ходили на выставки и в театр, на каток и в кино. А еще Валерия с удовольствием позировала для портретов. Это было самое счастливое время для Антона. Наконец он, не боясь оказаться пойманным или отвергнутым, мог часами абсолютно легально  смотреть на любимую. 
В выпускном классе знаменитый художник Толоконников — приятель Киселева-старшего — увидел его работы и воскликнул:
— Очень талантливо! Прямо-таки гениально, мой друг!
Мэтр заявил, что у мальчика большое будущее и если тот не дурак, то обязательно поступит в художественную академию, а значит, уже в этом году сделает первый шаг на пути к славе. Но Лерочка решила пойти в экономический, и Антон последовал за ней. Они вместе отправились в столицу, с легкостью выдержали экзамены и поселились в соседних комнатах общежития. Весь первый курс Лера пыталась перевоспитать своего верного оруженосца. Девушка была бесспорной красавицей и пользовалась повышенным вниманием институтских плейбоев, но постоянное присутствие Киселева заставляло их сдерживать свои страстные порывы. Даже самые смелые отступали, наталкиваясь на его тяжелый пристальный взгляд.

— Ты пойми, мы оба имеем право на личную жизнь! — периодически восклицала Лера. — Вот, погляди, например, как на тебя смотрит Лариска Пархоменко! А Верочка Павловская? Она же в тебя влюбилась, неужели не видишь?!
— Кто такая Павловская? — совершенно искренне удивлялся Антон.
— Ну, ты даешь?! — хохотала Лера. — Маленькая такая, рыженькая, из пятой группы. Симпатичная, между прочим. Неужели не помнишь ее? Или ты шутишь?
Он не шутил. Киселев не замечал даже одногруппниц, что уж было говорить о сокурсницах. Лера и Антон по-прежнему везде бывали вдвоем и привыкли к этому настолько, что, не стесняясь, могли переодеваться в присутствии друг друга и даже спать в одной постели. Девушка и предположить не могла, какой пыткой было это для бедного Киселева, а он панически боялся потерять ее доверие, поэтому держался из последних сил. Так продолжалось почти два года. Но однажды утром, зайдя перед занятиями в соседнюю комнату, Антон узнал, что Лера не ночевала дома. Совершенно растерянный он отправился в институт один, но и там девушки не оказалось. До конца дня Антон не находил себе места. Не дождавшись конца последней пары, он рванул назад в общежитие, проверил все комнаты, обежал знакомые кафе и парки, но подруги так и не нашел. К вечеру у Киселева поднялась температура. Заснул он в третьем часу ночи, а на рассвете его незапертая дверь тихонечко скрипнула, раздались знакомые легкие шаги, и парень ощутил у самого уха горячее прерывистое дыхание. 
— Антошка, ты спишь? — возбужденно шепнула Лера. — Проснись, слышишь?! Мне нужно тебе рассказать что-то!
— Где ты была? — глухо спросил он.
— Ты не поверишь! Я влюбилась, Киселев! Его зовут Макс, он учится в физкультурном, занимается боксом, он такой... Я тебя обязательно с ним познакомлю!
Сначала Антон почувствовал, как внутри, в районе солнечного сплетения, зародился и вырос тяжелый раскаленный шар. Голос Леры стал звучать гулко и протяжно, словно доносился из глубокого колодца. Шар медленно пополз вверх, поднялся к самому горлу, обжег его и застыл там, преградив дыхание. В глазах потемнело, комната вдруг разъехалась в стороны, как будто ее потянули за углы, стены задрожали, качнулся и поплыл потолок. Киселев потерял сознание. Очнулся он абсолютно мокрый. Вокруг суетились какие-то девчонки, испуганная Лера поливала его водой из графина, сосед Сашка зверски лупил по щекам своей железной ладонью. Целую неделю Антон провалялся в неврологии с неясным диагнозом. Седой доктор в круглых очках и старомодной бородке клинышком сказал:
— Сильнейший стресс у вас, батенька. Нельзя же так, в самом деле. Вы ведь совсем молоды, а уже так расточительны на эмоции...
В день выписки на залитом солнцем больничном крыльце его встречала Лера. В правой руке у девушки был огромный букет сирени, левой она держала под руку высокого загорелого брюнета. При первом же взгляде на него Киселев понял, что проиграл. Макс не был красавцем, но в его жестком упрямом лице, литой фигуре с точеным торсом, уверенном, почти демоническом взгляде черных глаз читалось главное — “Бороться бесполезно. Нет, можно, конечно, попробовать, но это будет смешно, старик...”  Хотя вряд ли Макс думал подобное. Он просто смотрел на Киселева с умеренной долей доброжелательности, которая положена в данной ситуации.
— Это Антон. А это мой Макс, — нежно прощебетала Лера, и Киселев уловил в ее голосе незнакомые нотки.
Слово “мой” зависло в ушах, как звук испорченной пластинки, и навязчиво повторялось до самого общежития. Всю дорогу Антон старался не смотреть на Леру, но зеркало заднего вида магнитом притягивало его взгляд. Туда, где, прижавшись к красивому телу врага, сидела его любовь. Киселев почти физически ощущал боль от каждого их прикосновения, а Лера как будто нарочно то и дело гладила мускулистую руку Макса или шептала что-то на ухо, нежно касаясь губами его чеканной скулы. Киселеву хотелось выпрыгнуть из такси на полном ходу, и неважно, что будет потом... Но он выдержал. И даже продолжал жить, хотя абсолютно не понимал, как такое возможно. Месяц Антон боролся с собой и непреодолимым желанием убить Макса. А потом вдруг понял, что должен уйти. Совсем. Навсегда. Не оглядываясь. Он бросил институт, ни слова не сказав об этом Лере. Просто вышел на дорогу, остановил первую попавшуюся машину и поехал.
Три года Киселев скитался. Он исколесил всю Европу и везде, где останавливался, рисовал, рисовал, рисовал. У него родился необычайный, особенный стиль. Города Киселева выглядели прозрачными, полотна как будто дышали, так что можно было явственно разглядеть колебания тумана над Карловым мостом, мерцание звезд над Парфеноном или дрожание солнечных бликов на стенах Колизея. И на каждой картине, как тайный знак, был запечатлен легкий, едва уловимый силуэт девушки. Он не бросался в глаза с первого взгляда, но стоило только присмотреться, как в этих простых, казалось бы, схематичных штрихах можно было узнать Валерию. Через три года Антон вернулся в родной город. Его полотна имели бешеный успех. Киселева пригласили в столицу. Он стал модным художником, богатым и знаменитым. Известные персоны считали за честь заполучить в свою коллекцию его картины.
И вот однажды на большой персональной выставке Киселев увидел ее. Лера вошла в зал и замерла у входа. Она почти не изменилась, скорее стала еще прекраснее. Антону хватило одного-единственного взгляда, чтобы понять: вот прямо сейчас, на этом самом месте, совершенно не раздумывая, он готов отдать абсолютно все за возможность быть рядом с ней.
— Ты возмужал, — сказала Валерия, и Киселев почувствовал знакомое юношеское волнение. Как много лет назад, у него снова перехватило дыхание, и трепещущее тепло разлилось по всему телу.
—  А ты стала еще красивее, — улыбнулся он.
Лера потянулась, поцеловала его в щеку и засмеялась.
— Ну, здравствуй, Киселев! Знаменитый Киселев... У тебя потрясающие картины. И знаешь, я нашла на них...
— Знаю...
В тот день они проговорили до глубокой ночи. Сидели на террасе дорогого ресторана, в котором Антон был желанным гостем, пили “Дом Периньон” и задумчиво слушали Вивальди. Киселев узнал, что Лера вот уже полгода одна. Она не захотела рассказывать историю своей жизни с Максом, да он и не настаивал. Антону было достаточно видеть ее, слышать голос, наслаждаться легкими случайными прикосновениями. А потом... Он не помнил, как это произошло, но обнаружил себя в собственной квартире страстно целующим любимую. Его неистовое, накопленное долгими годами желание выплеснулось с такой силой, что Антону какое-то время казалось, будто он невесом, будто они с Валерией парят где-то под потолком, кружатся, переворачиваются в воздухе и сливаются в одно общее горячее тело.
— Я люблю тебя! Я так тебя люблю! — шептал он безостановочно.
— Ты сумасшедший, Киселев! — смеялась Лера.    
Всю следующую неделю он светился от любви. Улыбка просто не сходила с его лица. А когда Валерия согласилась стать его женой, Киселев оклеил портретами возлюбленной весь город, устлал лепестками роз улицу, по которой она ходила на работу, и выпустил в небо десять тысяч разноцветных шаров с ее именем. Три месяца и двенадцать дней длилось это безусловное счастье. Но как-то утром Киселев вышел из дома и увидел его. По инерции все еще продолжал идти и даже открыл дверку своего новенького “лексуса”, пока вдруг не осознал — Макс здесь не случайно. Киселев покосился на окна квартиры и подумал — это счастье, что Лера любит поспать.
Они отошли в сторону. Макс выглядел осунувшимся и болезненно бледным. Вдруг он просительно заглянул Киселеву в глаза и сказал:
— Помоги мне.
— В чем? — не понял тот.
— Помоги мне вернуть ее.
Киселев даже отступил от неожиданности.
— Я люблю Лерку, — тихо продолжил Макс. — И она меня тоже.
Антон не знал, что ответить. Сначала ему захотелось ударить этого парня. Сильно, с размаху, так, чтобы тот упал и не смог подняться. Киселев почувствовал такой мощный прилив ненависти, что у него даже побелели губы. Потом он взял себя в руки и решил просто уйти.
— Помоги мне, — повторил Макс.
Киселев медленно покачал головой. И уже развернулся, но напоследок не выдержал, взглянул в глаза противника и вдруг почувствовал в их глубине невероятно мощную скрытую угрозу. “Сейчас этот парень пойдет, посмотрит на нее вот так же... и все”. 
— Садись, — кивнул он на машину.
Макс послушно забрался на переднее сиденье.
“Вот завезу его в лес, — почти блаженно подумал Киселев, — а там предложу прогуляться и...”
Он молча сел за руль, мельком взглянув на окна своей квартиры, и выехал со двора.
“Как хорошо, что Лера поздно встает, — подумал Антон еще раз. — Спи, моя маленькая девочка. Спи, и ни о чем не волнуйся”. 
— Я дурак, — прервал его мысли голос Макса. — Так глупо потерял ее...
“Можно взять топорик. А еще лучше ломиком ударить. Сзади. Сразу, когда выйдем из машины”.
— Захотел, чтобы она меня ревновала, — грустно продолжил Макс. — Это была игра, понимаешь, дурацкая игра... Мы все изрядно выпили...
“Лопата лежит в багажнике”.
— Я даже не знал, как зовут эту девчонку.
“Сначала найти предлог, чтобы заставить его выйти из машины. А потом взять и... Главное, сделать это неожиданно...”
— Но между нами ничего не было, правда! — воскликнул Макс. — Дурацкий розыгрыш... А Лерка не поверила мне. Да и эта девица зачем-то соврала. Может быть, решила, что жена меня выгонит из дому, и я уйду к ней... Такое придумала, что Лерка... Простить себе не могу...
“Вот сюда можно свернуть. А там метров двести — и лес”, — сказал себе Киселев и вдруг услышал нечто совершенно неожиданное. Не поверил своим глазам, повернул голову.
Макс тихо плакал. 
— Она не хочет слушать никаких объяснений. Помоги мне...
Киселев отвернулся и резко выкрутил руль.
...Он явился домой за полночь. Валерия подняла голову от книги и сонно спросила:
— Ты где был? Я уже волноваться начала. Часов в восемь вдруг заболело сердце. Защемило так...
Киселев подошел к ней, присел на корточки, обнял ее маленькие острые коленки.
— Давай уедем за границу. Я договорюсь, и мы сможем сделать это хоть завтра. Меня давно зовут в Италию...
— Ну, если пожить там недолго, — улыбнулась Лера. — Годик-другой...

“Любовь — это брать или отдавать? В эфире “Служба спасения любви”, — раздался из приемника мелодичный женский голос.
— Слышишь? —  встрепенулась Лера. — Моя любимая передача. Я иногда думаю — как же тяжело и больно бывает людям, раз они готовы рассказать о своей беде всей стране...
— А где твой загранпаспорт? — задумчиво спросил Киселев.
Ночью он вдруг проснулся. Секунд десять соображал, что же именно его разбудило. Леры рядом не оказалось. Антон тихо поднялся и бесшумно прошел на кухню. Девушка сидела на полу в окружении рассыпанных фотографий. С каждой смотрел Макс — улыбающийся, серьезный, грустный... Лера бережно брала их по очереди, как завороженная, медленно подносила близко-близко и, прикрыв покрасневшие веки, прижималась щекой к отпечаткам любимого лица.     
***
— А почему вы решили прийти к нам в программу? — спросила ведущая Маша после того, как Киселев рассказал свою историю.
Он пожал плечами.   
— Просто я должен сказать...
Антон опустил голову.
— Черт... Я не верю, что сейчас скажу это. Завтра утром мы могли бы лететь в Неаполь. Уже собраны чемоданы. Я знаю, Лера, ты сейчас слышишь меня, ты ведь прочитала записку? Так вот, мы не полетим с тобой в Италию. Помнишь: “Любовь — это брать или отдавать!?”
Он на секунду смолк, как будто все еще раздумывая, говорить дальше или нет, и все же продолжил:
— Я встречался с Максом. Он рассказал мне об этой глупой истории. Он очень сильно страдает. Прости его и поверь, он не врет. Макс будет ждать тебя завтра на вашем месте в полдень. Я отпускаю тебя, Лерка... Навсегда... 
Киселев улыбнулся ведущим, снял наушники и тихо вышел из студии.

ЯЩЕРИЦА
Старая гадалка прикрыла тяжелые веки и, кажется, заснула. Это была толстая усатая тетка в заношенном цветастом платье и платке с нелепыми красными розами. Вдруг она зашевелила губами. Денис прислушался.
— Ящерица, — прошептала гадалка. — Знак... или амулет...
И вдруг встрепенулась:
— Браслет! У этой девушки будет браслет с ящерицей. Маленькой такой, с рубиновым глазком...
— Одним? — зачем-то спросил Денис.
Гадалка открыла глаза и внимательно посмотрела на парня. Затем приложила узловатый палец к губам.
— Тс-с-с-с... — и снова впала в транс.
“Бред какой-то”, — подумал он. Денис Бортников до этого дня не верил в гадания. А также в астрологию, хиромантию и прочие оккультные науки.
В компании их было четверо: он, Леша, Семен и Ксюша. Все они учились в художественном институте. Леша был маленьким, коренастым, белобрысым парнем с широким лицом хулигана, Семен, наоборот, худым долговязым брюнетом-очкариком, интеллигентным мальчиком из хорошей семьи. Рядом они смотрелись несколько пародийно. Денис же на фоне друзей выглядел киногероем. Высокий спортивный шатен с небесно-голубыми глазами с первого дня стал розовой мечтой всех институтских красавиц. Дивным дополнением этой странной троицы была смешливая рыжая Ксюша — рослая девица с россыпью ярких веснушек на высоких татарских скулах. По правде сказать, отношения всех четверых лишь с натяжкой могли называться дружбой. Семен не отходил ни на шаг от Леши, во всем подражал ему, и злые языки шутили, мол, это любовь. Леша же в свою очередь страдал по Ксюше и не скрывал этого. Но Ксюша тайно и беззаветно была влюблена в Дениса. По законам жанра Денис должен был питать страсть к Семену, но такое абсурдное предположение вряд ли кому могло прийти в голову. Денис любил девушек, причем регулярно. Он подрабатывал моделью в одном агентстве и практически не имел отказа у своих миленьких длинноногих коллег. Его обожали все. Когда Бортников выходил на подиум, по залу прокатывалась волна?—?женская половина зрителей оживлялась и расправляла груди. Денису настойчиво предлагали сделать карьеру в модельном бизнесе, но он лениво отнекивался, хотя, между нами, художником был средним.
— Дурак ты, — говорил Леша. — Такие деньжищи под ногами шелестят. Нужно только нагнуться и взять. А потом Лондон, Париж, Нью-Йорк опять же...
— Я и так их увижу, — снисходительно улыбался Бортников, — ведь там будут проходить мои персональные выставки.
В отличие от преподавателей и сокурсников он свято верил в свой талант и усиленно готовился к славе модного художника. Денис был тщеславным и переборчивым. И это касалось не только профессиональных интересов. Однажды ребята узнали, что в друга без памяти влюбилась однокурсница Людочка Иванцова — победительница местного конкурса красоты.
— На ваших детях можно будет круто зарабатывать, — сказал Леша.
— На каких еще детях? — хмыкнул Денис. — Мне никогда не нравилась Иванцова.
Друг чуть не задохнулся от этой наглости:
— Людка тебе не нравится?! Она же мадонна!
— Ничего особенного. Совершенно обыкновенная, — пожал плечами Бортников.
— А тебе что, инопланетянка яйцеголовая нужна? Пикассо...
Наконец гадалка открыла глаза и, посмотрев на Дениса в упор, произнесла:
— Два.
— Что два? — не понял он.
— Глаза. У ящерицы. Но рубиновый один.
“Сон какой-то... Бредовый сон...” — опять подумал Бортников.
Десять минут назад эта женщина схватила его за руку у метро и, потянув в сторону, выкрикнула:
— Эй, красавец, давай погадаю!
Денис отмахнулся и пошел дальше, как вдруг услышал насмешливое:
— Художник, говоришь?
Вот тут-то он остановился. И почти безропотно пошел вслед за женщиной в сквер.
— Интересная у тебя будет жизнь, — сказала гадалка. — Великим человеком можешь стать...
Она всмотрелась в его крепкую ладонь и, покачав головой, добавила: 
— Правда, одно условие есть...
— Какое?
— Девушка. Судьба твоя. Встретишь ее — звездой станешь. В деньгах и славе купаться будешь. Не встретишь — стены штукатурить пойдешь. Так что ищи ящерицу.
— А как она хоть выглядит? — растерянно спросил Денис.
— Ты, я смотрю, туповат, — добродушно заметила гадалка. — Говорю тебе — серебряная с рубиновым глазком! Браслет на руке у нее будет...
— Да нет же, девушка!
Женщина улыбнулась, обнаружив плотный ряд золотых зубов, и произнесла загадочную фразу:
— Ты даже представить себе не можешь, как...
Потом наклонила голову набок и, прищурившись, посмотрела в небо.
— А зовут ее Анной. У тебя есть всего пять дней, чтобы ее найти. Так что, поторопись. Ну-ка, дай еще! — она резко притянула к себе его ладонь и провела по ней скрюченными грязными пальцами. — Да ведь ты ее уже видел! И не раз... Ну вот же — две линии крестом...  
Денис с любопытством придвинулся, силясь разглядеть таинственный знак, как женщина вдруг грубо оттолкнула его руку.
— А теперь иди! Расселся тут... Иди, не мешай мне работать. 
Бортников встал со скамейки и?поплелся к автобусной остановке. Картина вырисовывалась странная. “Значит, от какой-то там Анны целиком и полностью зависит мое будущее? — думал он. — Чепуха... А?с другой стороны, бывают же у гениев музы. Может быть, эта Анна и должная стать ею?”
Рассуждая подобным образом, он не заметил, как миновал остановку и буквально столкнулся с друзьями. Сначала Денис решил не рассказывать им о странном происшествии, но вид у него был настолько потерянным, что ребята не удержались от расспросов, и Бортников сдался.
— Вот это история! — присвистнул Леша. — Что собираешься делать?
Денис пожал плечами.
— Есть идея, —  сказала Ксюша. — Раз ты эту девушку уже видел, то наверняка она из наших. А, значит, нужно раздобыть список всех институтских Ань.
— И?
— Посмотреть на их запястья!
— Думаете, они каждый день будут носить браслеты? — усомнился Денис.
— А ты можешь предложить что-нибудь лучше? 
К вечеру следующего дня благодаря Ксюшиным связям в деканате список лежал перед друзьями. Тридцать восемь Ань.
— Катастрофа! — засмеялся Леша. — Это ж их всех идентифицировать нужно.
— Не вопрос, — заявила Ксюша. — Вот смотрите: нас четверо. На каждого приходится по девять Ань. Поделимся и будем искать. О’кей?
И девушка уверенной рукой разделила список на четыре части.
Усиленные поиски с понедельника по четверг результата не принесли. Вся надежда оставалась на пятницу.
“Это полный идиотизм, — все чаще думал Денис. — Ну, даже если я найду ее, что дальше?” В том, что девушка не откажет, Бортников не сомневался. Но вот понравится ли она ему? “И ты сможешь ради успешной карьеры коротать жизнь с нелюбимой женщиной? — спрашивал он себя и тут же отвечал: — Смогу. В крайнем случае сначала сделаю карьеру, а потом — прощай, любимая, наша встреча была ошибкой...”
С этими мыслями Бортников вошел в аудиторию. Через пять минут должен был начаться семинар по литературе. Денис сел у окна, швырнул под стол сумку и мрачно уставился в угол. Затем его взгляд стал блуждать по стенду: “Великие писатели двадцатого века”, задержался на знакомом с детства портрете Хемингуэя, опустился на пыльный фикус, оттуда рассеянно пробежал по столам первого ряда, переметнулся на доску и вдруг замер. У Дениса появилось какое-то неясное предчувствие. Так бывает, когда ты только что упустил что-то важное и теперь не можешь понять, что именно. Бортников вернулся к стенду и проделал тот же путь: Хемингуэй, фикус, столы в правом ряду, хорошенькая головка Ирки Антоновой, худое плечо Тимохиной, ее острый локоть, рука... Стоп! Этого не может быть... На запястье девушки блеснул браслет — толстая витая дуга, на узорном завитке которой, растопырив лапки, притаилась ящерица. Денису даже показалось, что она подмигнула ему своим рубиновым глазом. Это солнце пробивалось сквозь ветви акаций за окном, те качались на ветру, и маленькое желтое пятнышко играло на хитрой мордочке серебряной рептилии. У Дениса мгновенно пересохло во рту, он сглотнул и, повернувшись к Леше, спросил:
— Как зовут Тимохину?
— Тимохину зовут Тимохой, — компетентно ответил друг.
— Нет, правда?
— А фиг ее знает...
Бортников развернулся к Семену. Тот развел руками. Ксюша наморщила веснушчатый носик. Это было странно, но никто не мог сразу вспомнить имени одногруппницы.
  Тимохина была одиночкой. Почти изгоем. Худая, угловатая, коротко стриженная, она напоминала мальчика-подростка. Носила широкие черные штаны, дырявые кроссовки и застиранные майки, вечно таскала за собой тяжелый мольберт, открыто курила на переменках, небрежно сплевывая в сторону, грубила преподавателям и считалась девочкой из неблагополучной семьи.

— Кто-нибудь знает, как зовут Тимохину? — раздраженно, громче положенного, спросил Денис.
Темная стриженая голова мгновенно развернулась, и презрительный взгляд, казалось, просверлил Бортникова насквозь.
— Меня зовут Анна, — отчеканила девушка. — Ты понял?!
Он понял. Понял, что ему кранты и обещанной славы в этой жизни не видать.
— Зато ты уложился в пять дней, — шепнула Ксюша, и глаза ее азартно блеснули.
— Ты издеваешься! Это худшее, что могло произойти со мной, — хмуро произнес Денис. —  И что теперь? Подойти и сказать ей: “Здравствуй, муза”  Так она меня пошлет. Это ж Тимоха...
— Пригласи ее в кино, — предложил Семен, — или на каток.
Ксюша хихикнула:
— Или лучше сразу найди какую-нибудь “малину”. У нее отец, кажется, сидит.
— Не смешно, — буркнул Бортников, глядя на ненавистный затылок своей “музы”.
В этот знойный час набережная была пустынна. Земля нещадно “парила”, обещая грозу, в густом влажном воздухе пахло рыбой. Тимохина сидела на парапете и, щурясь от солнечных бликов на воде, делала набросок полуразрушенного дощатого мостика. Он спрятался в высоких камышах, почернел от воды и времени, немного покосился, в общем, выглядел вполне живописно. Денис, глубоко вдохнув, сказал себе: “Ну, с Богом!” и направился к девушке.
— Хорошо получается, — произнес он, заглядывая в рисунок через ее плечо.
Тимохина повернулась и холодно посмотрела на непрошеного гостя. Она терпеть не могла красавчиков, с детства считая их самодовольными идиотами. Денис попробовал улыбнуться.
— У тебя талант, — заметил он.
Затем, подавив брезгливость, протянул руку и нежно провел по ее волосам на затылке. Обычно этот жест действовал  безотказно.
— А в глаз? — угрюмо спросила Тимохина.
Денис поспешно одернул руку и замялся.
— Чего тебе надо, Бортников? — грозно поинтересовалась она.
Парень пожал плечами.
— Тогда иди и не мешай работать.
Тимохина отвернулась, всем видом давая понять, что разговор окончен. Ее карандаш снова забегал по бумаге, штрихи были четкими и уверенными, рисунок оживал на глазах. Денис следил за грифелем не отрываясь, пока не услышал:
— Я сказала — катись отсюда!
“Вообще, все это очень странно”, — рассуждал он, попивая кофе на своей великолепной кухне. За окном по карнизу монотонно стучал первый осенний дождь, в соседней комнате бабушка отчитывала домработницу Полину. “Эти статуэтки нужно обмахивать пуховкой, а не тереть по ним мокрой тряпкой! — скрипела она. — Вы хоть на минутку представляете себе, сколько они стоят?”
До недавнего времени жизнь Дениса казалась ясной и размеренной. Он точно знал, что по давней договоренности всемогущий отец устроит ему на последнем курсе персональную выставку. Потом будет выезд с картинами за рубеж, куда-нибудь в Англию. “И откуда взялась эта чертова старуха? — думал он, флегматично размешивая сахар. — Может, она сочинила все. Но зачем? И ведь денег не взяла...”
Вечером следующего дня Денис стоял у Аниного подъезда. Это был старый, окруженный кирпичными пятиэтажками двор-колодец. На деревянных, с облупленной бурой краской балконах гирляндами висело линялое белье, по карнизам ходили тощие кошки. “Какая убогость”, — подумал Бортников. Он ждал Тимохину уже второй час, за это время успел послушать скандал молодоженов в доме справа, страдальческий шансон из окон напротив и колоритный мат, источник которого так и не удалось установить: слова отскакивали от грязных стен и эхом разносились по всему “колодцу”. Стемнело. Бортников решил уходить, как вдруг услышал приглушенные мужские голоса, которые тут же перекрыл знакомый женский.
— Я же сказала, что ничего не знаю! — отрывисто произнесла Тимохина.
Денис прислушался.
— Ты дураков-то из нас не делай, — желчно процедил первый.
— А то ведь может быть очень-очень больно, — раздался скрипучий бас второго.
За этими словами немедленно последовал глухой удар.
Денис услышал его так отчетливо, как будто стоял в полуметре. Тимохина сдавленно вскрикнула.
— Эй, что там происходит? — громко спросил Бортников и шагнул в темноту.
Двое рослых парней держали ее за руки, глаза девушки яростно блестели.
— Отпустите ее, — сказал Денис.
Один из парней прыснул и с широкой улыбкой гостеприимного хозяина шагнул навстречу. А после сходу, без слов, как-то залихватски развернулся и... Бортников ощутил мощный, сокрушительной силы удар в солнечное сплетение. Горячая боль растеклась под ребрами, пронзительно отозвавшись в спине. “Кастет...” — успел подумать он. А потом сознание выключилось. Резко, как свет в комнате.
  Когда Денис открыл глаза, то увидел красный абажур старого торшера, грязно-желтые обрывки обоев, ржавое пятно облупившейся штукатурки на потолке и склонившееся над ним лицо Тимохиной.
— Живой? — спросила она.
— Живой, — одними губами ответил он. — Где я?
— На Марсе. Чай будешь? 
— Давай.
Бортников приподнялся и тут же почувствовал сильную боль в левом подреберье.
— Кто были эти люди?
— Не твое дело, — отрезала Тимохина.
— Ну ничего себе! Я, можно сказать, чуть не погиб из-за них...
— А кто тебя просил? Чего ты приперся? И вообще, что тебе от меня нужно?
— А если я скажу, что ты мне нравишься? — прищурился Денис.
— Не люблю, когда врут.
Они помолчали. Бортников отхлебнул из большой надтреснутой чашки неожиданно ароматный чай и внимательно посмотрел на Тимохину.
— Вкусно. Что это?
— Травы. За городом собрала, когда на этюды выезжала.
— Так все-таки, кто они? — повторил он свой вопрос.
— Знакомые отца, — нехотя ответила девушка. — Он им деньги должен. Эти уроды думают, что они у меня.
— А на самом деле?
— Нет, конечно! Мне чужого не надо.
Бортников осмотрелся.
— Ты одна живешь?
— С мамой. Но она сегодня в ночную смену.
— А это твоя комната?
— Да.
— А почему здесь так пусто?
— Потому что ремонт планирую. Знаешь, как тут будет?
 Глаза Тимохиной заблестели.
— На всех стенах — пустыня! Ну, там барханы, кактусы, колючки, вдалеке — бедуин и караван верблюдов. На окнах витражи — как миражи: перламутровые ящерицы на изумрудных камнях...
Бортников вздрогнул.
— Ты любишь ящериц?
— Очень! Так вот, вокруг пустыня, далеко-далеко, до самого горизонта, а внутри — оазис. Комната — это оазис, понимаешь? Много зеленого и небольшой фонтан. Вода, говорят, успокаивает.
— Сама стены расписывать собираешься?
— Ага. Думаешь, не смогу? Я уже и краски купила. Вот только для витражей никак не соберусь. Дорого...
— А ты, кстати, сама похожа на ящерицу, — сказал вдруг Бортников.
Тимохина засмеялась.
— Вот даже не знаю, комплимент ты мне сейчас сделал или нахамил.
— Почему же нахамил? Ящерицы, они маленькие, юркие, грациозные.
— Последнее явно не про меня...
Сидя на полу будущего оазиса, они проговорили всю ночь. Денису был незнаком и неожиданно интересен этот странный мир задворок. Он смотрел на Тимохину широко открытыми глазами и удивлялся тому, насколько простыми и точными были ее мысли. Иногда девушка говорила с ним, как с ребенком, иногда взрывалась петардой.
— Ты мажор, Бортников! — кричала она. — Мир разный! И если в твоем элитном подъезде не спят бомжи — это не значит, что их не существует.
— Я знаю, что они есть, — снисходительно сопротивлялся он, — но зачем мне на них смотреть. Я живу в другом измерении.
— Ты не сможешь стать настоящим художником, пока не узнаешь изнанки жизни, — настаивала Тимохина.
— Да зачем мне твоя изнанка? — морщился он. — Я буду писать совсем другие картины, для других людей.
— Да? А вот представь себе: родители погибли в аварии, квартира сгорела со всеми потрохами, банк, в котором ваши семейные счета находятся, лопнул, у нас это обычное явление, и что? Что ты будешь делать? 
— Дура ты, Тимохина, — незлобно заметил Бортников, а?сам вдруг подумал: “Действительно, смогу ли я выжить, если...”
Через неделю институт гудел невероятной новостью: красавец Денис встречается с самой непривлекательной девушкой вуза. Бортников все реже виделся с друзьями, сочинял какие-то нелепые отговорки, врал и попадался. Их видели то на этюдах в старой части города, то прогуливающимися за руку в ботаническом саду. Денис перестал участвовать в показах мод, потому что по вечерам помогал Ане расписывать комнату. Работу они обычно заканчивали тем, что вымазывали друг друга краской, дурачась, катались по полу и целовались.
— Ты что, действительно встречаешься с Тимохой? — не выдержала однажды Ксюша.
— Ее зовут Аней, — сухо ответил Бортников.
— Ну ладно, поиграли и хватит! Сейчас я тебе все объясню, — пообещала девушка.
— Я ничего не хочу слышать. Все, что ты можешь сказать, не касается наших отношений.
Денис развернулся и пошел прочь.
— Еще как касается! — крикнула ему вслед Ксюша.
А через три дня она, Леша и Семен сидели в студии радиопрограммы “Служба спасения любви” и наперебой рассказывали свою историю.
— Так кого и от кого вы хотите спасти? — насмешливо осведомился ведущий Андрей.
— Дениса от Тимохиной! — хором сообщили гости.
Ведущие переглянулись, и Маша спросила:
— Что же все-таки произошло на самом деле?
Леша вздохнул.
— Это был розыгрыш. Но мы просто хотели его немного напугать и слегка проучить. Сбросились, заплатили гадалке, дали ей браслет с ящерицей, Тимоха их обожает. Потом старуха вручила его нашей красавице на удачу, а Денису напророчила судьбу. Вот и все.
— А он, дурачок, так испугался, что стал за ней ухаживать! — вспыхнула Ксюша. — Бортников, если ты меня слышишь, вернись в семью!

* * *
Она сидела в полумраке, в центре “пустыни”, прямо на полу. Рядом стоял радиоприемник.  
— Это так нелепо! — вещал он голосом Ксюши. — Наш Денис и Тимохина! Но его тоже можно понять, чего не сделаешь от страха перед судьбой...
Аня поднялась и подошла к окну. Ей вдруг стало не хватать воздуха. Она распахнула створки настежь и глубоко вдохнула прохладный воздух. На небе зажглись первые вечерние звезды, во дворе подростки играли на гитаре.
— А у нас есть звонок, — сообщила ведущая Маша. — Говорите, вы в эфире.
— Привет, идиоты! — раздался веселый голос Бортникова.
Тимохина вздрогнула.
— Неужели вы и вправду думаете, что я не узнал о вашем розыгрыше? Давно узнал. А что касается Ани, так у нас все серьезно. И знаете, я вдруг понял, что с ней у меня действительно есть шанс стать... Но это долго обяснять. Потом расскажу. А сейчас я поднимаюсь по ступенькам к ее квартире, остался еще один пролет... Все, нажимаю кнопку звонка! Так что, мои заботливые друзья, можете расходиться по домам.

— Ты? — спросила Аня, немного смущенная от новости, которую только что услышала по радио.
Денис улыбнулся и протянул ей увесистую коробку.
— Что это?
— Краска для витражей. Ну что, пойдем рисовать твоих ящериц?

СИТЦЕВЫЙ СЕЗОН
А теперь — легкая улыбочка... Кудрявый молодой фотограф выглянул из-за объектива и заискивающе попросил:
— Анжелика Витальевна, чуточку веселее можно?
Лика попыталась. Вышло искусственно и криво.
— Так снимайте, — отмахнулась она.
Фотограф сделал несколько кадров и задумался. С одной стороны — главный редактор журнала, в котором он работал, был капризным и придирчивым. С другой — Анжелика-всемогущая... Еще вопрос: кого стоит опасаться в первую очередь?
Лика же в это время думала: “С одной стороны — статьей больше, статьей меньше... Прошло то время, когда нужно было работать на имя. Теперь Анжелика Арно — это бренд. Ее приглашают на телевидение, о ней пишут в газетах и журналах, ее рекламой разукрашен весь город. А с другой — юный фотограф, как его?.. Саша или Юра смотрел на нее умоляюще и рассчитывал получить хоть какое-нибудь подобие эмоций. В глубине души Лике было жаль его, и она честно старалась. Но скопившаяся за долгие годы усталость прочно поселилась где-то в глубине глаз и взирала оттуда тоскливо и безразлично.
Фамилия Лике досталась от мужа-француза, с которым она прожила чуть меньше года. Он не выдержал реалий бизнеса по-славянски, обозвал местные законы варварскими и укатил на родину, оставив супругу с неподъемными долгами по кредитам. Но Лика выкарабкалась. Она практически не спала, не ела, все силы были сосредоточены на работе. До истощения и галлюцинаций. Но все-таки выстояла и теперь была одной из самых успешных женщин страны — владелицей крупной косметической фабрики и сети магазинов собственного имени. Дни ее были расписаны поминутно. В них не имелось случайных людей и событий. Все работало на идею неуклонного роста благосостояния и счастья. Над сущностью последнего Лика старалась не задумываться. Просто подчинялась суровому укладу, гарантирующему успех. Времени всегда не хватало. Личный водитель, адвокат, охранник, горничная, кухарка и садовник стали неотъемлемой частью ее жизни. Утром — свежеотжатый сок, бассейн, затем работа — череда совещаний и переговоров. Вечером — встречи с нужными людьми в неформальной обстановке. Такая спрессованная, доведенная до автоматизма жизнь не просто устраивала Лику, а казалась ей абсолютно совершенной. Но однажды стройный ход событий был нарушен. Это случилось в ночь с четверга на пятницу. Анжелика Витальевна, как обычно, просматривала перед сном планы на завтра и неожиданно обнаружила сорок пять минут ничем не заполненного времени. “Такого не может быть”, — сказала она себе и почему-то сильно испугалась. До паники. “Видимо, я просто забыла вписать какое-то важное дело. Но какое?” Можно было, конечно, позвонить секретарше прямо сейчас, не дожидаясь завтрашнего утра. Но Лика взглянула на перевалившие за полночь стрелки часов и вышла на террасу. Сон прошел. Она подняла голову к звездному небу и вдруг заплакала. Слезы хлынули из глаз в одну секунду. Они текли ручьями, и Лика даже не пыталась остановить этот неожиданный и странный процесс. 
— Через месяц мне будет сорок, — прошептала она в темноту идеально постриженных кустов. — И что я имею?
“Все, — ответил внутренний голос. — Ты богата, успешна, знаменита, красива. А насчет возраста, так ведь никто тебе больше тридцати не даст...”
— Какая разница — даст или нет, — разозлилась Лика. — Все это полная ерунда, если мне приходится проводить ночи, дни, недели, годы в одиночестве и откровенничать только со своим внутренним голосом. Хорошая компания, правда?!
И тут произошло уж совсем непонятное. Лике вдруг захотелось все бросить и уехать куда глаза глядят. Подальше от бесконечных обязательств, проектов, графиков и расписаний. Ее душа взбунтовалась. Яро и бескомпромиссно она потребовала свободы. “Так почему же я не могу подарить себе этого счастья?” — спросила Лика. Внутренний голос молчал. Хороший знак — улыбнувшись, решила она и почувствовала неминуемое приближение этой самой свободы. Еще пять минут назад та бы испугала строгую владелицу косметической фабрики, но сейчас... Со стороны произошедшее выглядело более чем странно, и окажись рядом кухарка или охранник, они непременно бы решили, что хозяйка сошла с ума. Сначала Лика сбросила с себя всю одежду, затем стремительно сбежала по ступенькам вниз на лужайку и с хохотом прыгнула в бассейн. Минут десять она кувыркалась в воде, визжала и фыркала, как кошка. Потом быстро поднялась в дом, оставляя за собой мокрые следы, и, набрав номер секретарши Зои, звонко крикнула: “Я еду в отпуск!” Слова эхом разнеслись по большому пустынному дому. “Никакой охраны! Пусть меня заменит Петровский. Телефон отключаю. Когда появлюсь?” Лику так и подмывало сказать “никогда”, но она пожалела впечатлительную Зою и ответила просто: “Я позвоню. Позвоню сама”.
Восьмого сентября, ранним субботним утром на одну из  платформ симферопольского вокзала прибыл столичный экспресс. Из него выпорхнула легкая красивая девушка с большими, излучающими жажду неизбежных приключений, глазами. На ней был простой ситцевый сарафан, тряпичные сандалии и большая соломенная шляпа, из-под которой на плечи ложились длинные каштановые локоны. В руках она держала плетеную сумку, где помещалась зубная щетка, купальник и книжка с рассказами Довлатова. Если бы кто-нибудь из знакомых увидел ее сейчас, то вряд ли признал бы в этой милой, скромно одетой девушке великолепную и властную Анжелику. Она вдохнула давно позабытый запах вокзала, осмотрелась. Это было совершенно неожиданное ощущение — не знать, что делать дальше. Опыт высококомфортабельного отельного отдыха здесь вряд ли мог пригодиться, другой же затерялся где-то далеко в юности. “Вот и замечательно!” — подбодрила себя Лика. Конечно, в глубине души она понимала, что обретенная таким вот абсурдным способом свобода иллюзорна. Но возможность пожить хотя бы несколько дней другой, неизвестной жизнью была настолько заманчива, что девушка, не задумываясь, шагнула к грузной тетке с табличкой “Жилье в любой точке Крыма”. Лика выбрала небольшой поселок под Ялтой.
По указанному адресу располагался старый беленый дом с резными наличниками. Хозяйкой его была сухая энергичная женщина лет семидесяти. Назвалась бабой Верой, молча подала кружку воды с дороги, придирчиво осмотрела будущую квартирантку и строго спросила:
— Тебя как зовут?
— Лика, — ответила та и улыбнулась.
— Это имя? — усомнилась женщина.
— Полное — Анжелика.
— Ага.
Баба Вера повела ее в маленький, похожий на курятник домик. Впрочем, здесь было чисто, и, к своему удивлению, Лика обнаружила ротанговую мебель — кресло-качалку, небольшой круглый столик и довольно широкую кушетку с полосатым матрасом. Вопросительно посмотрела на хозяйку.
— Здесь у меня один писатель жил, — сказала та. — На все лето приезжал. Десять годков подряд. Вот он и купил мебель-то эту плетеную. Говорил, лоза ему вдохновение дает. Чудной мужик был...
— Был? Он...
— Помер семь лет назад, — хмуро ответила баба Вера. — Сердце.
Развернулась и пошла. Лика осмотрелась. Сквозь щели в дощатых стенах пробивалось солнце. В его узких, разрезающих комнату лучах суетились пылинки. Под бревенчатым потолком сохли пучки трав, на ажурной этажерке в пузатом глиняном кувшине белели ромашки. Лика надела купальник и вышла босиком к морю. Оно открывалось сразу за домом, нужно было только спуститься по узкой петляющей в траве тропинке и обогнуть водонапорную башню. Сто лет она не ходила босиком, да еще и одна, без свиты. Справа виднелся пляж, но на нем не было привычных шезлонгов, зонтов и тентов. Галька была устлана разноцветными заплатами покрывал. Пригорок чуть повыше пестрел палатками “дикарей”. А слева уходило вдаль каменное побережье — осколки осыпавшихся гор. Лика направилась к ним и стала карабкаться по камням, пробираясь к маленькому безлюдному островку. Внутренний голос уже давно не разговаривал с ней. С того самого звонка секретарше. Он молчал, когда девушка, подставляя лицо ветру, высовывалась в окно вагона. Поезд мчался с небывалой скоростью, мимо со свистом проносились столбы, а Лика то смеялась, то плакала от непонятных, быстро сменяющих друг друга чувств. Он молчал, даже когда она купила на станции два сомнительных пирожка с капустой, потом наелась наскоро вымытых краснобоких яблок, но и на этом не остановилась.
— Девушка, купи дыню! — кричал с платформы в окно загорелый босой мальчишка. — Сладкая, как мед, не пожалеешь!
Она купила три. А потом с удовольствием съела самую большую и, забравшись на верхнюю полку, смотрела на мелькающие вдали огоньки. Итак, внутренний голос молчал, и Лика, охваченная азартом авантюрного путешествия, решила, что теперь по-настоящему свободна, окончательно и бесповоротно.
Она вернулась в домик, когда уже стемнело. Под освещенным навесом за длинным столом сидела баба Вера и какой-то мужчина. Они пили чай и тихонечко разговаривали. Лика прошла к себе, зажгла лампу под большим зеленым абажуром, разрезала одну из двух оставшихся дынь. В дверь постучали.
— Кто там? — удивленно спросила она.
— Андрей. Внук вашей хозяйки.         
Лика открыла. Это был рослый красивый парень лет тридцати с мужественным, бронзовым от загара лицом и льняными, выгоревшими на солнце волосами. “Просто морской волк какой-то, — подумала она. — Жаль, что Господь не наделяет таких особым умом или талантами. Закон компенсации...”
— Если вы хотите, то можете  присоединиться к нашему чаепитию, — сказал Андрей и улыбнулся как-то совершенно по-детски. — Чай на травах. Бабуля сама собирала. Есть отличное смородиновое варенье и пирожки с яблоками.
— Заманчиво, — улыбнулась в ответ Лика. — А у меня две дыни. И одна уже нарезана.
— Годится.
Лика даже предположить не могла, что в компании чужих, абсолютно незнакомых людей будет чувствовать себя настолько легко и комфортно. Они говорили ни о чем, вернее, о чем-то незначительном. Она соврала, что работает бухгалтером на заводе. Вышло как-то спонтанно, само собой.  

 — Вот это профессия, — одобрила баба Вера. — А мой-то все в облаках витает...
К удивлению Лики оказалось, что Андрей историк, работает экскурсоводом, занимается скалолазанием и часто помогает местным спасателям.
— Ты давно отдыхала в Крыму? — спросил он.
—  Очень давно, — ответила она, и это было чистой правдой. Последний раз Лика была здесь в четырнадцать лет. Родители привезли в санаторий лечить сколиоз. Потом она повзрослела, работала, как сумасшедшая, и за границу выезжала сугубо по делам, объездила полмира, но за прошедшие с тех пор двадцать шесть лет в Крыму побывать так и не удосужилась. Разумеется, она не стала рассказывать Андрею всего этого. Лике нравилась роль скромной неискушенной бухгалтерши. В ней она чувствовала себя неожиданно нежной, женственной и беззащитной.
— Бедняжка, — посочувствовал парень. — Каждый день возиться с ведомостями и отчетами... Ну ничего. Если захочешь — я покажу тебе Крым. Таким, каким его не видит рядовой турист. Ведь наши братья-экскурсоводы ограничиваются популярными, затертыми до дыр местами и легендами, многие из которых — коммерческая чушь, не больше. Я покажу тебе настоящий Крым. Если не возражаешь...
Лика не возражала. Если честно, она вообще не понимала, что происходит. Просто отпустила жизнь, и та пошла своим ходом. Лика наблюдала за ней с восторгом отличницы, попавшей в дурную компанию. Ей нравилось решительно все. Дырявый домик с плетеной мебелью, яблоневый сад за окном, нарочитая ворчливость бабы Веры... Нравилось слышать свое имя без отчества, ходить босиком и пить ледяную воду из колодца. Ей нравилось море, горы и гигантские, уходящие в воду валуны. Но главное — ей нравился Андрей. Все больше и больше. Он так старался наполнить ее “скудную” жизнь событиями и безумно радовался, замечая на лице девушки искреннее удивление и восторг. А Лике даже не пришлось притворяться. Ей действительно все здесь было в диковинку. От пещер и древних городов до смешных цен на набережных и пляжах, где каждую секунду раздавались призывные крики: “Пахлава медовая! Ну-ка, налетай!” или “Кто хочет сфотографироваться с попугайчиком Жорой, питоном Борей и обезьянкой Фунтиком, подходим, не стесняемся!” И пляжники тянулись к пластмассовой пальме и, навесив на себя весь этот зоопарк, дружно имитировали радость. Все это чрезвычайно веселило Лику. Андрей же смотрел на нее с некоторой долей жалости и сочувствия, как смотрят столичные жители на родственников из глухой деревни, когда те восторгаются эскалатором в метро.
Вскоре Андрей взял маленький отпуск, и за неделю они объехали все Южное побережье на мотоцикле. Лика быстро научилась водить его и откровенно лихачила. Парень удивленно восклицал:
— Да ты прирожденная гонщица! В тебе столько дерзости и азарта, что я даже представить не могу, как это тебя угораздило стать бухгалтером.      
Третий день путешествия оказался особенным. Остановившись с ночевкой на безлюдном холме, они просидели у костра всю ночь. Андрей был потрясающим рассказчиком, и Лика поймала себя на том, что может слушать его бесконечно долго. Надо заметить, что среди коллег и знакомых Анжелики Витальевны не было ни единого человека, чью болтовню она выносила больше пяти минут. Как правило, люди ее раздражали, потому что в каждом, даже самом абстрактном их суждении легко читался скрытый умысел, направленный на какое-нибудь выгодное дельце. Там, в гуще нервного и суетного мегаполиса, всем было что-то нужно от нее, здесь же Лика чувствовала себя абсолютно свободной и независимой. Заснули они, обнявшись, и под утро, когда раннее солнце легло на ресницы, она в полудреме потянулась к его губам. А дальше — сплошное счастье. Лика чувствовала себя по уши влюбленной старшеклассницей. Ей хотелось совершать безрассудные поступки, говорить всякие глупости и давать клятвы вечной любви.
— Ты — моя мечта, — шепнул Андрей однажды, прижимая к себе ее тонкое тело. — Завтра тебя ждет сюрприз...
— Ура! А какой? Какой? — нетерпеливо подпрыгивала Лика.
— Увидишь. Это же сюрприз, так что потерпи. Могу только сказать — мы поедем в Ялту.
В семь часов Андрей встретился со своим старым другом Митяней и продал ему свой мотоцикл. Парень уже больше года уговаривал его сделать это. Потом Андрей отправился в Ялту и вернулся домой далеко за полночь. А на следующий день у двери Ликиного домика стояла большая голубая коробка. В ней девушка обнаружила дорогое шелковое платье кремового цвета. После ситцевого сарафана оно показалось ей просто королевским.
— Вот так красавица! — покачала головой баба Вера и, приблизившись, добавила: — Никогда и никому он таких подарков не делал. А ведь разные были...
— Господа, карета подана! — донесся с улицы звонкий баритон.
И хоть это была обыкновенная обтянутая малиновым бархатом и провинциально украшенная бумажными цветами фанерная коробка, Лика едва не разрыдалась от умиления.
— Я даже представить себе не могла такого, — сказала она. — Спасибо тебе.
— Это тебе спасибо, — ответил Андрей.
Извозчик в голубом камзоле услужливо открыл дверцу:
— Мадемуазель, прошу!
Карета подкатила к одному из самых роскошных ресторанов Ялты. Прямо на ступеньках их встретил вальсом небольшой оркестр. Чопорный метрдотель провел в уютный кабинет, зажег свечи и пожелал приятного отдыха. Наконец они остались одни. Играла музыка, на стенах подрагивали огоньки.
— Все это так... трогательно, — улыбнулась Лика. — Но, наверное, стоит безумных денег...
— Пустяки, — отмахнулся он. — Деньги для того и нужны, чтобы их тратить. Мне с самого начала хотелось сделать для тебя что-то подобное... А знаешь, если повезет, мы станем богачами. Не сразу, конечно...
И он рассказал о бабушкином постояльце-писателе. Его звали Семеном Петровичем. Каждое лето он читал Андрею свои рассказы. Тот не помнил отца, поэтому подсознательно перенес сыновние чувства на этого человека. Решил, что тоже станет писателем. А год назад закончил книгу — исторический роман. Отправил в три самых больших издательства. Ответили ему через месяц. Отказались все три. Знаменитый “Книгочей” написал: “Увы, ваша рукопись не соответствует требованиям времени”. Тогда он как-то сник, оскорбился что ли. И только сейчас понял, что нельзя вот так просто сдаваться. Издательств много, и если не останавливаться, все обязательно получится.
— Ведь теперь у меня есть ты, и я очень хочу сделать тебя счастливой... 
— Дашь почитать рукопись? — попросила Лика.   
А через день Андрей ворвался в ее домик.
— Не поверишь, мне позвонили из “Книгочея!” Они будут печатать мой роман! Сказали, чтобы я приехал подписать договор. Есть Бог на свете, Лика! Есть!
Он подхватил и закружил ее. Подол сарафана колокольчиком разлетелся на ветру.
— Мне очень нравится, что ты такая!
— Какая? — прищурилась она.
— Настоящая, неподдельная, вот такая — ситцевая.
— Простая?
— Да. Разве это плохо?
***
...Его принял сам директор издательства. Маленький лысый Валентин Адамович Вяликов встретил Андрея дружески распахнутыми объятиями и заговорил высоким вибрирующим голосом:
— Дорогой вы наш, очень рад встрече! Очень. Чрезвычайно талантливая книга. Мои редакторы буквально цитируют ее. Словом, вы далеко пойдете!
Он достал из стола прозрачную папку.
— Здесь договор. Условия более чем выгодные. Прочитайте внимательно. Если будете готовы, подпишем прямо сегодня.
Андрей поблагодарил и направился к выходу. Сердце его трепетало, руки, держащие заветный договор, подрагивали от волнения.
— Передавайте низкий поклон Анжелике Витальевне! — крикнул вдогонку Валентин Адамович, когда гость уже переступил порог его кабинета.
— Кому? — обернулся он.
— Анжелике Арно, вашей, я так понимаю, доброй знакомой...
— Лике?
— Ну для кого — Лика, а для кого...
Валентин Адамович хихикнул и промокнул лоснящийся лоб белым платочком.
— А откуда вы знаете, что она моя знакомая? — все еще не понимал  Андрей.
— Так, это... — почувствовав неладное, засуетился издатель. — Это ведь она нам позвонила и попросила, чтобы мы... Я очень, очень давно знаю и уважаю Анжелику Витальевну! Кстати, читали ее последнее интервью?
Перед плывущим взором Андрея немедленно возник разворот какого-то глянцевого журнала. С фотографии смотрела усталая женщина. Несомненно, это была Лика, только глаза грустные и толстый слой косметики на лице. Под снимком размашистый заголовок: “Легко ли быть первой?” и дальше: “Сегодня Анжелика Арно — одна из самых состоятельных бизнесвумен страны”.     
Валентин Адамович продолжал что-то говорить, энергично переворачивал страницы, но Андрей больше ничего не слышал. Он развернулся и пошел. Мысль о том, что его не просто обманули, а купили вот так пошло и беззастенчиво грубо, обожгла сознание. Оно пылало костром, сдавливало виски и душило горло. Андрей остановился у скамейки, сделал несколько глубоких вдохов, затем бросил в урну папку с договором и быстро зашагал прочь.
Лика посмотрела на часы, потом на улицу сквозь витрину кафе. Они должны были встретиться здесь еще час назад. Зазвонил мобильный.
— Анжелика Витальевна!  — раздался в трубке вибрирующий голос. — Это Вяликов говорит...
***
— Могу себе представить, что он чувствовал в тот момент, — сказал ведущий Крамской. — Что же было дальше?
Лика сидела перед микрофоном в радиостудии программы “Служба спасения любви”. Она пришла сюда от отчаяния и страха больше никогда не увидеть любимого мужчину. Андрей пропал. Сразу после того злополучного звонка Вяликова Лика бросилась его искать, затем полетела в Крым, но баба Вера сказала, что внук собрал вещи и куда-то уехал. Пообещал позвонить.
— Что случилось-то у вас? — спросила хозяйка, и девушка разревелась на ее плече. Они просидели всю ночь под навесом, а утром  Лика обошла всех друзей и знакомых Андрея. На следующий день вернулась в столицу.
— Возможно, он слышит вас, — предположила ведущая Маша. — Хотите что-нибудь сказать ему?
Лика кивнула и тихо заговорила.              
— Я всегда жила для себя, брала от жизни все, что могла. И все вокруг брали, хватали, тянули... Я не видела других отношений. И вдруг ты... Никто и никогда не делал для меня ничего подобного. Книга — это лишь сотая толика огромного желания отблагодарить тебя за все. За себя настоящую... Грубо получилось. Прости, я исправлюсь... Я научусь... Только вернись, слышишь? Ведь я люблю тебя...

***
— Нравится мне эта программа, — кивнул на радио водитель и взглянул на пассажира — рослого парня с бронзовым от загара лицом. — Интересно, настоящие там истории или нет?
— Остановитесь, — неожиданно сказал парень. — Мне нужно обратно.
— С ума сошел?! Километров триста уже проехали.
— Я заплачу! — улыбнулся он.
— Одни сумасшедшие вокруг... Опасная у меня работа, — пробурчал водитель, разворачивая машину.

ЧЕСТНО-ЧЕСТНО?
Машенька, вставай, на работу опоздаешь!
— Еще три минуты, ма... всего три...
Маша перевернулась на живот, уткнулась носом в подушку, но сон прошел.
“Завтра мне двадцать пять, — подумала она. — А это, между прочим, четверть века”. Цифра казалась зловещей.
“Утро красит нежным светом...” — запел будильник голосом Крамского. Это был его подарок на прошлый день рождения. “До чего техника дошла!” — восхищалась мама, слушая рвущиеся из пластмассовой коробки сигналы. Один из них Машу раздражал особенно. “Мишина, лентяйка, хватит дрыхнуть! —  вопил коллега. — Помни, тебя ждет служба! И не просто служба, а...”  На этом месте Маша обычно вдавливала большую желтую кнопку и сонно отвечала: “Как ты мне надоел, Крамской...”
На самом деле с их отношениями происходило что-то непонятное. Все знали, что Андрей неравнодушен к красавице Мишиной, но это неравнодушие с каждым днем все больше походило на картинки из книги комиксов. Страсть постепенно превратилась в фарс, и предложение “Может быть, сходим куда-нибудь вечером?” звучало по-опереточному игриво и несерьезно. Временами Маше хотелось отмотать назад два года, вернуться в день их знакомства и начать все сначала. Крамской ей нравился. Нравился по-настоящему. Но после столь затянувшейся прелюдии серьезные отношения казались чем-то вероломным и противоестественным.
Маша заставила себя встать, почистить зубы, одеться и даже проглотить завтрак.
— Буду как всегда, — сказала она.
— Так и пойдешь? — вздохнула мама.
— Так — это как? — не поняла Маша.
— Ну, без макияжа...
— А что?
— Да нет, ничего...
Последний год мама активно предавалась философским рассуждениям о любви, браке и родственности душ. В действительности же ее заботил один вопрос: почему у дочери до сих пор нет молодого человека.
Выскочив из троллейбуса на своей остановке, Маша вдруг вспомнила, что забыла захватить из холодильника йогурт. За час до обеда с ней обычно случался острый приступ голода. Поэтому она забежала в супермаркет и пошла вдоль длинного ряда молочных продуктов. Изобилие, как обычно, затрудняло выбор. Привычные бледно-зеленые баночки с обезжиренным низкокалорийным йогуртом попались на глаза тут же. Но ведь рядом еще стояли упаковки с карамельными пудингами и шоколадно-творожными десертами... “А-а, была не была!” — решила Мишина и поставила в корзинку по баночке того и другого. В проеме между светящимися прилавками что-то шевельнулось. Маша остановилась, вгляделась в темный угол и увидела сидящего на полу и буквально вжавшегося в стенку мальчика. Он жевал большую, усыпанную сахарной пудрой булку. Заметив девушку, испуганно уставился на нее и замер с набитым ртом.
— Ты что там делаешь? — растерянно спросила она.
Мальчик не ответил. С точки зрения детской логики он вел себя вполне разумно, по принципу “я в домике, а значит, невидим”. Ему было лет семь-восемь, и он совсем не походил на беспризорного ребенка. Модная курточка, дорогие джинсы, белые носочки и кроссовки — мечта юного футболиста... Правда, вещи выглядели несвежими, но все-таки...
— Это кто тут у нас? — раздался за спиной женский голос. 
Маша обернулась и увидела громадную тетку в форменном халате.
— А ты за эту булку заплатил? — грозно спросила она, нависнув над прилавком.
Мальчик по-прежнему молчал. Лишь переводил испуганный взгляд с одной женщины на другую.
— Вот я сейчас охрану позову. Хорошо, что вы его заметили, — сказала тетка Маше и уже направилась в глубину зала.
— Не надо охрану! — крикнула та ей вслед. — Это мой ребенок... Мы заплатим. Иди ко мне.
Мишина протянула руку. Решив, видимо, что данный исход событий наименее опасный, мальчик вытянул ей навстречу свою. 
— Как вам не стыдно! — громогласно возмутилась продавщица. — И давно вы так своего отпрыска подкармливаете? Что он тут еще успел съесть?!
— Больше ничего, — сдержанно ответила Маша и повела мальчика  к кассе.
Все это время он молчал и, лишь оказавшись на улице, освободил ладонь.
—  Спасибо. Дальше я сам.
И пошел в сторону парка. Мишина посмотрела на часы, посомневалась пару секунд и двинулась следом. Мальчик остановился в глубине усыпанной желтыми листьями аллее, взобрался на высокую скамейку, вынул из кармана оставшийся от булки кусочек и в один прием проглотил его. Тщательно облизал сахарную пудру с пальцев. Машино сердце сжалось сильно-сильно, к горлу подступил ком и на глаза навернулись слезы. “Что-то я слишком сентиментальна в последнее время, — одернула себя Мишина. — Может быть, он всегда так ест”. Подошла к скамейке и села рядом. Мальчик внимательно посмотрел на нее и отодвинулся на самый край.  Тогда Маша достала из сумки и протянула ему карамельный десерт.
— Будешь?
Он отрицательно покачал головой.
— Хочешь, я отведу тебя к родителям?
Мальчик взглянул на нее еще раз и выдал неожиданно длинную фразу.
— Если бы я этого хотел, то пошел бы сам, так что, спасибо, не надо. 
— Ты сбежал из дома? — не удержалась от следующего вопроса Маша.
—  А вы из милиции? — нахмурился он.
— Нет.
— Тогда почему все время спрашиваете?
— Просто переживаю. Тебя как зовут?
Мальчик немного подумал и, видимо, решив, что эта девица просто так не отвяжется, ответил:
— Саня.
— Саша значит...
— Нет, Саня! Меня так папа называл. И мама тоже...
— Называл? Значит, у тебя нет родителей? — растерялась Маша и снова почувствовала подкатывающий к горлу ком.
— Да есть у меня родители, есть, какая вы нервная, — совсем по взрослому успокоил ее Саня и встал. — Ладно. Я?пойду.
— Куда?
Он пожал плечами.
— А хочешь со мной на радио?
— Это как?
— Ну, студия такая, с микрофонами.
— С микрофонами?
Мальчик на секунду задумался, как бы взвешивая, насколько в данный момент его могут интересовать микрофоны, и утвердительно кивнул.
* * *
— Знакомьтесь, это Саня.
— Шурик, привет! — сказал Крамской и протянул ему руку.
— Никаких Шуриков, именно Саня, — улыбнулась Мишина. Его так папа называет.
На лице Крамского отразилось легкое замешательство.
— А кто у нас папа? Или лучше — кто мама?
— Если скажу, что я, ты же все равно не поверишь? — засмеялась Маша.
Она усадила Саню к микрофону, дала ему пару ярких журналов и кивком головы позвала Крамского за дверь.
— Ну и где ты, Маруся, его нашла? — спросил тот, не скрывая иронии. — Только не говори, что он сам к тебе прибился. Так откуда дитя? 
Маша проигнорировала насмешку. 
— Из магазина. Он там булку украл и съел.
— Герой! 
— Это не смешно, Андрей. Парень сбежал из дома и возвращаться не хочет.
— А кто его родители?
— В том-то и дело, что он не говорит. И я вот тут подумала, может, мы сумеем решить эту проблему через эфир. Если он, конечно, расскажет, в чем дело.
— Что, захотелось маленькой сенсации? В “Службе спасения любви” плод этой самой любви. Или нелюбви, что еще интереснее. Заманчиво...
— Дурак ты, Крамской, — обиделась Маша. — Я помочь ему хочу...
Андрей уже понял, что перегнул палку, и сменил гнев на милость.
— Ну ладно, не обижайся. Я же пошутил. Ну прости меня, Маруся...
— Прощение, Крамской, нужно заслужить, — улыбнулась она.
— Что я должен сделать? — с готовностью спросил Андрей.
— Может, попробуешь с ним поговорить. Как мужчина с мужчиной. Ты, конечно, не психолог, но...
— Ладно. Ради тебя, Марго, я готов переквалифицироваться в детского психолога. Вглядись. Перед тобой уже практически Бенджамин Спок. Мне нужно часа два. Поведу его в кафе, вдруг получится...
У Крамского получилось.

* * *
Всего лишь год назад Саня Крутиков считал себя самым счастливым ребенком на земле. Вернее, он даже не задумывался об этом, просто был счастлив и вполне доволен собственной жизнью. Каждый день мама забирала его из школы и везла через весь город на футбол в детскую спортивную секцию. Саня был нападающим. Он так носился по полю, что к концу тренировки форму можно было выжимать. “Вырастет чемпионом”, — обещал маме Антон Иванович, седой рослый тренер со свистком на шее. Мама слушала его и машинально гладила стоящего рядом сына по голове. Саня не любил этого. Не хотел, чтобы тренер думал, что он маленький. Затем они приходили домой и вместе делали уроки. И когда Саня неправильно умножал или делил каких-нибудь землекопов, мама заливалась звонким смехом. Он обожал этот смех. Иногда специально говорил глупости, чтобы услышать его. Сделав домашнее задание, ровно в девятнадцать ноль-ноль они отправлялись на кухню и накрывали стол к ужину. Потом приходил папа. Он целовал маму, поднимал на руки Саню и неизменно спрашивал:
— Как жизнь, чемпион?
— Во! — отвечал тот, устремляя к потолку большой палец.
Они вместе ужинали, папа рассказывал о каких-то биржевых сделках, жаловался на “дремучего, просто непроходимого начальника”, и Саня в этот момент представлял толстого сонного дядьку, который сначала дремал, развалившись в кресле, а затем никак не мог пройти в узкие двери. Потом ему разрешали смотреть мультики — на книжной полке скопилась целая батарея дисков. А перед сном папа читал Сане “Приключения Тома Сойера”, и под его низкий бархатный голос мальчик проваливался в сон. По выходным они втроем ходили в парк аттракционов, катались на американских горках, ели сахарную вату, прыгали на батуте и очень много смеялись. В общем, Сане нравилась его жизнь. Нравилось играть с родителями в “города” или в “честно-честно”. Это когда ты не хочешь чистить зубы, а говоришь, что уже почистил.
— Честно-честно? — спрашивал папа.
Саня немедленно скрещивал два пальца за спиной, что, казалось, давало ему право хитрить, не вступая в сделку с собственной совестью. Скрестил — значит, вранье уже и не вранье вовсе. Это ведь игра... Мама в подобных ситуациях поступала проще.
— А ну-ка покажи свои руки! — напустив на себя строгость, требовала она. — А теперь скажи, где твой дневник?

— Я же говорю, Надежда Сергеевна взяла на проверку, — настаивал Саня, тщетно силясь скрестить пальцы  ног.
— Ну, где ты его спрятал, чемпион?  — басил папа. —?Рассказывай. Нашу маму не проведешь!
В результате его даже не наказывали, как других одноклассников, поэтому прятать дневник было совершенно ни к чему. Тем более что учился он хорошо и считался самым развитым и сообразительным мальчиком в классе.
И вдруг все изменилось. Сначала Саня даже не понял, что именно произошло. Просто папа стал приходить домой позже обычного, поэтому они все чаще ужинали без него. “Непроходимого и дремучего” начальника уволили, и на его место пришел новый. Папа называл его деспотом и говорил, что за должность теперь придется бороться, расплачиваясь сверхурочными. Мама вздыхала. А потом папа уехал в командировку и пришла тетя Вера. Они вдвоем с мамой закрылись на кухне и шептались там о чем-то до глубокого вечера. А когда Саня попросил проверить выполненное домашнее задание, мама рассеянно пролистала тетрадь и отвернулась к окну. Глаза у нее были красными.
— Иди спать, — сказала тетя Вера.
— А ужин? — удивился Саня.
Мама встрепенулась, встала, открыла холодильник и выставила на стол все его содержимое. Включая пакет с сырой морковью и лекарства, хранящиеся в дверном ящичке.
— Тебе нужно успокоиться, — встревоженно сказала тетя Вера и выпроводила Саню смотреть телевизор.
“Что происходит? — думал он. — Поговорю с мамой, когда тетя Вера уйдет...” Но, не дождавшись ее ухода, Саня уснул. Прямо в кресле. Проснувшись, очень удивился, что его не перенесли в постель. На кухне горел свет. Саня подошел к двери и сквозь стеклянные квадратики увидел маму. Она плакала. “Может, что-то с папой?” — подумал он и потянул на себя дверь.
— Саня? — мама быстро вытерла ладошкой щеки и попробовала улыбнуться. — Почему ты не спишь?
— А ты?
— У меня... бессонница.
— Что-то с папой?
Мама удивленно посмотрела него.
— С чего ты взял? С папой все в порядке. И вообще, все в порядке. Иди спать. 
Но не было никакого порядка! Даже приблизительного. Папа приехал на следующий день, и мама встретила его словами: “Как ты мог?!” Что именно он мог, Саня не понял, как не понял и сам папа. Но мама произнесла: “У меня была Вера и все рассказала... О тебе и об этой...” Саня по-прежнему ничего не разобрал, в отличие от папы. Тот вдруг стал красным, начал заикаться и попросил выслушать его. Взрослые снова закрылись на кухне. Периодически оттуда доносились всхлипывания и отдельные фразы. “Я уже расстался с ней! Окончательно!” — говорил папа. “Как ты мог?! — повторяла мама. — Как ты мог?!”
Так у Сани началась новая жизнь, и она ему совершенно не нравилась. Он стал пропускать тренировки, потому что у мамы каждый день болела голова и ей было тяжело ездить на другой конец города. Вечера превратились в пытку. Мама по-прежнему помогала ему выполнять домашнее задание, но  теперь ее раздражало все на свете. Когда Саня чего-то не понимал, она восклицала чужим ледяным голосом: “Это же элементарно!”, и тогда он совсем переставал соображать и думал лишь об одном: как бы быстрее покончить с уроками. Потом мама наскоро кормила его и отправляла в детскую смотреть мультфильмы. Затем приходил папа, и они снова закрывались в кухне, откуда сразу же начинали доноситься сдавленные голоса.
— Я ошибся. Каждый может совершить ошибку, — говорил папа. — Но я люблю тебя. И Саню...
— Если бы ты нас любил, то не предал бы, — гневно отвечала мама.
Сане хотелось побыстрее уснуть и не слышать всего этого. Но сон не шел. “Вот бы послушать сейчас о том, как Том и Гек сбежали из дома...” И вдруг он понял, что папа уже никогда не будет читать ему “Приключения Тома Сойера”. От этой мысли защекотало в носу. Чтобы не заплакать, Саня зажмурился. Ночью ему приснился кошмар. Он видел собственные похороны. Мама рыдала над гробом, папа стоял чуть поодаль и повторял: “Как же так, чемпион? Как же так?” Саня закричал и проснулся в холодном поту. На крик прибежала мама. Она поцеловала его в мокрый лоб, коротко обняла, сказала: “Все хорошо. Все хорошо” и ушла.
Так продолжалось несколько месяцев. Он потерял им счет.
Однажды в школу за Саней пришла тетя Вера.
— А где мама? — спросил он.
— Пошла по делам, — расплывчато ответила женщина.
Тетя Вера отвезла Саню к себе домой. Остаток дня он занимался тем, что играл в кубики с ее дочкой — противной Лариской и вместе с ней же помогал подслеповатой бабушке лепить пельмени. Ни первое, ни второе Сане не доставило удовольствия. А главное, мальчик совершенно не понимал, почему он должен сидеть в чужом доме. Поэтому напрямую спросил об этом тетю Веру.
—  А ты как думаешь? — чуть ли не возмутилась она. — Твоя мама должна когда-то устраивать свою личную жизнь?
—  Свою? — удивился Саня. — Без меня? И без папы?
Вечером его, наконец-то, отвезли домой. Мама выглядела рассеянной, отвечала невпопад. Потом пришел папа, и они снова ссорились.
— Это ведь глупо, — говорил он. — Кому ты мстишь? Мне? Себе?
— Уходи! — кричала мама.
И папа ушел. А Саня заплакал. Он не плакал очень давно, даже не помнил, когда это было в последний раз.
— Почему ты его прогнала! — спросил, глотая слезы.
— Потому что он нас больше не любит, — сказала мама.
— Любит! Я слышал, как он это говорил.
— Врал...
— Зачем?
На этот вопрос мама ответить не могла. Она пожала плечами и пошла звонить тете Вере.
А Саня оделся, взял рюкзак и вышел из квартиры. Сначала он хотел разыскать папу, поэтому запрыгнул в подъехавший троллейбус. Но через несколько остановок выяснилось, что едет он совсем в другую сторону. Что район за окнами совершенно незнакомый, а по салону идет хмурый контролер. Чудом удалось улизнуть. Он бродил по улицам до позднего вечера. Спрашивать дорогу не хотел, да и не знал точно, как назывался папин банк. Наступающая темнота пугала, но Саня решил, что все равно не вернется домой. Ночь он провел в подвале в компании внезапно появившихся там беспризорников. Они угостили его пивом и сигаретой. Ни то, ни другое Сане не понравилось, и ранним утром он ушел от этих ребят. Правда, в качестве платы за ночевку пришлось оставить рюкзак. А к восьми часам Саня почувствовал страшный голод, еле дождался открытия супермаркета и...
— Ты с ума сошла, Мишина! — воскликнула редакторша Стелла Борисовна. — Какой может быть эфир? Нас всех посадят за похищение несовершеннолетнего. Ребенка немедленно нужно сдать в милицию!
Саня нахмурился.
— Вам лишь бы кого-нибудь куда-нибудь сдать, — засмеялся Крамской. — Ребенка в милицию, меня в психушку, Вениамина Марковича в дом престарелых...
— Что? — приподнял бровь программный директор.
— Я никогда такого не говорила, — отчеканила  Стелла Борисовна. 
— Это шутка, — пояснил Андрей. — Но мы ведь не станем никого никуда сдавать?
Вениамин Маркович понимал всю щекотливость ситуации, поэтому, прежде чем ответить, хорошенько подумал. Наконец, разорвал тягостную тишину:
— Эфир будет. Только перед ним мы должны связаться с родителями мальчика. Пригласить их на конец программы. Историю вы изложите сами. Возможно, Саня, захочет что-то сказать...
— Я могу прочитать стих! — оживился мальчик. И все засмеялись.
Но получилось совсем по-другому. За десять минут до эфира в студию ворвались двое — молодая симпатичная женщина и рослый белокурый мужчина.
— Саня! — закричали они и бросились к ребенку.
Мужчина подхватил его на руки, женщина засмеялась, смахивая при этом брызнувшие из глаз слезы.
— Как же ты нас напугал, чемпион! Мы чуть с ума не сошли!
— А вы... вы снова вместе? — спросил Саня.
Взрослые обменялись взглядами и кивнули.
— Честно-честно? Покажите руки.
Мама и папа, как школьники, вытянули вперед ладони.
— Ладно, — сказал он. — Тогда пошли домой.
Когда за ними закрылась дверь, Маша вздохнула.
— Как думаешь, они останутся вместе?
Крамской пожал плечами.
— Не знаю. Хочется верить...

СПАСИТЕ, ТОНУ!
Просто приду и скажу: “Выходи за меня!” Всего три слова. Неужели так сложно? Или нет, сначала нужно как-то признаться в любви...” Трудно поверить, но ловелас Крамской еще ни разу в жизни не говорил женщинам ничего подобного. Как-то обходился другими фразами. “И скажу!” — твердо решил он, купил охапку белых хризантем и двинулся к стоянке такси. Но здесь его ожидал сюрприз: безнадежная пробка сковала дорогу до самого моста. Лишь за ним наблюдалось слабое движение, и Андрей решил идти через мост пешком. 
“В общем, признай, что ты влюбился, — сказал себе он и тут же вскипел, — а раз так, то и веди себя соответственно!” Что означало: несколько блестящих комплиментов, букет красных роз и какой-нибудь сумасбродный, однако чертовски милый поступок во имя любимой. Но! Во-первых, рядом с Мишиной Крамской непостижимым образом глупел и начинал нести всякую ерунду, а во-вторых, все эти проверенные на многочисленных женщинах схемы никак не вписывались в рисунок их отношений. Маша терпеть не могла розы, к его комплиментам относилась скептически, и  вообще была особенной девушкой. “Не стану ничего выдумывать, — решил он. — Просто войду, закрою дверь кабинета на ключ и скажу: давай поженимся. “Ты, Крамской — бабник”, — вздохнет она. А я ей: “Мишина, вот уже три месяца, как у меня не было женщин, я даже не смотрю в их сторону”. Она: “Три месяца — не показатель”. — “Не показатель? Для человека, который и трех дней без секса не способен прожить?!” Стоп... Об этом лучше не надо. Просто открою дверь, посмотрю ей в глаза и скажу: “Я тебя люблю”. Вот видишь,  совсем не сложно”.
“Я тебя люблю...” — повторил вслух Крамской, улыбнулся непривычности слов и замер на месте. Потому что справа над пешеходной дорожкой моста возвышалась темная фигура. Впрочем, темной она казалась на фоне бьющего в глаза солнца. На самом деле фигура принадлежала симпатичной, по-спортивному одетой девушке лет двадцати пяти. Она стояла прямо на перилах и смотрела вниз, туда, где, огибая большие валуны, несла свои воды холодная серая река. Водители медленно ползущих по мосту машин высовывали головы из окон, сигналили, кричали: “Эй, что ты там делаешь?”, но салонов не покидали. Девушка же абсолютно не реагировала на крики. А может быть, и вовсе не слышала их. Кто знает, что чувствуют самоубийцы, оказавшись перед лицом смерти? Но вот она расправила плечи, посмотрела на небо... “Сейчас прыгнет, — подумал Крамской. — И что мне делать? Позову — брякнется от неожиданности, подбегу — тоже испугается...” Остается одно?— тихонечко подкрасться и сдернуть эту сумасшедшую с перил. Крамской выдохнул, сделал несколько бесшумных шагов и, словно дикая кошка, в один прыжок оказался рядом с девушкой. Ни секунды не раздумывая, обхватил ее сзади и повалил на асфальт.

— Вы с ума сошли! — завизжала она, вырываясь из его цепких рук.
— Это я-то?! — возмутился Крамской.
— Именно! Вы-то! Подкрался, как бандит... Что вам нужно?
Девушка поднялась и как ни в чем не бывало стала отряхивать испачканные джинсы.
— Мне нужно, чтобы вы жили! — сердито крикнул Крамской.
— А вам какое дело? — фыркнула самоубийца.
И, не дожидаясь ответа, снова принялась карабкаться на перила. Андрей прямо-таки задохнулся от подобной наглости и с силой вернул девицу на тротуар.
— Знаете что?! — сказал он. — Мне сегодня предстоит сложный день, но спасать сумасшедших дамочек я не планировал. Короче, возьмите себя в руки. Я не знаю причин, по которым вы решили прыгать, но...
— Вот именно! Не знаете, а лезете. Пока я тут с вами объясняюсь, он уйдет...
И вдруг девушка опустилась на тротуар и беззвучно заплакала.
— Поплачьте, — почти обрадовался Андрей. — Это лучше, чем головой вниз. Вас как зовут?
— Лиза... — всхлипывая, ответила она.
— Вот и хорошо....

Лиза Волкова всегда знала: любовь приходит к человеку один раз в жизни. Так говорил ее папа, оставшийся без жены, когда девочке исполнилось всего пять лет. Денис Антонович был военным, поэтому Лиза немало покаталась по стране, и в каждой новой школе приходилось заново завоевывать авторитет. Чтобы дочь не обижали, Денис Антонович научил ее приемам рукопашного боя. Потом к ним добавились и другие модные техники — дзюдо, каратэ, айкидо... Лиза была в восторге и тренировалась беспрерывно. Папа воспитывал дочь в лучших традициях Антона Семеновича Макаренко, по вечерам читал ей “Тимура и его команду”, на ночь вместо колыбельной пел “Там, вдали за рекой, загорались огни” и постоянно повторял: “Сама за себя не постоишь — никто не постоит. Ударили — дай сдачи”.
Как-то в очередной школе к Лизе подошел местный “авторитет” Боря Шишков по кличке Громила. Ему понравился рюкзак новенькой.
— Снимай, — сплюнув через губу, сказал он.
— Зачем? — искренне удивилась Лиза. — Это мой рюкзак.
— Было ваше — стало наше, — пояснил Шишков.
Одноклассники замерли в ожидании.
— Отдай ему, — тихо посоветовал кто-то из толпы.
То, что произошло дальше, впоследствии стало школьной легендой. Она передавалась из уст в уста и с каждым годом обрастала все новыми и новыми подробностями. Бедный Громила летал над головой хрупкой Лизы и визжал в полете, как до смерти напуганный поросенок. В результате он получил перелом ребра, но свидетели в один голос подтвердили: начал первым, поэтому и был заслуженно наказан. С тех пор Лизу называли не иначе как?Джеки Чаном. Со временем Чан отвалился, осталась Джеки — девочка, дружить с которой было великой честью. Именно дружить — советоваться, просить помощи, хвастаться одноклассникам, мол, мне Джеки сказала... А вот чтобы влюбиться в нее... Уже к девятому классу стало ясно — во всей школе, а также во дворе и даже в городе нет парня, который захотел бы встречаться со Стальной Джеки. Она по-прежнему оставалась хрупкой, милой и внешне беззащитной, однако достаточно было взглянуть на нее, чтобы понять — не каждый мужчина обладает подобной решимостью и волей. К тому же Лиза отличалась патологической честностью, говорила в глаза все, что думает, абсолютно не умела кокетничать и не оставляла ребятам ни единого шанса ощутить себя рядом с ней сильными и уверенными. Но никто даже предположить не мог, что летними ночами, глядя с балкона на влюбленные парочки, Стальная Джеки чувствовала щемящую боль в груди, вслед за которой накатывала невыносимая тоска. Ей до головокружения хотелось вот так же идти рядом с каким-нибудь симпатичным парнем. И чтоб он положил руку на ее плечо, и чтобы шептал на ушко всякие милые глупости, и чтобы называл ее “моя маленькая”, как Варьку — школьную подругу. К слову, та была на голову выше и весила вдвое больше.
— Ничего, — успокаивал дочь Денис Антонович. — Ты сразу встретишь своего человека. Сразу, не размениваясь на всяких там пижонов. Он будет сильным, мужественным, умным...
Отец делал паузу и с тщательно скрываемой надеждой в голосе продолжал:
— Возможно — военным... А что? Среди нашего брата порядочных людей раз в десять больше, чем среди штатских. Взять хотя бы капитана Ломова...
Брать Ломова Лиза отказывалась категорически. Называла его не иначе как Дуболомовым и вообще не хотела связываться с военными. Ее неудержимо влекли люди творческих профессий, но именно им девушка казалась неинтересным и даже грубым объектом. Одним словом, к двадцати пяти годам у Лизы с трудом насчитывалось три с половиной свидания. Половина принадлежала тому самому Ломову, с которым она все же согласилась встретиться, но через пять минут, не выдержав армейского юмора, сбежала в неизвестном капитану направлении. Но однажды произошло чудо. Именно так Лиза расценила это событие. Она работала недалеко от дома?— вела несколько групп в модном спортивном комплексе. На последнем занятии в двери заглянула подруга Варя.
— Столько красавцев вокруг, а ты плачешь, — хихикнула она, провожая взглядом последнего выходящего из зала борца.
— Да уж, — согласилась Лиза. — Только какому идиоту может быть интересна женщина, которая регулярно швыряет его на ковер? Они слабые, а я сильная, и этим все сказано.
— Ладно, сегодня познакомишься с настоящим мужчиной, — пообещала Варя. — Он просто мачо. Зовут Евгением. Будет на моем дне рождения, как и ты. Кстати, поздравила бы подругу!
— Ой, прости, — смутилась Лиза. — Поздравляю. Но с чего ты взяла, что я ему понравлюсь?
— А то! Ты же симпатичная, только подать себя не можешь. Короче, делаем прическу, макияж, одеваемся, как леди, и вперед!
Прическу решили делать в модном салоне за углом. В последний раз Лиза посещала парикмахерскую перед выпускным вечером. Надо сказать, что это был и первый раз, всю жизнь девушка стригла волосы сама. К счастью, они были густыми и послушными. Приемщица заказов — жгучая брюнетка с безупречным маникюром?—  окинула?Лизу профессионально оценивающим взглядом и сказала:
— Пожалуй, вам лучше к Никите... Он как раз свободен.
В дальнем углу зала у кресла стоял невысокий худой парень в очках, с длинными, собранными в хвостик волосами. Он долго, как-то задумчиво вглядывался в зеркальное отражение клиентки. Наклонял голову влево, вправо, прищуривался и покусывал губы.
— Что-нибудь не так? — смутилась Лиза.
Никита улыбнулся:
— Скажите, вы давно были у мастера? Можете не отвечать. Вижу, что давно. Ладно, говорите.
— Что говорить? — окончательно растерялась она.
— Как будем стричься?
Девушка виновато пожала плечами:
— Не знаю.
— А хотите, я сделаю так, что вы себя не узнаете, — предложил Никита. — В хорошем смысле, разумеется. Вы ведь очень красивая. Только умело скрываете это.
На Варином дне рождения Лиза была самой востребованной гостьей. Утомленный женским вниманием Евгений почувствовал свежий прилив сил и весь вечер источал комплименты. Но старался он совершенно напрасно?— Лиза не слышала их. Она целиком и полностью была погружена в собственные мысли. А там царил единственный герой — скромный парикмахер из салона за углом. Конечно, если бы Лизе пришло в голову визуально сравнивать Никиту с тем же Евгением, то первый однозначно бы проиграл. Невысокий тщедушный очкарик с хвостиком и атлетический шатен с голливудской улыбкой, о чем вы говорите! Но Лиза и не собиралась этого делать. Еще там, в парикмахерской, утонув в мягком кожаном кресле, девушка поняла: перед ней он — единственный. Лизе нравилось в Никите решительно все — глаза, голос, улыбка, руки с тонкими быстрыми пальцами. И то, как он смотрел на нее через зеркало, а когда закончил работу, вдруг смутился и покраснел... Почему? Да потому что она тоже ему понравилась. Да! Лиза почувствовала это в одно короткое ускользающее мгновение. Заметила, как вздрогнули его ресницы и взгляд стал почти растерянным, метнулся в сторону... Она с наслаждением снова и снова прокручивала этот эпизод и с каждым разом все яснее понимала — они должны увидеться вновь.
— Ну и глупая же ты?! —  возмутилась Варя. — Женька такой парень! Звонками меня замучил, хочет знать — понравился тебе или нет?
— Какой Женька? Ах, Евгений твой...
— Не мой, а твой! — огрызнулась подруга. — Что мне ему сказать?
— Скажи, что я влюбилась. В другого! — засмеялась Лиза.
И вечером того же дня пришла в парикмахерскую. Увидев ее, Никита обрадовался, вспыхнул от неожиданности, тут же смутился и снова покраснел.
— Что-то не так с прической? — тихо спросил он.
— Нет, с прической все в порядке. Просто захотела увидеть вас, — со свойственной ей прямотой ответила Лиза.
Никита пригласил девушку в кафе, и они проговорили там до самого закрытия.
— А кем ты работаешь? — спросил он.
Лиза уже успела произнести три слова: “Я тренер по...”, как вдруг острое недоброе предчувствие кольнуло в висок: “А вдруг он испугается? Или просто не захочет иметь дела с воинствующей амазонкой?” И тогда она первый раз в жизни солгала, сказав:
— Я тренер по спортивным танцам.
— Ух ты! — обрадовался Никита. — А научишь меня танцевать?
— Конечно, — пообещала Лиза, решив, что завтра же запишется в какую-нибудь хореографическую студию.
С этого дня они стали встречаться. Ходили в кино, гуляли парком, обошли все художественные галереи в городе. Выяснилось, что Никита любил рисовать, был самоучкой, но в глубине души мечтал о профессиональной карьере художника. Лучше всего ему давались пейзажи, однако для Лизы он сделал исключение и написал ее портрет — маленькое упрямое лицо, затерявшееся в копне русых волос, и глаза — распахнутые, немного удивленные, как у дикой кошки. Лиза повесила портрет на стену своей комнаты и разговаривала с ним шепотом, чтобы не слышал отец. Но тому и не нужно было ничего слышать. Он понял сразу — дочь влюбилась и, как строгий родитель, немедленно потребовал подробного отчета: кто такой? как зовут? кем работает?
— Зовут Никитой. Правда, красивое имя? А работает...
И тут Лиза соврала во второй раз, вернее, обманула наполовину. Хотела сказать: “Он мастер дамских причесок”, но произнесла лишь одно слово — мастер.
— Спорта? —  уточнил отец. — Или на заводе?
— Просто мастер, — засмеялась Лиза. — Как у Булгакова.
К счастью, Денис Антонович Булгакова не читал, а то быстро бы объяснил дочери, какими чертами должен обладать мужчина ее мечты.

— Когда познакомишь? — прищурился он.
— Не знаю... Не торопи меня, пожалуйста.
А между тем их отношения развивались стремительно, пока не случилось то, что печальным образом изменило дальнейшую жизнь девушки.
Был тихий, неожиданно теплый для ноября вечер. Влюбленные вышли из кафе и решили прогуляться пешком. Они так заговорились, что совершенно не заметили двух, неотступно следовавших за ними мужчин. А когда свернули в подворотню, черные силуэты  выросли перед ними словно из-под земли.
— Стоять! — весело скомандовал один. — Начинаем медленно снимать часы, кольца и вынимать из карманов свои толстые кошельки. Что у нас тут в ушках?
И потянулся к Лизе. Конечно же, все дело было в выработанном годами рефлексе... Нисколько не задумываясь о?последствиях, девушка осуществила первый бросок противника через плечо. За ним последовал второй и?еще ряд молниеносных приемов, после которых фигуры приобрели горизонтальное положение и стали издавать жалостные стоны.  Все это время Никита наблюдал за происходящим с открытым ртом и лишь успевал переводить взгляд с одного парня на другого.
— Пойдем, — сказала ему Лиза вполне удовлетворенная результатом.
Он пошел, но при этом выглядел как-то странно: был подавлен, всю дорогу молчал и не смотрел любимой в глаза. У Лизиного подъезда пожелал спокойной ночи и быстро скрылся за углом. А назавтра так вообще не вышел на работу. Лиза искала Никиту больше недели, провернула целую операцию и все-таки нашла.  
— Я не могу этого объяснить, — отводя глаза в сторону, сказал он. — Просто рядом с тобой я чувствую себя неполноценным. Не мужчиной, что ли... Наверное, я слишком     старомоден. Прости.      
В тот вечер Лиза впервые в жизни плакала навзрыд. А?наутро пошла на мост и...
— Топиться из-за любви — последнее дело, — сказал     Крамской.
— А кто здесь собирается топиться? — удивилась девушка. — У меня другой план. Вон там, за камышами, видите, есть мостик. Сейчас Никита сидит на нем и рисует пейзаж.
— Ну и...
— Да как вы не понимаете?! Он должен почувствовать себя мужчиной. Я просто уверена — когда Никита увидит, что я тону, обязательно спасет меня и...
Крамской давно так не смеялся. Даже слезы выкатились из глаз. Лиза же смотрела на него внимательно и терпеливо ждала. Наконец, он сказал:
— Извини, но это же детский сад какой-то. Рояль в кустах и тот выглядит убедительнее. Вот как, например, ты объяснишь, что оказалась в воде?
— Упала с моста...
— С чего это вдруг? Бред!
— Да, действительно... — вздохнула девушка, но через секунду глаза ее засветились новой надеждой. — А что, если это будете вы? Вас понесет течением, а я побегу вниз к нему. Вы будете кричать: “Спасите, тону!”, и Никита на моих глазах вытащит вас из воды. Это же гениально!
Крамской загрустил.
— Теоретически — да. Но практически... Ноябрь месяц, вода пять градусов, не больше...
— Тогда отойдите и не мешайте мне! — сказала Лиза и?решительно направилась к перилам.
Крамской сделал глубокий вдох.
— Стойте вы, сумасшедшая! Я готов. Но прыгать буду левее, здесь камни. А вы бегите к своему впечатлительному и ловите меня минут через десять. Ну, чего встали?
— Спасибо! — крикнула Лиза и чмокнула Андрея в щеку. — Век этого не забуду!

Маша в очередной раз посмотрела на часы. Андрея не было. “Так всегда, — подумала она. — Завтра придет перед самым эфиром, станет по диагонали читать материал, а потом будет путаться в именах и событиях”. В этот момент дверь распахнулась, и в студию ввалился совершенно мокрый Крамской. В руках он держал нечто потрепанное, отдаленно напоминающее букет. Вслед за ним вошла маленькая хрупкая девушка со счастливым лицом.
— Вот, Мишина, героиню тебе привел. Хочет рассказать свою историю, — изрек Крамской и шумно опустился в  кресло.
— А почему ты мокрый? — растерялась Маша.
— Тонул. А ее жених меня спас. К сожалению, он сам прийти не смог — его скорая увезла. Но это детали...
Мишина повернулась к Лизе.
— Это правда?
— Чистая! Если бы не Никита... — улыбнулась та и с благодарностью взглянула на Андрея.
— Крамской, Крамской, — покачала головой Маша. — С тобой одни проблемы...

НЕ ОПОЗДАЙ...
Сначала разъехались стены, и между ними обнаружился угольно-черный тоннель. Через секунду в самом его центре загорелась желтая точка. Потолок подернулся рябью мелких волн, как будто был соткан из тончайшего шелка. Точка стала увеличиваться, превратилась в круг, и Крамской понял, что это — свет фонарика. Слепой луч блуждал по стенам, натыкался на людей и предметы, которых здесь просто не могло быть. В желтом свете возникали какие-то сундуки с резными вензелями на крышках, а то вдруг чучело огромного филина и сгорбленная фигура старика в широком балахоне. Но вот стены снова качнулись, и из угольной черноты стали выплывать большие зеленые пятна. Они отчего-то сильно напугали Крамского, и он застонал.
— Плохо ему, — послышался женский голос откуда-то сверху, отразился от стен и эхом повторился дважды.
В желтом пятне Крамской разглядел Машу.
— Это ты? — попробовал улыбнуться он, но губы были резиновыми и совсем не слушались. — Я давно хотел сказать тебе... Давай поженимся.
Ему хотелось, чтобы слова звучали громко и уверенно. На самом же деле их было едва слышно.
— Я люблю тебя, — продолжил Крамской, злясь на собственное бессилие. — Я давно тебя люблю...
— Видно, совсем плохо, — повторил все тот же голос.
— Мне хорошо, — возразил Андрей, — только не уходи...
Но желтый свет вдруг стал пронзительно фиолетовым, лицо Маши странным образом вытянулось и постарело, так что Крамской больше не узнавал его. Зазвенели колокольчики, и перед глазами возникла заснеженная равнина. Крамской все ждал, что на горизонте появится лихая тройка, но вместо нее из ниоткуда возникла сухонькая старушка в мешковатом халате.
— На обе-е-е-ед! — протянула она зычным голосом и позвонила в колокольчик.
Снежная равнина исчезла, стены снова качнулись, по ним пробежали пугливые тени, и Андрей опять провалился в сон.

* * *
Главврач — импозантный мужчина лет пятидесяти — внимательно посмотрел на Машу.
— А вы ему, собственно, кто?
— Мы вместе работаем, — ответила она. — На радио. Ведем программу “Служба спасения любви”.
— И многих спасли? — лукаво щурясь, поинтересовался врач.
Он явно был настроен на флирт, но Маша отрезвила его холодным взглядом.
— Многих. Так я могу увидеть Крамского?
— Вы — да, а вот он вас — вряд ли... Больной спит. Давненько, скажу я вам, мне не встречалась пневмония в столь тяжелой форме.
— Он... Он выживет? — тихо спросила Маша.
Врач изобразил широкую снисходительную улыбку.
— Через пару недель будет как огурчик! А это правда, что он из-за какой-то девицы с моста в реку прыгнул?
Мишина кивнула.
— Отчаянный парень. В ледяную воду... Этой таинственной красавицей случайно были не вы?
— Нет, не я. Так мне можно его увидеть? — повторила Маша, не в силах скрыть раздражение.
Врач выдержал многозначительную паузу, улыбнулся в усы.
— Ну, идемте, настойчивая вы моя...
       
* * *
Крамской лежал на смятых простынях в какой-то мятежной позе: руки крыльями раскинуты в стороны, голова отброшена назад. На бледном лице выступили капельки пота, мокрые пряди волос прилипли ко лбу. 
— Буянил, — пояснила медсестра?—?сухонькая старушка в мешковатом халате.
— Маша, — прошептал вдруг Крамской и открыл глаза. — Только не уходи, выслушай...  Я... Прошу твоей руки... Выходи за меня, Маша...
Крамской приподнял голову, затем сделал глубокий прерывистый вдох, посмотрел невидящими глазами куда-то в угол палаты и отключился. А Маша почувствовала, как краска бросилась к?щекам. В груди мягким теплым облачком растеклось приятное волнение. Лицо Андрея казалось по-детски беззащитным и каким-то прозрачным. Такими обычно рисуют ангелов. Крамской вздохнул. Маша подошла  ближе и кончиками пальцев  провела по его волосам.
— Выходи за меня, — повторил он. — Ведь я тебя люблю. Правда... Уже давно...
— Ох и шустрый он, — хихикнула старушка. — Вчера нашей старшей, Полине Сергеевне, в любви признавался. А сегодня утром — новенькой, медсестричке Люсе... И всех замуж звал.
Зародившееся в Машиной груди облачко ледяной крошкой опало вниз. Она еще раз посмотрела на Андрея. Теперь в его лице не было ничего ангельского. Наоборот, в какой-то момент Мишиной показалось, что в складках губ Крамского пряталась язвительная усмешка. Как будто он только что провел виртуозный розыгрыш и тихо наслаждался результатом.
“Какой же ты циник. Циник и бабник. Просто неисправимый...” — подумала Мишина и, кивнув медсестре на прощание, направилась к выходу.     
“Вот возьму и выйду замуж за Крапивина”, — рассуждала она, пересекая больничный двор. Володя Крапивин, именуемый “бывшим”, явился к ней вчера с охапкой пошлых красных роз, театрально бросил их Маше под ноги и проникновенно сказал:
— Я мечтал сделать это один год, три месяца, двенадцать дней и —  взглянул на часы — семь минут. С того самого момента, когда мы расстались!
Крапивин всегда тяготел к драматическим эффектам. Маше ничего не оставалось, как пригласить бывшего в дом на чашку чая. На самом деле Володя Крапивин был очень милым молодым человеком с аристократическим лицом и безупречными манерами. После того как он исчез из жизни Маши, она еще долго не могла избавиться от многих приятных привычек. Например, доехав до места назначения, сидела в машине, надеясь, что кто-то откроет ей дверцу, присаживаясь за столик кафе, ждала, пока ей придвинут стул, а выходя из общественного транспорта, рефлекторно подавала руку невидимому спутнику. Кроме прочего, Крапивин был по-настоящему красив, талантлив (многие его считали новой звездой юриспруденции), доброжелателен и даже смел. Если Владимира возмущало чье-то хамство, то он совершенно не обращал внимания на весовую категорию оппонента. В такие минуты Крапивин становился похожим на потомственного дворянина. “Вы, сударь, подлец!” — с вызовом говорил он и этим заявлением часто вводил в замешательство даже самых отъявленных хулиганов. А еще он очаровательно пел, вдохновенно декламировал поэтов Серебряного века и виртуозно играл на рояле. Словом, у двадцатисемилетнего Володи Крапивина были все шансы влюбить в себя тонко чувствующую Машу. Но что-то не срослось. Какой-то пазл встал вверх тормашками, не хватило пары хромосом в генетике чувств, в общем, любовь Мишиной так и не родилась. Крапивин настойчиво убеждал ее, что это нормально. Что, по статистике, лишь двадцать пять процентов людей влюбляются с первого взгляда. Остальным семидесяти пяти для этого требуется время. Иногда годы. Зато именно такие чувства оказываются самыми крепкими. Но Маша с каждым днем все отчетливее понимала невозможность этих отношений. Ей казалось, что она мучает несчастного Крапивина, в то время как он заслуживает совсем другого. В конце концов она не выдержала и предложила сделать перерыв.

— Я подожду сколько надо, — согласился Володя. — Неделю, месяц...
— Год, — сказала Мишина.
А через три месяца узнала, что бывший влюбился в балерину по имени Стелла и даже собирался на ней жениться.
— Ну и слава Богу, — с облегчением вздохнула Маша, хотя где-то на донышке души остался скользкий осадок, который говорил: нет вечной любви, как и постоянных мужчин...
И что теперь? Осадок этот давно уже растворился, а Крапивин наоборот — объявился с новыми признаниями в любви.
“Ну почему все так? — спрашивала себя девушка. — Крамской — типичный Казанова, разгильдяй, лентяй и пошляк. Человек без целей и идеалов, как кот, который гуляет сам по себе. А Крапивин — сплошное обаяние, умница, будущее светило отечественной юриспруденции. И что? Как тебя угораздило влюбиться в первого и отвергнуть второго?”
Маша вошла во двор. У ее парадного стоял новенький BMW Володи. Увидев любимую в боковое зеркало, парень выскочил из машины.
— Твоя мама сказала, что ты поехала в больницу. Что-то случилось?
— Со мной нет. Заболел коллега, — ответила Маша, направляясь в подъезд. Крапивин двинулся следом.
— Надеюсь, ничего серьезного?
“Ах, эта дань вежливости, — улыбнулась про себя Мишина. — Крамской бы на его месте спросил: “И чем же ты его лечила? Надеюсь, не благотворительным сексом?” Крамской... Все. Хватит о нем думать. Крапивин. Тебе нужен Крапивин. Посмотри, как он бросился открывать двери подъезда, как заглядывает тебе в глаза...”
— Дождался, Володенька?! — радостно воскликнула мама.
— А у меня сюрприз, —  улыбнулся Крапивин и полез во внутренний карман своего идеального пиджака.
“Как ему удается не мять его? — подумала Маша. — Ни тебе складочки, ни даже морщинки...”
Володя тем временем достал и протянул ей длинный конверт...
— Что это? — спросила Мишина.
— А ты посмотри!
Она осторожно заглянула внутрь, как будто в конверте могла оказаться бомба.
— Билеты...
— На Кипр. Три недели солнца. И Новый год под пальмой.
— Как замечательно! — всплеснула руками мама. — Для подобного случая у меня припасена бутылочка чудесного французского вина.
Эту ночь Маша не спала. Ворочалась, вздыхала, пробовала считать до ста, смотреть телевизор, читать журнал и даже вязать начатый мамой шарф. Ничего не помогало. В голове крутился один и тот же вопрос: ехать или нет? Первое означало обмануть себя. И Крапивина заодно. Второе — продолжать затянувшийся роман с человеком, который даже не подозревает о твоих чувствах. Виртуальный роман глупой мечтательницы. Выбор — самое прекрасное и самое отвратительное занятие, которое может придумать для себя человек. Сначала находится тысячу “за”, и как только ты?убеждаешься, что они разумны и окончательны, тут же возникает тысяча и одно убедительное “против”. Потом снова “за”, опять “против”... И это продолжается бесконечно. Маша уснула на рассвете совершенно разбитая, так и не решив, что же ей делать. Утром прошлепала на кухню, обожглась кофе, разбила любимое блюдце, поднимая осколки, ударилась головой о холодильник и твердо решила: пора отдохнуть. Кипр не Кипр, а отпуск она возьмет обязательно.

* * *
— Это невозможно, — сказал Вениамин Маркович. — Пусть хотя бы Андрей выйдет из больницы. Кстати, ему уже лучше.
— Не сомневаюсь, — улыбнулась Маша.
Она сидела напротив программного директора и боялась только одного, чтобы в кабинет не вошел Крапивин. Он вызвался проводить ее на работу, затем напросился войти внутрь и посмотреть студию. Мишина спинным мозгом чувствовала, что бывший буквально припал к двери и не пропускает ни единого слова.
— Давай подождем хотя бы месяц?— попросил Вениамин Маркович. — Программа стоит в сетке, она уже проанонсирована и...
— Вы не имеете права, — раздался сзади требовательный голос Крапивина. — Я, как юрист, заявляю вам это совершенно официально. Насколько мне известно, Маша не была в отпуске больше года.
— А вы кто? — растерялся от неожиданности программный директор и окинул гостя недоверчивым взглядом.
— Я — Машин будущий муж, — совершенно официально заявил тот.
Мишина поморщилась. Вениамин Маркович повернул к ней удивленное лицо.
— Поздравляю. А я уж решил, что ты привела с собой адвоката на случай отказа.
— Можете расценивать мое присутствие и таким образом, — улыбнулся Крапивин.
“Какой же он нудный, — подумала Маша и тут же одернула себя. — Не нудный, а заботливый. Чуткий и внимательный”.
— Ну хорошо, я поговорю с Андреем и думаю, мы утрясем этот вопрос, — вздохнул шеф.
“Интересно, что он скажет Крамскому? Обязательно ввернет про жениха-адвоката... Ну и пусть. Какая теперь разница? Впереди у тебя теплое лазурное море, синее небо, солнце, пальмы, яхта с белоснежными парусами и никаких забот...”

* * *
Крамской выслушал Вениамина Марковича, не проронив и слова. Затем посмотрел в окно и сказал:
— Отпускайте ее. Пусть едет. Я сам проведу эфир.
— Хорошо, — немного подумав, согласился программный директор. — Расскажешь мне потом о кандидатуре героя. Или в этот раз будет героиня? Кстати, мне понравилась прошлая девица. Ну та, самбистка, которая хотела убедить своего субтильного возлюбленного, что он — герой. Как ей удалось уговорить тебя прыгнуть в реку?
— Методом шантажа, — серьезно ответил Крамской. — А парень действительно герой. Бросился спасать меня не раздумывая. У него тоже воспаление, лежит в соседней палате.
— Забавно. Ну, так кто у тебя будет следующим?
— Я.
— Не понял, — вскинул брови Вениамин Маркович.
— Я, — повторил Андрей. — Я сам буду героем.
* * *
Чемоданы стояли у двери. Мама складывала в бумажный пакет свежевыпеченные пирожки и на интеллигентные замечания Владимира о том, что в самолете кормят, повторяла одну и ту же фразу: “Знаю я эту еду”. На самом деле самолетов она боялась панически, поэтому летала всего один раз в жизни, да и то в глубокой юности и на “кукурузнике”.
Маша выглянула в окно. У парадного уже стояло такси.
— Присядем на дорожку, — сказала мама.
Потом в коридоре придержала дочь за локоть и зашептала:
— Он очень хороший. Очень. Ты будешь с ним счастлива.
Маша ничего не ответила. Она просто улыбнулась, коротко обняла мать и сбежала вниз по ступенькам. Крапивин уже стоял у отрытой двери такси.
— Ты сегодня особенно красива, — сказал он, усаживая Машу в машину.
Через несколько минут они уже мчались по заснеженной трассе в аэропорт.
* * *
Музыкальная заставка программы вышла на коду. До начала оставалось пять секунд, четыре, три, две, одна... Крамской приблизился к микрофону.
— Ну, здравствуйте, мои дорогие. В эфире “Служба спасения любви”. Сегодня я хочу попрощаться с вами. Нет, “Служба” будет продолжаться, но, скорее всего, без меня. Я всегда пытался понять: что же чувствуют герои наших передач? Задумываются ли они над тем, что говорят? А вот сейчас знаю — люди изливают душу и становятся откровенными, когда поступить иначе уже просто нельзя. Когда тебе кажется, что из рук ускользает последний шанс быть услышанным. Ты начинаешь говорить и чувствуешь облегчение. Даже если не уверен наверняка, что тебя слышит тот самый человек, ради которого ты пришел сегодня в студию...

* * *
— Приехали, — сказал водитель.
Крапивин расплатился, легко выпрыгнул из машины, подал Маше руку, посмотрел на часы.
— Уже началась регистрация. Представь, сегодня мы будем нежиться на солнышке и купаться в море. Идем, любимая.
“Ну вот и все”, — сказала себе Маша, глядя в большое окно зала ожидания. За ним холодной равниной раскинулось голое поле аэропорта. Ветер то там, то здесь гонял по серому бетону скупую горстку снега. Было пустынно, тоскливо, и самолеты, казалось, подчинившись настроению природы, грустно опустили клювы. Маша закрыла глаза и попыталась представить море. 
— Пора на посадку, — тронул ее за плечо Крапивин.

* * *
— Знаете, в жизни рано или поздно, но наступает тот удивительный миг, когда ты вдруг понимаешь, что влюбился. По-настоящему. И вроде бы должен знать, что делать дальше, ведь слышал об этом тысячу раз, читал в книгах, видел в кино... Но если бы все было так легко, то на земле бы жили исключительно счастливые люди. Вместо простых и разумных поступков ты вдруг начинаешь совершать какие-то глупости. Или просто сидишь в растерянности и ругаешь себя последними словами за нерешительность. Крамской помолчал. Сейчас, возможно в эту самую секунду моя любовь улетает от меня со скоростью восемьсот пятьдесят километров в час. Улетает не одна. Я не знаю, кто этот мужчина, но если она выбрала его, значит, он лучше. И с этим ничего не поделаешь. Я упустил очень важный момент.

* * *
Пассажиров попросили пристегнуть ремни. Улыбчивая стюардесса проделала привычный ритуал со спасательным жилетом. Крапивин говорил что-то безостановочно, но Маша не слышала его. Она смотрела в иллюминатор. Вот сейчас самолет качнется и медленно покатит на взлетную полосу, а там возьмет разгон и...
Маша не знала, что именно произошло в это мгновение, но она вдруг с предельной ясностью поняла, что если сейчас не покинет самолет, то потеряет самое главное, самое важное в своей жизни. Мысль была настолько очевидной, что Мишина даже удивилась, почему она так долго не приходила ей в голову. И тут же почувствовала облегчение. Настолько сильное, как будто ей отменили смертный приговор. Маша повернулась к Крапивину.
— Прости меня, ладно!
— Что? — не понял он.     
— Мне нужно идти. Иначе я могу опоздать.
— Куда? Ты шутишь? — совсем растерялся Крапивин.
— Нет. Это очень серьезно. Очень!
Она расстегнула ремень и вышла в проход.
— Девушка, сядьте, пожалуйста, на место, — призвала Машу к порядку стюардесса. Но та ничего не хотела слышать, прорывалась к выходу и кричала:
— Выпустите меня! Остановите самолет! Это вопрос жизни и смерти.
* * *
Дверь студии распахнулась в тот момент, когда отзвучала концовка заставки.
Запыхавшись от бега по крутым ступенькам, Маша прильнула к стене, перевела дыхание.
— Ты еще здесь. Слава Богу, я не опоздала...
— А ты... Ты разве не улетела? — спросил Крамской, не веря глазам.
— Нет. Как видишь, стою перед тобой, — засмеялась Мишина.
— Ты слушала эфир? — догадался Андрей.
Маша покачала головой.
— А о чем он был?
— О тебе.
— Правда?
— Правда.
На минуту они замолчали. Просто стояли и смотрели друг другу в глаза.
— Там, в больнице, ты сделал мне предложение, помнишь? — спросила Маша.
— Конечно. И не один раз. Но ты все время исчезала, не дослушав...
— Так вот, я согласна, — улыбнулась она.
— Тут есть кто-нибудь? — раздался голос Вениамина Марковича, и в дверном проеме появилась его блестящая лысина. Увидев целующихся ведущих, программный директор замер, затем пригнулся и, бесшумно, по-кошачьи попятившись назад, прикрыл за собой дверь.
— Я всегда знал, что радио творит чудеса, — довольно сказал он и, мурлыча под нос какую-то незатейливую мелодию, направился к выходу.
Поделись с подружками :