Соната для флейты - пикколо

Поделись с подружками :
Дневник незнакомца
— Сашенька, не забудь зонтик! Обещали дождь.
Это моя мама. Она безоглядно доверяет синоптикам и астрологам.
— А мне обещали повысить пенсию, и что?
А это бабушка. Ей — шестьдесят семь, маме — пятьдесят. Несложным арифметическим подсчетом легко определить, что бабуля произвела мою маму на свет в нежнейшие семнадцать. Поэтому-то их всегда и принимали за сестер, что приятно льстило первой и эгоистично раздражало вторую. Но время разумно стерло все противоречия, помирив обеих мною. Я же, появившись традиционно уже в мамины семнадцать, счастливо дожила до критической отметки, удачно миновала ее, ухитрившись никого не родить. Мне — тридцать три, поэтому семейные страхи раннего материнства плавно и незаметно трансформировались в суеверный ужас возможного стародевичества.
— Не бери зонтик, дождя не будет.
Это дедушка. Он терпеть не может астрологов, а заодно и синоптиков, считая и тех, и других шарлатанами.
— Все, родные мои, я побежала!
Так обычно начинается утро. Я на ходу запрыгиваю в набитую разгоряченными телами маршрутку, затем, не теряя скорости, врываюсь в двенадцатиэтажный муравейник, где на седьмом этаже притаился мой уютный кабинетик. Я — креативный менеджер, регулярно выдающий на-гора безумные идеи во имя процветания нашего активно рвущегося в лидеры рекламного агентства. 
— Шурик, привет! Зайди к шефу.
Это Эдик Раевский. Начальник моего отдела. Двухметровый красавец-брюнет с неизменным оскалом пугающе белых зубов. Упорно называет меня Шуриком. Ну и ладно. В свои критические тридцать три я по-прежнему выгляжу подростком. Элегантной прическе предпочитаю хвостики, деловому костюму — проверенные временем джинсы и футболку, дамской сумочке — рюкзак.
— Почему зад у девушки такой красный? — сходу озадачивает меня вопросом шеф, тыча пальцем в рекламный плакат.
— Это не зад, а яблоко, — улыбаюсь я. — Просто оно на первом плане. А девушка чуть дальше, на втором. Разве это непонятно?
— Непонятно. Переделать! — жестко резюмирует Дмитрий Дмитриевич.
Дим Димыч, так мы его называем, совсем юн. Белокурый курносый купидон со стальным взглядом недоверчиво прищуренных глаз. Ему еще нет тридцати, но должность, как говорится, обязывает. Поэтому неуверенность он часто маскирует напускной строгостью, а собственное незнание прикрывает напутствием вроде: “Думайте! Это ваша работа”.
— Так как переделать? Девушку сдвинуть или...
— Думайте! — обрывает меня шеф.
— Понятно, — быстро соглашаюсь я. — Это моя работа.
И рысью бегу к дизайнерам. От них к телефону звонить заказчикам, затем снова к шефу и опять к дизайнерам...
Итак, это был обычный день. Самый что ни на есть заурядный, “нервомотательный” день со всеми прелестями процесса под названием?“дедлайн”. Обеденный перерыв как?всегда застал меня врасплох и, с удовольствием оставив на потом все неотложные звонки, я отправилась в буфет. И в этом тоже не было ничего необычного. Кофе, два блинчика с?повидлом, все, как всегда, если бы... 
Она лежала у ножки стола. Скромненько так, неброско. Небольшая, но довольно толстая серая тетрадь с потертой, загнувшейся по углам обложкой. Обычно я не подбираю чужих вещей, но здесь отчего-то решила поднять. Вдруг уборщица не заметит? А если это важный документ? Хотя какой документ в таком, мягко говоря, потрепанном оформлении? Я открыла первую страницу и замерла.
”14 июля. Какие же они примитивные! Думают, что большая грудь и длинные ноги способны заменить мозг. Нет, не спорю, в постели Л. просто супер... Но после двух раз интеллект начинает сопротивляться. Бедная дурочка. Наверное, до сих пор ломает себе голову, почему я ушел. А ведь попробуй объяснить, не поймет...”
Господи, да это же дневник! Более того, мужской дневник, мелко исписанный почти до конца тетради. Какое там число? Ну конечно! Последнюю запись он сделал вчера. Но кто он? В попытке найти имя автора я?принялась перелистывать страницы и...
”С. Ю. — холодная расчетливая стерва. Что она о себе мнит? Считает себя первой скрипкой? М. назвал ее?флейтой-пикколо. В точку! На высоких нотах этот инструмент звучит пронзительно и часто нарушает баланс в оркестре. Музыканта иногда приходится отодвигать на несколько метров от остальных и даже изолировать специальными акустическими щитами. Маленькая выскочка, одним словом. Хотя, надо отдать должное, разменяв четвертый десяток, выглядит она неплохо. Рюкзачок, хвостики... Бедные женщины! Как же им страшно стареть...”

Рефлекторно захлопнув тетрадь, я испуганно, как школьница, оглянулась по сторонам. Как будто кто-то мог невзначай прочесть увиденное мною. Холодным током по спине пробежали противные мурашки. С. Ю.! Моя фамилия Юрченко, имя — Саша. Хвостики, рюкзак... Да нет, не обязательно! Мало ли других С. Ю. в такой огромной конторе, как наша? Мало... С. Ю. мало! Хвостиков еще меньше. Их просто нет!
Первым желанием было зашвырнуть назад под стол эту отвратительную тетрадь. И я уже замахнулась, как в двери сознания постучало обиженное самолюбие. Зашвырнуть? И не узнать, кто этот гений-острослов? Этот самодовольный болван? Мерзкий женоненавистник! Стоп. Ненавидит он, похоже, только тебя. Или даже презирает? Но за что?!
— За что? Что я ему сделала?
— Может, ты его чем-то обидела и не заметила?
Это Симочка, моя подруга. Мы сидим на террасе кафе за плетеным столиком, на котором, помимо двух чашек дымящегося кофе, на самом краю серым зловещим пятном лежит брезгливо отодвинутый дневник. Симочке не терпится заглянуть в него, но, уважая мои растрепанные чувства, подруга лишь косится на тетрадь и вздыхает. Симочка — талантливая художница и просто чудо. У нее особое, почти младенческое выражение лица и редкий дар сопереживания. Она похожа на ангела, нечаянно упавшего с небес и заблудившегося в шумном хаосе городского мироздания. Однако обратная сторона ее доверчивости притягивает не самые лучшие события. Сима всегда попадает в передряги. Буквально на ровном месте собирает невероятные приключения на свою голову. Как-то ждала ее в гости весь вечер. Далеко заполночь — звонок. “Представляешь, я только что из милиции! Вышла купить хлеб, а там драка. Трое на одного, как в кино. А паренек совсем молоденький, худой. Ну я и воспользовалась тем газовым баллончиком, что ты мне подарила. А тут милиция! Все разбежались, а меня забрали, представляешь? Но ты не волнуйся, твой баллончик тут ни при чем. У меня в сумке большой кухонный нож лежал. Я его точильщику несла...” Словом, трудиться, чтобы развеселить себя, Симочке не приходится. Но теперь она сидит напротив серьезная, непривычно сосредоточенная и внимательно слушает мои исполненные трагизма жалобы.
— А ведь, знаешь, я была абсолютно уверена, что нравлюсь окружающим... Скажу больше, думала, что меня даже любят, — вздохнула я.
— Тебя нельзя не любить, — улыбнулась Сима. — Ты ведь хорошая. Умная, добрая и очень талантливая. А у этого, — она кивнула на дневник,?— у него явные психологические проблемы. Комплекс неполноценности, точно-точно. И тебя это совершенно не должно касаться.
— Не должно касаться?!
Я схватила тетрадь и принялась нервно перелистывать страницы.
— Смотри, вот здесь — обо мне! Читаем: “С. Ю., прикрывая свою бездарность дикими идеями, даже не видит, как становится посмешищем...” Или здесь: “Скоро у С. Ю. день?рождения. Подарю ей памперс... Как-то же надо остановить это недержание гениальных мыслей!” Дальше снова обо мне! Да, половина записей посвящена моей личности! А главное, совершенно невозможно вычислить, кто это. Я насчитала пятнадцать мужчин, с которыми так или иначе общаюсь! Но в этом дневнике все люди, связи, контакты зашифрованы. А себя он, естественно, никак не называет.
— Ты что, прочитала весь дневник?! — округлив глаза, изумилась подруга.
— Нет, конечно. Делать мне больше нечего. Столько отрицательной энергии! Я чуть не лопнула от злости. Знаешь, это похоже на ситуацию, когда на тебя кто-то плюнул с балкона многоэтажки... три раза, а кто это — вычислить невозможно. Пятьсот квартир в доме, пойди, разберись! И, понимаешь, ни одного хорошего слова! Обидно...
— А о ком-нибудь тут есть хорошие слова? — мягко поинтересовалась Сима.
Я на секунду задумалась. Действительно, таинственный владелец этого желчного жизнеописания несколько раз упомянул мою скромную персону, наделив ее не лучшими характеристиками. Но ведь там много и других умозаключений...
— Знаешь, Саша, я думаю, что он просто в тебя влюблен! — многозначительно изрекла Симочка.
— Не говори ерунды!
— Ну, давай, — шепнула она азартно и, как любопытный ребенок, придвинулась ближе к столу, — давай, почитаем, что он еще там пишет!
Я поморщилась.
— Давай решим, как будто бы это просто книга, бездарная беллетристика, а?! И тогда не будет повода переживать! — быстро заверила подруга.
Логика хоть и детская, но железная.
— Ладно, — вздохнула я, с отвращением взяла в руки тетрадь и наугад открыла первую попавшуюся страницу.
”23 мая. Невероятно! Чтобы она обратила на меня внимание, мне пришлось ей нахамить. Теперь улыбается, изо всех сил пытаясь найти контакт. Если все женщины такие же мазохистки, то вычислить формулу идеального общения не так уж и сложно. Подпустил поближе, отпугнул, подпустил, отпугнул... Но играть с дистанцией долго невозможно. Этого хватит, может быть, на месяц, да и то... Потому что все женщины одинаковы: их в первую очередь интересует твоя состоятельность. Но измеряется она не интеллектом, а?материальными единицами: толщиной кошелька, наличием отдельной квартиры, машины, а еще лучше — яхты. И чтобы все легко! Бери, дорогая! Все, что видишь, теперь твое. Вот она, любовь...”
Мы переглянулись.
— Тупица, — сказала я.
— Бедный мальчик, — вздохнула Симочка.
— К вам можно? — послышался голос сбоку.
Мы повернули головы и увидели молодого человека в мятой сорочке и бесформенных джинсах.
— Меня зовут Борис, можно просто Боря, — улыбнулся он, без приглашения усевшись на свободный стул. — Видите того парня?
За соседним столиком сидело взъерошенное чудо в допотопных очках.
— Его зовут Семеном. Он может произнести любое предложение наоборот.
— Серьезно? — мгновенно отреагировала Сима.
— Абсолютно!
Боря кивнул другу, и уже через секунду тот оказался за нашим столиком.
— Ну давайте, говорите!
— Что вам от нас нужно? — поморщилась я.
Семен поднял глаза к небу, улыбнулся и произнес:
— Онжун сан то мав отч!
— Здорово! — зааплодировала Симочка.
— Шли бы вы за свой столик, ребята, — решила не сдаваться я. — Мои хвостики — элементарный обман зрения. На самом деле мне тридцать три. Симе — тридцать. У вас достаточно денег, чтобы общаться с серьезными дамами? Квартира, машина есть? О яхте я уже молчу.
— Сурово! — хихикнул Семен.
— А что, только это способно вас заинтересовать? — уточнил на всякий случай Боря.
— Ну почему же? Можете еще попробовать нам нахамить. Говорят, помогает.
Друзья удивленно переглянулись и испарились.
— Чего ты? — улыбнулась Сима. — По-моему, забавные ребята.
— Вот именно. Днем они забавные. А как только наступает вечер, несутся по домам, достают свои потрепанные дневники и ну строчить! “Сегодня встретил двух дурочек. Сказал им пару ласковых слов. Сначала просто, потом — наоборот. Чуть не умерли от восторга! Примитивные особи!” Ну и дальше в таком же духе...
— Злючка ты, — вздохнула подруга. — Твой инкогнито в чем-то прав.
— И это говоришь мне ты? Трижды брошенная за последний месяц вот такими же дефективными ухажерами? — не сдержалась я.
— Неправда, — обиделась Симочка. — Последнего я сама бросила.
Мне тут же стало стыдно, и я обняла подругу.
— Ну извини, извини меня, пожалуйста. Я действительно сегодня злая. Хотя, как ты понимаешь, есть причина. Не каждый день мне приходится читать о себе гадости. Но ничего... Я?обязательно его вычислю.
— Как?
— Еще не придумала.
— Слушай! — подпрыгнула Сима. — А это ведь может быть очень весело!
— Не знаю, как насчет “весело”, но этому писаке будет не до смеха. Я его просто уничтожу. Я сама терпеть не могу стервозных особ, но придется стать одной из них. Тем более что меня таковой уже считают.
— Сменишь имидж? Перестанешь носить хвостики? — расстроенно протянула Симочка.
— Еще чего! Хвостики останутся на месте. Я тебе больше скажу, к ним добавятся короткая юбка и полосатые гетры. Лолиты умрут от зависти.
— Здорово! — одобрила Сима. — А я тебе дам поносить свою фиолетовую сумку.
Этот шедевр был сшит и раскрашен подругой собственноручно. Два ярких дракона на ней с рубиновыми стеклами глаз обычно производили на окружающих неизгладимое впечатление.
— Договорились!
Мы расплатились, бодро вышли на улицу, но не успели пройти и десяти метров по тротуару, как вдруг услышали громкие странные звуки, доносящиеся сверху, подняли головы и..

Театр военных действий
Итак, мы расплатились, бодро вышли на улицу, но не успели пройти и десяти метров по тротуару, как вдруг услышали громкие странные звуки, доносящиеся сверху, подняли головы и... Прямо на нас из раскрытого окна третьего этажа летел большой кожаный чемодан. К счастью, нам удалось вовремя отскочить в сторону. Чемодан рухнул к нашим ногам и, распахнув створки, выбросил на асфальт пестрое великолепие женского белья. Разноцветные трусики, розовый пеньюар в рюшах, маечки, чулочки...
Не успели мы опомниться, как вслед за чемоданом приземлилась пара изящных туфель на шпильке, за ними вылетел целый парфюмерный отдел, покрыв асфальт яркой россыпью теней, румян и пудры. И в довершение прямо у наших ног, беспомощно раскинув рукава, распласталась шикарная норковая шуба. Мы переглянулись и снова подняли головы.  
— Теперь по закону жанра из окна должна вылететь женщина, — предположила я.
— Не дай Бог, Саша! — всплеснула руками Симочка. — Нам с тобой только жертв не хватало.
Но потенциальная жертва, по счастью, вышла традиционным способом из распахнувшейся двери подъезда, и мы безмолвно на нее уставились. Это была потрясающая девица в невероятном одеянии. Сверху — пучок смолянисто-черных волос вперемешку с алыми, торчащими в разные стороны косицами, затем — пестрая шелковая туника немыслимых цветов, тяжелое ожерелье из морских раковин, по дюжине блестящих браслетов на обоих запястьях. Снизу — ядовито зеленое нечто, не то юбка, не то брюки, скорее первое и второе одновременно, и звенящий пояс, уместивший на себе половину монетного двора. Все переливалось и блестело на солнце, летело, струилось и отчаянно дребезжало. В общем, это была полная и окончательная победа искусства над разумом. Тем не менее девица оказалась удивительно красивой, имела тонкие черты лица, огромные по-кошачьи зеленые глаза и гибкую, изящную фигуру модели. Казалось, она слетела с обложки ультрамодного глянцевого журнала, а вовсе не со ступеней серого подъезда.
— Сплошной гламур, — прошептала Симочка.
Я согласно кивнула. Красавица царственно оглядела разбросанные на земле вещи, подняла голову и громко крикнула:
— Это не ты меня выгнал, идиот! Это я сама от тебя ушла, понял?!
И хотя заявление было довольно сомнительным, прозвучало оно с такой убедительностью, что стало ясно: девушка из тех, кто предпочитает уходить красиво. Она постояла несколько секунд в ожидании и, не удостоившись ответа, принялась нервно собирать в чемодан разлетевшийся гардероб.
Симочка бросилась на помощь. Я подняла лежавшую у моих ног резную бронзовую шкатулку. Незнакомка, заметив это, подскочила, протянула к ней тонкие руки, украшенные великолепными накладными ногтями ярко салатного цвета, и простонала:
— Целая?
— Целая, — подтвердила я.
— Там все мои драгоценности, — пояснила она и снова, задрав голову, крикнула: — Верни ключ от шкатулки, дегенерат!
Но вместо ключа на нас полилась вода из вазы, а вслед на газон упало полтора десятка желтых дивных роз.
— Какая прелесть! — воскликнула Симочка и принялась собирать цветы.
— Да уж, прелесть, — вздохнула девушка. — Из-за них все и началось.
Наконец, вещи были собраны, и незнакомка, придирчиво осмотрев все вокруг, перевела на нас благодарный взгляд.
— Элеонора, — протянув холеную ладонь, сказала она. — Можно просто Элла. Для близких — Элка. Я не обижаюсь.
Она улыбнулась и, кивнув на все еще распахнутое окно, желчно произнесла:
— Идиот! Он хотел и меня вот так, на газон. Но, слава Богу, я быстро бегаю.
Симочка отдала ей розы и поинтересовалась вполне невинным голосом:
— Неужели из-за такого букета можно так разозлиться?
— Вот именно! — с негодованием согласилась Элка.
Так в нашей тесной компании появилась третья подруга.
Она была неподражаема. Говорила без умолку, озадачивая нас нестандартностью речевых оборотов. Выяснилось, что сами розы вряд ли возымели бы действие, если бы не молодой человек по имени Эдик, который и принес их, а в момент возвращения мужа —  Георгия Борисовича — страстно целовал Элеонору, лежа рядом с ней на диване.
— А где теперь этот Эдик? — поинтересовалась я.
— Еще бы! — отозвалась Элка. — Он успел удрать. А то бы вылетел из окна первым! Ну не шизофреник, а?
— Да уж... — в унисон согласились мы.
Георгий Борисович был пятым ее мужем, и теперь предстояло решить, где переждать грозу, пока любимый не успокоится.
Элка была твердо уверена, что муж примет ее обратно. Иного варианта просто не существовало, потому что милые, интеллигентные, но очень строгие родители девушки наотрез отказались от дочери уже после третьего развода.
Выход нашелся сам собой. Через полчаса мы уже сидели за большим столом моей уютной кухни, мама варила кофе, бабушка подкладывала гостье лучшие куски пирога, а дед, хитро прищурившись, с плохо скрываемой иронией в голосе комментировал Элкин рассказ.
— Действительно, подлец! — говорил он. — Из-за какого-то невинного поцелуя столько шума.
Элка активно соглашалась, забрасывала гостеприимных хозяев пикантными подробностями своих пяти браков и была безмерно рада всеобщей поддержке.
— Но зачем же было каждый раз официально расписываться, деточка? — мягко поинтересовалась моя мама.
— А-а-а, сама не знаю! — отмахнулась Элка. — Все думала — это он. Ну ничего. Когда я встречу того самого, на всю жизнь, я обязательно почувствую. Он будет особенным.
— Каким именно? — быстро спросил дед.
Напряженная работа мысли физически отразилась на лице гостьи. Она поморщила нос, несколько раз свела и развела брови, затем улыбнулась и отчеканила:
— Демократичным!
Дедуля попросил разъяснений, получил их и чуть не свалился со стула от хохота. Тот самый “на всю жизнь” должен быть умным, невероятно богатым бизнесменом, непременно красивым и спортивно сложенным, смотрящим на легкие интрижки жены сквозь пальцы, исполняющим все ее желания и главное — позволяющим ей тратить деньги в неограниченном количестве.
— Быть тебе, голуба, вечно разведенной! — громогласно вынесла вердикт бабушка.
— Тьфу на вас! — засмеялась Элка и?добавила: — Типун вам на язык!
К моему удивлению, такое откровенно хамское пожелание бабулю нисколько не смутило. Напротив, она залилась раскатистым смехом, хлопнула гостью железной ладонью по хрупкому плечу, и стало ясно — они подружатся. Прямую, как железнодорожное полотно, бабушку и простую, как шпалы на нем, Элку объединял общий подход к жизни: никогда не оглядываться назад и ни о чем не жалеть.
Моя бабуля всегда была ужасно деловой. Однажды ей удалось нажить полсотни врагов всего за одну ночь. Кто-то из соседей поставил под окнами свою машину. Часа в три сработала сигнализация противным, но достаточно тихим визгом. Бабушка проснулась немедленно и, выйдя на балкон, стала громким командным голосом требовать виновника к ответу.
— Безобразие! — прогремела она, огласив эхом наш маленький дворик.?— Где этот болван хозяин? А ну-ка быстро отключите свою сверестелку! Почему весь дом не должен спать из-за одной паршивой машины?!
Уже через минуту на ее трубный зов из окон высунулись сонные головы разбуженных, крайне недовольных соседей. Позже выяснилось, что никто из них не слышал сигнализации, а проснулся исключительно благодаря бабушкиным призывам.
Дед за глаза называет ее фельдфебелем. Бабуля любит хороший коньяк, носит расклешенные брюки, курит сигареты “Ява”, вставляя их в?длинный мундштук, и делает это настолько элегантно, что так и хочется немедленно написать ее портрет.
— Что же вы теперь намерены делать? — тихо пропела мама, с сожалением посмотрев на Элку. 
— Выкручусь как-нибудь! — весело заверила та. — И хватит об этом.
— Ты лучше расскажи родственникам о своей находке! — предложила мне Симочка.
Вспоминать о дневнике незнакомца было неприятно, но пришлось.
Я вынула из сумки тетрадь и, попутно зачитывая ядовитые замечания в свой адрес, заложенные специальными закладками, подробно изложила домашним события сегодняшнего дня. В завершение процитировала одну из последних записей:

“В сущности, все женщины — пиявки, но без лечебного эффекта. Даже когда оторвешь ее от себя, облегчения не наступает. Потому что к этому времени приходится узнать, что ты — ничтожество, ноль без палочки, при этом садист и, вообще, последний в этом мире человек, с кем стоит иметь дело”.

Я захлопнула тетрадь и обвела родственников вопросительным взглядом. Первой пришла в себя бабуля. Она посмотрела на странно довольное лицо деда и больно ткнула его локтем в бок. Блуждающая улыбка немедленно слетела с дедовых губ.
— Вот мерзавец! — взревела она, непонятно кого имея в виду. — Завтра же, Сашуля, приведи этого писаку ко мне, я научу его хорошим манерам!
— Как же его привести, когда не известно, кто это? — засмеялась я.
— Тоже мне — проблема! — фыркнула бабушка. — А почерк?
— Какой почерк, ба?! Сейчас уже никто ничего не пишет. Век компьютеров!
— Да? А записки: “Ушел в буфет, буду через час”? А заявление на отпуск? — не сдавалась она.
— Я только не понял, — осторожно вклинился дед. — Ну найдешь ты его, и что?
В воцарившейся тишине пять пар женских глаз угрожающе уставились на единственного в комнате мужчину.
— Нашу девочку обидели, — пугающе тихо начала бабушка.
— Да он просто маньяк какой-то, — подхватила Элка. — Найти, влюбить в?себя и бросить к чертовой матери!
— Не надо мне никакой любви! — запротестовала я.
— Правильно, — согласилась мама. — Просто месть. Интеллигентная месть и ничего больше.
— А я уже хочу с ним познакомиться! — опрометчиво признался дед, но быстро спохватился, удачно вспомнил о вечерних новостях и, выбравшись из-за стола, засеменил к телевизору.

Утро вечера не только мудренее. Оно трезвее и расчетливее, точнее в?решениях и упрямее в действиях. Лишенное романтики сумеречных иллюзий, оно способно привести в?стройный порядок самый мощный и?бестолковый поток неконтролируемых эмоций.
Я вошла в здание и почувствовала подступающее волнение. Офис тот же, те же лестницы, стены, коридоры, те же люди, наконец.
Но ощущения были новыми. Где-то здесь ходит, сидит, болтает по телефону, пьет кофе, поглощает булочки и?мило общается с коллегами горячо не любящий меня незнакомец. Возможно, даже презирающий. “За что?” — в очередной раз всколыхнулось внутри.
— Шурик, привет! Дай мне отчет за прошлый месяц.
Эдик Раевский, мой непосредственный начальник, как всегда, ослепил меня белозубым совершенством своего оскала.
Может быть, это он? Да нет, не похоже...
— Семенова из бухгалтерии меня скоро в гроб загонит! — между тем продолжал Эдик. — Вцепилась мертвой хваткой, цифры ее не устраивают, видишь ли!
— Женщины, они ведь, как пиявки,?— не долго думая изрекла я, решив пойти ва-банк. — Пиявки без лечебного эффекта. Их отрываешь от себя, а?облегчения не наступает, правда? Потому что тебе говорят, что ты ничтожество, садист и тупица...
Раевский удивленно прищурился:
— Интересная мысль. Надо записать.
— Уже записали, — буркнула я.
Значит, не он. Или просто хорошо маскируется? Вот что! Надо составить список всех возможных претендентов на роль моего коварного незнакомца. Это война! Я объявляю ее. И пусть положение мое невыгодно, невидимый противник прячется под маской обыкновенного рядового сотрудника, но я найду его! Вычислю! Выкристаллизую! Расшифрую! Нет, не для того, чтобы интеллигентно отомстить, как сказала мама. А для того, чтобы понять — почему? Почему я — приятная во всех отношениях, в чем никогда не возникало собственных сомнений, вызываю такие, мягко говоря, неприятные эмоции? Неужели я действительно похожа на бездарную выскочку? Флейту-пикколо, с которой сравнил меня таинственный друг моего незнакомца, закодированный под буквой М?
Может, для начала определить, кто такой этот М? Миша Тимофеев? Марк Гурский? Или Максим Ильченко? А возможно, Мясницкий Сева или Юра Малкин?
К вечеру я почувствовала себя Штирлицом и поняла, что абсолютно ничего не успела сделать по работе. Зато передо мной лежало подробное досье на всех имеющихся в нашем агентстве мужчин.
Не постеснялась включить в него и Валерьяна Семеновича — старейшего сотрудника отдела разработок, лысого, тучного и подслеповатого, с непроходящим радикулитом и вечными коликами в районе двенадцатиперстной кишки.
“Ничего, ничего, — оптимистично думала я по дороге домой. — Это только начало. Устрою небольшую проверку каждому. Буду действовать методом исключения”. И вдруг меня словно ошпарило. Дневник!!! Он же остался на работе! Прямо на столе!
Перескакивая через лужи, я понеслась назад. Взлетела на свой этаж, не дожидаясь лифта, дернула на себя двери кабинета, ринулась к столу... Фу... Слава Богу! Моя “чужая” тайна по-прежнему скромно лежала на месте. Вздохнув с облегчением, я привычно перелистала страницы, но неожиданно почувствовала что-то неладное. Что это? Так и есть. Немигающим взглядом я уставилась на последний лист и медленно опустилась в кресло.

“Ну что? Надеюсь, прочитанное доставило тебе удовольствие?
А разве мама не учила, что заглядывать в чужие дневники нехорошо? Ладно, это всего лишь подтверждает мои мысли...”

Запись свежая, даже чернила еще не успели подсохнуть.
Я почувствовала, как горячий, не свойственный мне румянец густо разлился по щекам. Огляделась. Офис сиротливо пустовал и казался каким-то обиженным в ворохе небрежно разбросанных бумаг и торопливо забытых вещей. Я немного подумала, взяла ручку и склонилась над тетрадью.

Танго втроем
Это был своеобразный, еще не открытый вид эпистолярного жанра. Я?излагала свои полные негодования мысли в дневнике, оставляла его на краешке рабочего стола, а наутро читала ответ незнакомца. Моя первая запись гласила: “Уж если ты такой смелый на бумаге, то что мешает обратиться ко мне в открытую?”
Ответ был таким: “А мне нравится наблюдать за тобой со стороны. Это так забавно. Тебе разве не весело?”
Обхохочешься. “Знаешь, что я думаю на твой счет? Я уверена, что ты?— закомплексованный, обиженный жизнью женоненавистник. Так что мне тебя даже жаль. Но все-таки чего ты хочешь?”
Незнакомец молчал два дня.
— Он решил с тобой поиграть, — заключила бабуля. — Он тебя провоцирует, а ты возьми и брось это занятие. Не пиши больше ни слова.
— Не могу. Если не узнаю, кто это,?— лопну от любопытства.
— Тогда пригласи его куда-нибудь, — предложил дед. — А если не придет, то обидься, как вы, женщины, это умеете. Парень почувствует себя обязанным и сделает следующий шаг. Я думаю, сейчас важно повернуть все так, чтобы именно ты оказалась “водящей”.
— Стратег! — захохотала бабуля. — Так вот как ты, оказывается, на мне женился?!
На третий день появился ответ: “Я хочу, чтобы ты сама до всего додумалась”.
Все! Не могу больше. Уволюсь с работы! Мне проект сдавать, а я все свои силы трачу на поиски этого борзописца.
Мы сидели за столиком любимого кафе. Элка строила глазки официанту, тот смущенно озирался по сторонам и все время что-то ронял. Симочка ушла в себя и лишь покачивала головой в такт моим словам. Я достала и протянула подругам список коллег-мужчин.
— Ого, сколько их! — присвистнула Элка. — И что, все годятся на эту роль?
— Не знаю. Я сама уже запуталась.
— А попробуй вспомнить, — оторвалась от своих мыслей Симочка. — Может быть, кого-то из них ты обижала?
Я задумалась.
— Да нет... Разве что Лешу Сорокина. Сказала, что он тексты пишет левой пяткой. Как школьник в третьем классе, такие же примитивные и безграмотные... А на Тимофеева как-то нарисовала карикатуру. Но я не собиралась ему показывать, он сам случайно увидел. Вспомнила! Жене Барановскому — нашему дизайнеру — я раскритиковала макет. Но это действительно был кошмар! Не макет, а рисунок пациента психушки. Да, вот еще, Максу Ильченко сказала, что он болтун и бабник, а об этом и так все знают.
Девчонки переглянулись.
— И что, все это может быть обидным? — осторожно спросила я.
— Ну, как тебе сказать, — сдерживая улыбку, начала Элка. — Странно, что с таким характером тебя до сих пор еще не пристукнули...
— Да ладно! Я же не виновата, что вокруг просто нет нормальных мужчин.
— А давайте по порядку, — предложила Симочка, заглянув в листок. — Начнем с Валерьяна Семеновича. Пенсионер с радикулитом... Представляете себе эту развалину крадущейся по офису за дневником? Я — нет. Вычеркиваем.
— Или Бибиков Василий Гаврилович, — подхватила Элка. — Отец троих детей. Бедняга... Вряд ли он занимался бы этой ерундой, правда?
Следуя логике подруг, я существенно сократила список, и в нем осталось лишь четверо тех самых обиженных мною коллег.
— Да, вот еще, вспомнила. Эдика Раевского, начальника моего отдела, надо бы оставить. Я как-то по неосторожности ляпнула при нем, что все красавцы — недалекие мерзавцы. Мол, Господь дает мужчине что-то одно: либо душу и разум, либо внешность...
— Я начинаю понимать твоего незнакомца, — улыбнулась?Симочка. — Даже не подозревала, что ты такая колючая... Бедные мужчины...
— Так! Это что за штрейкбрехерство? — возмутилась я. — И вообще мне не нравится твое настроение!
Симочка вздохнула:
— У меня опять проблемы с Хомячком. Явился вчера такой расстроенный, чуть не плакал.
— Откуда явился? — округлила глаза Элка. — И что, хомяки умеют плакать?
— Хомячок — это ее недотепа племянник, — пояснила я. — Полное собрание комплексов.
— Опять ты?! — сверкнула глазами подруга. — Ленечка не виноват, что у него все шиворот-навыворот. Плохая наследственность... Папа — депрессивный, мама — истеричка. Мальчик рос в ужасных условиях. А сейчас у него тяжелый период. Хомячок влюбился в свою однокурсницу Аню, таскается за ней по клубам и дискотекам, а?она его всерьез не воспринимает, подтрунивает и даже издевается.
— Еще бы! Если он по-прежнему ходит с тем лицом, которое я помню...
— Саша, он несчастный мальчик, — всерьез обиделась Симочка. — Это первое настоящее чувство в его жизни от которого, быть может, зависит все будущее.
Элка вдруг подпрыгнула на стуле и воскликнула:
— Есть идея! Убьем сразу двух зайцев.
Ее план был прост до гениальности. Мы — три сногсшибательные красавицы — являемся в ночной клуб, где любит “зависать” бессердечная Аня, и к ее вящему удивлению по очереди сексуально “западаем” на Хомячка. Она в нокауте:  “А Хомячок-то — супермен!” Это был первый “заяц”. Вторым предстояло стать моему незнакомцу.
— Ты, как советовал дедуля, назначаешь ему встречу в этом же клубе. Он приходит и видит...
— Как три сумасшедшие тетки домогаются несовершеннолетнего?
— Нет! Он видит, какая ты на самом деле красавица, как раскованно умеешь себя вести, каким бешеным успехом пользуешься у мужчин!
— А кто будет обеспечивать мне успех? — поинтересовалась я. — Придется с кем-то договариваться?
— Тундра! — засмеялась Элка. — Ты и будешь его обеспечивать! Правда, есть одно условие. — Она хитро прищурилась. — Придется всерьез поработать над имиджем.
На следующий день в дневнике была оставлена решительная?запись: “3?декабря, 20.00, ночной клуб “Бомба”. Слабо?” И уже вечером моя комната напоминала барахолку. Симочка притащила большую дорожную сумку своих вещей. Я вынула из шкафов весь гардероб, и в результате образовалась огромная, довольно мрачная гора тряпок. Элка вытащила из нее бесформенный кусок коричневой ткани, критически оглядела его со всех сторон и воскликнула:
— Ужас! Чье это убожество?
— Это моя любимая юбка! — вспыхнула Симочка, обиженно поджав губы.
— Ну, во-первых, это не юбка, а плащ-палатка, — констатировала Элка. — А во-вторых, покажи ноги.

Подруга со вздохом стянула брюки.
— Безобразие!
— ????
— Безобразие, что такие ноги ты прячешь от людей. Ладно, если что, придется резать!
— Ноги? — испугалась Симочка.
— Юбки ваши кошмарные! — засмеялась Элка.
Моим вещам также была дана, мягко говоря, нелестная оценка. “Радость нищего”, “коллекция секонд-хенда”, “страшный сон Версаче” — самые нежные комплименты из тех, что мне пришлось услышать. В конце концов, повертев в руках последний шедевр — широкие брюки камуфляжной расцветки с накладными карманами, Элка ядовито спросила:
— И как оно было там, в армии? — Решительно отбросила их в сторону и молча покинула комнату. Вернулась она со своим великолепным чемоданом.
— Вот! Делюсь самым дорогим.
Кровать была немедленно очищена от серо-зеленого тряпья, и в ее центре вырос пестрый оазис вещей Элки. В глазах зарябило от ярких блузочек, блестящих ремешков, расписных маек, разноцветных платьиц, бижутерии, шарфов и платочков. Подруга выдернула из общей кучи что-то ажурное и швырнула Симе.
— Надевай!
Та принялась крутить в руках невиданное изделие, тщетно пытаясь определить, где у него верх, а где низ. Наконец, отчаявшись, произнесла:
— Простите мне некоторую эстетическую недоразвитость, но это что?
— Манто! — срифмовала Элка. — Не видишь что ли? Комбинезон-сетка!
— Да, но здесь же одни дырки?
— Для жертв контузии повторяю по слогам: сет-ка! Последний писк.
— Он же предсмертный, — вздохнула Симочка.
— Не умничай, внизу будет юбка, — отмахнулась подруга.
Мне досталось коротенькое, легкое и прозрачное платье жемчужного цвета с отчаянно смелым декольте.
— А на улице, между прочим, минус девять, — напомнила я.
— Тогда давайте наденем валенки!?— отрезала Элка.
Таким образом, разговор был исчерпан. Расфуфыренные в пух и перья, непривычно причесанные и густо накрашенные, мы выбрались из комнаты. Домашние выстроились в прихожей для смотрин.
— Рискованно, — покачал головой дед.
— Вас могут принять за других женщин, — деликатно избежала прямого текста мама.
— А мне нравится! — громыхнула бабуля. — Эх, где мои семнадцать лет?!
Про семнадцать она, конечно же, погорячилась. Свои тридцать с хвостиком мы почувствовали, как только переступили порог продымленного, грохочущего музыкой ночного клуба “Бомба”. Энергичные тинейджеры, заполнившие его, бойко сновали между столиками, визжали, громко обменивались новостями, тискались, хохотали, дурачились, в общем, вели себя соответственно возрасту. Симочка принялась лихорадочно оттягивать вниз полоску ткани, называющуюся юбкой, но тут же получила по рукам.
— Прекрати вести себя, как отличница в плохой компании, — рявкнула Элка. — Вперед!
И мы влились в толпу. Маневрируя между разгоряченными телами юных клабберов, направились к барной стойке, и вдруг... я увидела его! Замерла, схватив подруг за руки, но уже через секунду заметила второго, затем еще троих.
— Что такое? — нетерпеливо спросила Элка.
— Они все здесь.
— Кто они?
— Мои коллеги. И обиженные, и не обиженные... Все.
— Ну так пошли, поздороваемся, — скомандовала подруга.
Они сидели за угловым столом. Леша Сорокин размахивал руками, видимо, рассказывал что-то смешное. Его веснушчатое симпатичное лицо расплывалось в детской улыбке. Боря Тимофеев хохотал, Эдик Раевский блаженствовал, откинувшись на спинку дивана, остальные во главе с Максом Ильченко раздевали глазами снующих мимо малолетних красавиц и азартно обсуждали достоинства их фигур. Один Женя Барановский сидел с безучастным лицом, печально глядя в пространство.
— Привет! — сказала я и рассмеялась, увидев крайнее удивление на лицах коллег.
— Шурик, ты? — блеснул белозубой улыбкой Эдик. — Каким ветром?
— Попутным.
— Вот это да! Выглядишь — супер,?— протянул Макс, оглядев меня с ног до головы, и во взгляде его я прочитала смущенную растерянность.
Неужели он?! Кто бы мог подумать? Веселый повеса, женолюб...
— А у нас тут мальчишник, — прервав мои мысли, продолжил Макс, — Барановский женится.
Женя Барановский поднял обреченно-тоскливый, уже слегка помутневший от выпитого взгляд и со вздохом кивнул.
— Ужас, — тихо шепнула Симочка.?— Разве можно жениться в таком настроении?
— А через три месяца он станет отцом, — прояснил ситуацию Макс.
Элка потянула меня за локоть и закричала прямо в ухо:
— Отлично! Значит, Барановского вычеркиваем!
А дальше все пошло по плану. Отыскался Ленечка. С потерянным видом он наблюдал за танцполом, где в кругу друзей конвульсивно дергалась его неразделенная любовь Аня. Элка взяла командование в свои руки:
— Значит, так, я займусь Хомячком, а ты пригласи этого ловеласа Макса. Заметила его реакцию? Чувствует мое сердце, что это он!
— А я? Что делать мне? — растерялась Симочка.
— А ты готовься. Будешь танцевать следующей.
— С ловеласом?
— С Хомячком своим!
Белобрысый, рыхлый Ленечка хоть и был в курсе предстоящих событий, шарахнулся от Элки, как от чумы. Но затем вспомнил тетины установки и покорно поплелся танцевать.
— Что ж ты деревянный такой? Обними меня сзади, чуть ниже талии, — проинструктировала его подруга.
Хомячок немедленно покраснел и впился мертвой хваткой в правую Элкину ягодицу.
— Разожми клешню, Терминатор, больно же! — прошипела она.
А я направилась к Максу. Он принял приглашение с удовольствием и тут же начал осыпать меня комплиментами. Это было странное, до сих пор неизвестное мне чувство. Что-то вроде раздвоения личности. Вчерашняя “я” наблюдала за сегодняшней со стороны и удивлялась. Откуда взялись эти жесты, эта кокетливая улыбка, этот голос с бархатными нотками, эта легкость в теле и полная уверенность в собственной неотразимости? С другой стороны, я понимала, что это всего лишь роль. Вечером сниму Элкины вещи, завяжу хвостики, надену любимые джинсы... Но это будет потом... Господи, до чего же странное чувство!
— Твоя очередь обольщать Хомячка! — неожиданно подскочив, ущипнула меня Элка.
Реакция Ани превзошла все ожидания. Девушка откровенно таращилась на нас, мы усердно отрабатывали задание, а поднаторевший в танцах Ленечка уже без тени смущения обнимал каждую в нужном месте с нужным нажимом. В конце концов ему было разрешено отдохнуть. Но уже через минуту Хомячок вернулся и возбужденно-радостно прокричал:
— Спасибо вам всем! Спасибо! Знаете, как на нее это подействовало! Говорит: “А ты, Ленчик, реально популярный. Только непонятно, почему на тебя одни старые вешалки западают?!”
По молодости лет, а может быть, из-за охватившей его эйфории, Хомячок даже не понял, что сказал, не оценил значения этой фразы. Смотрел широко распахнутыми глазами, глупо улыбался и тряс по очереди наши руки.
— Действительно болван! — засмеялась Элка.
— Просто он совсем еще маленький... — вздохнула Симочка.
Итак, один план удался, развязка второго была на подходе: Максим сам вызвался меня провожать.
Выпал снег, и улица, залитая голубым светом фонарей, казалась почти сказочной. Мы шли, оставляя следы на этом мягком нетронутом полотне, он болтал без умолку, а мне вдруг стало скучно. Вот и все. Так просто, что даже обидно. Оказывается, нет ничего легче — покорить мужчину. Два три банальных приема — и ты из фурии превращаешься в объект желаний. Глупо...
— Как ты танцевала! — в сотый раз воскликнул Макс. — Я никогда не думал, что ты умеешь так танцевать. Ты, Сашка, красавица!
— И умница? — улыбнулась я.
— И умница! — подтвердил он.
— Значит, берешь свои слова обратно, писатель?
— Ничего я не беру! — запротестовал Макс. — Ты умница и красавица!
Я остановилась.
— Зачем же тогда гадости обо мне писал?
— Какие гадости? — не понял он.
— Такие. В дневнике своем.
— В каком дневнике?
Так. Стоп. Неужели осечка?
— Ты что, правда, ничего не писал?
— Да где писал-то?!
Хлопает своими длинными ресницами. И взгляд такой чистый. Похоже, не врет. Меня вдруг осенило.
— Слушай, а кто предложил мальчишник в “Бомбе” проводить?
— Так Барановский и предложил. Он здесь свою Леночку встретил. И влип. Теперь вот женится... А любви-то нет, так — один краткий миг удовольствия. Ну что? Куда пойдем?
Я улыбнулась.
— По домам пойдем. Завтра рано вставать. И опять начинать все с нуля.
— Что начинать?
— Забудь. К тебе это не имеет никакого отношения...

Новогодняя охота
Да, нужно честно признать — я запуталась. Игра, в которую втянул меня незнакомец, не имела правил. Вернее, они существовали, но были известны только ему. А если бы я?не нашла этот злополучный дневник? Нет, элемент случайности нужно исключить сразу. Он захотел, и я нашла. Знать бы, что ему нужно? Ну, ничего, доберусь до тебя обязательно, тогда держись...
С такими мыслями я вошла в холл нашего муравейника, влилась в толпу спешащих сотрудников и стала протискиваться к лифту. Он, как большой пылесос, втягивал нас порциями и разбрасывал по этажам.
— Ой, Саша, там такое! — встретила меня в коридоре секретарша.
— Где “там”?
— В приемной! Иди, сама увидишь...
Я быстро прошла коридор, одолеваемая плохими предчувствиями, переступила порог комнаты и остолбенела.
Приемная была до отказа набита коллегами. Они оживленно переговаривались, с любопытством рассматривая стену возле стола. А на ней... разноцветными кнопками были пришпилены фотографии — запечатленная во всей красе эпопея моего вчерашнего хождения в ночной клуб “Бомба”. Снимков штук пятнадцать, и на каждом — я. Стоя, сидя, в прыжке, на бегу, с лицом глупым, счастливым, растерянным, угрюмым. Вот я сижу за столиком с совершенно окосевшим взглядом. Странно, я вроде бы столько не пила... Вот хохочу, обняв растерянную Симочку, а вот в невероятно нелепой позе танцую с Хомячком...
— О, наша фотомодель пришла! — заметив меня, воскликнул Эдик Раевский. — Классное портфолио, Шурик! Кто снимал?
Знала бы я кто, отравила бы мышьяком! Он ко всему еще и папарацци?! Но когда успел и как я этого не заметила? А главное — к чему весь этот цирк?! Мое сердце бешено застучало от негодования.
— Прямо кадры из фильма “От заката до рассвета”, — захохотал Макс. — Подаришь мне вот эту?
И он потянул к себе самую смешную фотографию, где я напоминала усталого кавалериста после боя: жутко кривоногая, с глазами навыкате и перекошенным ртом. Я едва успела выхватить карточку из его рук и, задыхаясь от гнева, принялась снимать со стены остальные.
— Подождите, я еще не все рассмотрел, — прозвучал сзади вполне серьезный голос нашего шефа.
Все расступились, и Дим Димыч с интересом принялся разглядывать фотографии. А я была готова не просто провалиться. Я согласна была уволиться, пожертвовать хорошо оплачиваемой работой и даже немного доплатить за шанс вернуться на сутки назад и заболеть, например диареей, при которой, разумеется, ни в какой клуб не пойдешь... Наконец, придя в себя, я повернулась к коллегам. 
— Все, выставка закрывается, можете расходиться!
Содрала со стены фотографии и бросилась в свой кабинет.
“Где этот проклятый дневник? Сейчас я тебе все напишу, садист! Я найду тебя! И загоню, как дичь, в яму, а потом... А что потом? Пока что я сама — подопытный кролик. Фу, какое это неприятное чувство!” Я распахнула тетрадь и тут же наткнулась на свежую запись.
“Привет, Пинкертон! Ну, как тебе мой сюрприз? Ты была просто неподражаема. Особенно, когда танцевала с этим мальчиком. Кстати, вы с ним чем-то похожи. Признайся, он твой внебрачный сын? Ладно, шучу. Второй сюрприз найдешь на столе.
Не прощаюсь. Искренне твой Х.”
Я захлопнула тетрадь, и мой взгляд, стремительно облетев поверхность стола, удивленно замер. Между телефонным аппаратом и калькулятором сидел мышонок. Серый плюшевый мышонок, величиной с полладошки, в смешном красном колпачке и ярко-зеленых башмаках. Он смотрел на меня черными бусинками пластмассовых глаз и, казалось, насмешливо улыбался. Покрутив в руках незатейливую игрушку, я немного подумала, открыла тетрадь и написала:
“Могу посоветовать высококвалифицированного психиатра. Обращайся”.
И в этот самый момент вдруг почувствовала сбоку чей-то пристальный взгляд, но, повернув голову, успела заметить лишь мелькнувшую тень. Метнулась к двери, опрокинув на ходу стул, выскочила в коридор, однако там никого не оказалось. Как странно все...

— Как интересно! — воскликнула Симочка, с восторженным любопытством разглядывая мышонка, — похоже на мистический триллер.
— На психдиспансер это похоже,?— фыркнула Элка. — Ты смотри там поосторожней, мало ли что ему придет в голову. Вдруг он маньяк? Не нравится мне вся этa история. Нужно быстрее вывести его на чистую воду.
— Ой, смотрите! Здесь что-то написано... Рядом с хвостиком.
Симочка прищурилась и, поднеся игрушку к лампе, прочла по слогам: “Фе-ликс”. Плохо видно. Почти стерто...
Мое сознание словно покачнулось, затаилось на секунду и отшвырнуло меня на два десятилетия назад. Мгновенно неожиданной вспышкой в памяти мелькнула картинка из прошлого, тут же исчезла, но через секунду опять всплыла с новыми подробностями. И как это часто бывает, одна деталь потянула за собой другую, пока все пазлы смутных, обрывочных воспоминаний не сложились во вполне четкую картину. Я взяла игрушку в руки с такой осторожностью, как будто она была песочной и в любой момент могла рассыпаться. Сомнений не оставалось.
— Это мой мышонок. В классе седьмом мне его подарили. Это я назвала его Феликсом. И подписала тоже я. На уроке истории. Или физики... Нет, точно истории! Он был у меня года два...
— Ну ты даешь! — присвистнула Элка. — А потом?
— А потом он пропал. Или я его потеряла. Теперь уже и не вспомню...
— Надо вспомнить! Вспомнить всех своих одноклассников, ребят из параллельных классов.
— Шутишь? Я поменяла пять школ, папа был военным, и мы постоянно переезжали.
— Тогда остается одно. — Элка обвела нас интригующим взглядом. — Нужно устроить засаду. Когда-то же он делает записи в своем чертовом дневнике? На какое число у вас планируется новогодняя вечеринка? Завтра? Вот тебе и карты в руки!

Моя бабушка — это нечто! Она всерьез собралась идти со мной. Обладая врожденным инстинктом охотника, она придумала несколько вариантов изощренных ловушек с публичным посрамлением негодяя.
— Только не убивай его сразу, — попросил дед. — Приведи живым, я хочу посмотреть на этого красавца.
Мне стоило больших усилий убедить бабулю остаться дома. Пришлось дать клятвенное обещание устроить ей персональную встречу с незнакомцем.
И вот я взошла на ступеньки нашего офиса и уже в холле почувствовала волнение. Праздновали в большой комнате, где в будние дни трудолюбивые менеджеры и маркетологи корпели за своими компьютерами. Сегодня же столы были?сдвинуты к стене и уставлены, как?и?полагается рекламному агентству,?креативно украшенными блюдами?с?закусками и батареей парадно сверкающих бутылок. В центре возвышалась раскидистая елка в огромных золотых шарах, коллеги сновали вокруг нее в предвкушении торжества, тихонько общались и с нетерпением поглядывали на вход, откуда должен был появиться задерживающий начало праздника Дим Димыч. Наконец шеф вырос в дверном проеме, и истомившийся ожиданием народ встретил его бурными аплодисментами. Приняв их безраздельно на свой счет как знак глубокого уважения, Дим Димыч расплылся в благодушной улыбке и произнес тронную речь.
Пока он говорил, я внимательно изучала присутствующих. “Какие добрые и просветленные лица!” — воскликнула бы Симочка. Да, действительно, заподозрить кого-либо в?склонности к садизму было трудно. Ну-ка попробую один из предложенных бабушкой приемов психической атаки. Кого бы выбрать? Вот, Барановский! Он меньше остальных внемлет словам шефа. Я развернулась всем корпусом к скучающему?Жене и уставилась на него пронзительно-вызывающим взглядом. “Твой взгляд должен выражать только одно: я уничтожу тебя, мерзавец! — наставляла меня бабуля. —Главное — не отводить глаз ни при каких обстоятельствах”. Уже секунд через пять Барановский учуял неладное. Пару раз удивленно посмотрел на меня, затем вопросительно кивнул, мол, что случилось, и, не получив ответа, растерянно пожал плечами. “Засуетился. Значит, рыльце в пушку, — решила я. — Теперь?проверим Ильченко”. Но Макс очень долго не шел на контакт, поэтому мне пришлось сосредоточить все усилия и даже чуть податься к нему навстречу. Мой убийственный взгляд достиг цели, Ильченко почти испуганно округлил глаза и даже отшатнулся назад. 
— ...Поэтому желаю всем хорошо отдохнуть, — заканчивая свой спич, произнес Дим Димыч, повернулся ко мне и, наклонившись, добавил: — и расслабиться. Что у вас с лицом, Саша? Вы как-то болезненно напряжены. Ничего не случилось?
— Все в порядке, — быстро сказала я, улыбнулась и влилась в ринувшуюся к накрытым столам толпу.
А дальше все пошло по накатанному сценарию. Дизайнеры блистали изобретательными тостами, истинный смысл которых был понятен только им. Леша Сорокин рассказывал сальные анекдоты и, как всегда, вызвал дружное порицание целомудренных бухгалтеров. Сотрудники одела разработок во главе с пышногрудой начальницей Элиной Сергеевной в едином порыве самозабвенно галопировали возле елки, и даже старик Валерьян Семенович, позабыв о радикулите и коликах в двенадцатиперстной кишке, крутился волчком рядом с любимой шефиней. Часть коллег впала в детство и сломя голову носилась вокруг выставленных кружочком стульев, а?я, потанцевав пару раз с неожиданно пригласившим меня красавчиком Раевским, решила наконец-то заняться делом. Вооружившись бокалом мартини, заняла удобную позицию на мягком угловом диванчике и устремила свой взгляд в глубину коридора. “Отличная видимость! Если кто-то свернет налево, в мой кабинет, я не пропущу”. Но уже через полчаса в коридоре началось такое движение, что проследить за ним было просто невозможно. Требовалось срочно менять дислокацию.
— С Новым годом! — подлетел ко мне Макс с полным бокалом шампанского. — Ну, будем?!
— Будем, — согласилась я, “чокнулась”, отпила глоток и собралась было уходить, как Ильченко схватил меня за руку.
— Потанцуем? Или ты предпочитаешь несовершеннолетних?
Он звонко захохотал, видимо, считая свою шутку вершиной юмора.
Я внимательно посмотрела коллеге в глаза и применила бабушкин прием номер два. Наклонилась к самому уху и тихо, но очень серьезно шепнула: “Я все про тебя знаю, Ильченко. И то, о чем ты подумал, тоже”. Хотелось бы мне знать, что же он подумал на самом деле? Улыбка медленно сползла с его лица, в складках сведенных к переносице бровей зашевелилась мысль, и пока Макс соображал, что же мне известно, я встала и победно покинула комнату.
Дневник пустовал. Значит, незнакомца еще не было. Зайдя в темный кабинет напротив, я забралась с ногами в кожаное кресло и приготовилась ждать. Минут двадцать наблюдала за снующими по коридору сотрудниками. За это время успела подсмотреть пару бурно зарождающихся романов с тайными стремительными поцелуями в углу и одну большую ссору двух соперничающих поклонниц Раевского. И вот, наконец, дождалась. Темная мужская фигура остановилась напротив моего кабинета. Присмотревшись, я узнала в ней Барановского. Женя переступил порог и направился к столу. Сердце мое застучало, как сумасшедшее. Вжавшись в кресло, я неотрывно следила за его руками, но они не притронулись к дневнику. Барановский снял трубку, о чем-то поговорил по телефону и вышел?в коридор. Постояв секунду в задумчивости, двинулся дальше, но, повернув голову, вдруг заметил меня. 
— Что-то случилось? — спросил он, входя в кабинет. — Тебя кто-то обидел?
— Нет, просто отдыхаю. А ты почему такой грустный?
Женя вздохнул и опустился в кресло напротив.
— Вряд ли тебе это будет интересно. Хотя... Ты бы согласилась выйти замуж, зная, что мужчина тебя не любит?
— Ты про свою женитьбу говоришь?
— Да уж... Но, знаешь, по большому счету, я ведь сам виноват, и обвинять ее одну было бы неправильно. И ребенку нужен отец. А уж маленький точно ни в чем не виноват.
Я внимательно посмотрела Жене в глаза. Странно... Всегда считала его безвольным и ограниченным.
— Ты ее совсем не любишь?
— Совсем. Зато она меня любит, а это уже немало, правда?
Я не знала, что ответить, поэтому просто сказала:
— Все будет хорошо.
Барановский улыбнулся и молча пошел к двери. Но вдруг остановился и, немного замявшись, сказал:
— Ты зря так с Максом. Он, конечно, бабник, но в остальном — нормальный парень. Не рассказывай об этом никому.
— О чем — об этом? О том, что он бабник? — не поняла я.
— Нет, о том, что ты знаешь. Что он лечится... ну, ты сама понимаешь...
— О, Господи! Да не знаю я ни о чем! Так просто ляпнула...
Женя удивленно покачал головой.
— Тогда тем более не говори. Ладно, пойду выпью чего-нибудь. Тебе принести?
— Нет, спасибо. Просто посижу еще в тишине...
Он ушел, а я еще долго думала о нашем разговоре. Смогла бы я вот так же пожертвовать свободой без любви? Трудно сказать... А еще надо бы пойти к Максу и успокоить его. Испортила коллеге праздник... Но я ведь не хотела...
А дальше откуда-то взялись огромные серые мыши, похожие на площадных игрушек, которые в праздники обычно развлекают отдыхающих, предлагая сфотографироваться с ними. У каждой на груди была табличка с именем. Я лишь успевала читать: “Дим Димыч”, “Макс”, “Женя”, “Валерьян Семенович”... Мыши взялись за руки и начали водить вокруг меня хоровод. А одна вдруг заиграла на маленькой флейте. “Наверное, это и есть флейта-пикколо”,?— подумала я и, разглядев надпись “Феликс”, потянула зверя за хвост.?— “Вот сейчас костюм слетит, и я увижу, кто под ним прячется... Сейчас-сейчас...”
— Эй, пора вставать, — услышала я сквозь сон незнакомый голос и открыла глаза.
Передо мной стоял высокий, худой и сутулый молодой человек в серой куртке. За окном светало, и в кабинете было по-утреннему зябко.
— А где все?
— Разошлись давно, — улыбнулся парень.
У него было бледное, немного вытянутое, невыразительное лицо, но при этом живые, чуть раскосые глаза.
— Я вас где-то видела...
— Все может быть. Я — ночной уборщик. И курьер на полставки.
Он протянул руку.
— Саша.
— Саша, — кивнула я, пожимая неожиданно широкую ладонь. — Мы оба с вами — Саши.
И вдруг я спохватилась.
— Черт!
Метнулась в свой кабинет, быстро раскрыла дневник и прочла:
“Кто же спит в засаде, боец? Объявляю тебе выговор с занесением в личное дело. Догадываешься, что это значит?”
— Вот дрянь!
Я вернулась в кабинет и обессиленно упала в кресло.
— Что-то случилось? — спросил парень.
— Долго рассказывать.
— Нет, мужская психология — это сплошной бред. Разобраться в ней нормальной женщине просто невозможно...
— Может быть, я смогу вам помочь?
— Каким образом?
Парень смутился, немного помялся и бесцветным голосом произнес:
— Ну, я все-таки мужчина...
Мужчина... Потрепанный жизнью уборщик. Я пожала плечами.
— Ну, как хотите, — сказал он и направился к выходу, по пути собирая мусор в большой полиэтиленовый мешок.
— Ладно. Идемте выпьем кофе и?чего-нибудь съедим.
— Куда? — испугался он.
Я поняла, что денег у парня нет, улыбнулась и быстро успокоила:
— В большую комнату. Наверняка там осталось много еды.

Снежное па-де-де
Никогда не знаешь, как отзовутся в будущем те или иные слова. Ты просто сказал кому-то одну ничего не значащую фразу. Сказал — и забыл. А этот кто-то взял и понес ее с собой по жизни. Потому что для него фраза оказалась ключевой. И хорошо, если мысль, заложенная в ней, была созидательной. А если наоборот?
Мы с легкостью даем оценки людям, делам, событиям. Мы совершаем поступки, не задумываясь, что последствия их могут проявиться многими годами позже, когда уже давно забыты, стерты, смыты временем не только слова, но имена и даже лица.
— Все ясно, он тебе мстит, — сказала бабуля и, повертев в руках плюшевого мышонка, добавила: — Зато теперь мы знаем, что искать твоего незнакомца нужно в детстве.
— А я помню эту игрушку! — обрадовалась мама. — Ее подарил тебе такой смешной мальчик... Ну, тот, что ухаживал за тобой в третьем классе. Пуськин!
— Не Пуськин, а Пузякин, — компетентно поправил дед.
— Пузов! — засмеялась я. — А мы его дразнили Пузищем. Это — во-первых. А во-вторых, ничего себе ухаживал! Все время клей на мой стул наливал, разве не помните? Вы же мне сами форму не успевали стирать. А мел в суп? А компот в портфель? А снег за шиворот?
— Я же говорю, ухаживал, — улыбнулась мама.
— А этот, как его, — встрепенулась бабуля. — Бобров...
— Бобриков?
— Вот именно. Помнишь, как ты его чуть глаза не лишила?
Я пожала плечами.
— Сам виноват. Не верил, что умею стрелять из рогатки. Дразнил, между прочим, мазилой называл.
— Ну, это совсем меняет дело, — засмеялся дед.
— Только никто из них не может быть автором дневника, — вздохнула я. — Пузов уже лет десять живет в Германии, а Бобриков нынче — молодой папа двойняшек. Ленка Стукова из параллельного класса за него замуж вышла.
Мама задумчиво покачала головой.
— Все выходят замуж, рожают...
— Прекрати! — рявкнула бабуля. — Вот найдем нашего незнакомца и потребуем, чтобы он, как порядочный человек, женился на Санечке!
И загрохотала своим неподражаемым фельдфебельским смехом.
— А я вот что подумал... — протянул дед. — Сколько лет твоему новому знакомому — курьеру? И с каких пор он у вас работает?
Все на секунду смолкли и уставились на меня вопросительным взглядом.
— Лет? Примерно как и мне. А работает он месяц-полтора... Только не похоже, чтобы он был способен на такое.
...Саша показался мне неглупым, но бесхитростным парнем.
Я изливала ему душу, а он очень внимательно слушал и кивал. Мы доели остатки праздничных закусок, допили шампанское и, договорившись сходить вместе на выставку Шагала, расстались почти друзьями. Стоп. А ведь он же совсем не удивлялся услышанному... И смотрел на меня как-то неправильно... Точно! Как будто знал обо всем заранее! И когда я цитировала из дневника записи незнакомца, явно напрягался. Как же я сразу этого не заметила?!
Наскоро допив чай, я быстро собралась и, чмокнув проводившего меня до порога деда, выскочила за дверь.
— Ты сгоряча-то не руби, — крикнул он в глубину лестничного пролета. — Может, я ошибаюсь...

Я взлетела на свой этаж и понеслась по коридору. Попутно распахивала двери кабинетов сослуживцев с одним и тем же вопросом: “Курьера Сашу не видели?” Коллеги удивленно переглядывались. Они не только не видели, но даже и не слышали о таком. Минут через десять я прекратила поиски и задумалась. А был ли мальчик? Может, знакомство с курьером — продолжение сна или плод истощенного бесконечными загадками воображения? Мистика какая-то... С этими мыслями поплелась к своему кабинету.
Навстречу мне шла незнакомая дама. Статная, вычурно одетая и ярко накрашенная, с копной рыжих, разметавшихся по плечам волос, она двигалась плавно и вместе с тем как-то основательно. Поравнявшись со мной, женщина окинула меня надменным, чуть презрительным взглядом и скрылась за поворотом. Густой, сладковато-пряный запах духов шлейфом тянулся за ней по всему коридору. Я вдыхала его до самых дверей, а переступив порог, с изумлением остановилась. Аромат в моем кабинете оказался еще более насыщенным. Значит, она была здесь? Зачем? Я взглянула на свой рабочий стол. Дневник незнакомца лежал на прежнем месте. Машинально раскрыв его, я вдруг почувствовала, как от листов снова пахнуло тем самым восточным парфюмом. А на последней странице красовалась свежая запись.
“Согласись, женщины — странные существа. Они все ищут  чего-то, не замечая того, что само плывет в руки...”
“Не может быть... Мой незнакомец — рыжая дама?! Так чего же ты сидишь?” Рванув с места, я снова побежала по коридору, спустилась вниз, снова поднялась. Незнакомки нигде не было.
— Шурик, стой! — преградил мне путь Раевский. — Идем, дело есть.
— Не могу, мне нужно срочно найти одну женщину!
— В твоем возрасте давно пора мужчин искать, — ухмыльнулся Эдик и тут же поинтересовался: — А она красивая?
Я поняла, что незнакомки мне уже не найти, и вздохнула.
— Красивая... Какое у тебя дело, рассказывай.
— Нужно съездить на фотовыставку, посмотреть работы. Мы собираемся проводить совместную рекламную акцию и...
— В общем, все, как обычно, — не дослушав, кивнула я. — А пригласительные у тебя есть?
— Зачем?
— Для подруг. Я хочу их с собой взять.
Эдик скорчил трагическую мину и простонал:
— Опять подруг? Шурик, ты никогда не выйдешь замуж!
А потом, подозрительно взглянув на меня, простодушно спросил:
— Слушай, а может, ты предпочитаешь женщин? Так скажи, не стесняйся.
— Знаешь что, Раевский, — взвилась я, — вот сейчас не посмотрю, что ты мой непосредственный начальник...
— И что сделаешь? Соблазнишь меня?
Он захохотал и пошел дальше своей уверенной походкой неподражаемого мачо. А я снова впала в раздумья. Интересно, удалось бы мне окрутить красавчика Раевского? И чем бы для этого пришлось пожертвовать? Удобными?джинсами? Нет, джинсы здесь ни при чем. Для этого нужен “запах женщины”... Особый дар, которого, судя по всему, у меня нет. “Как это нет?! Навалом!” — начало было сопротивляться уязвленное самолюбие, но здравый смысл, как всегда, охладил его: “Уж себе самой-то ты могла бы не врать! Когда в последний раз мужчина смотрел на тебя с интересом?” Да, пора что-то менять...
— Начни с прически! — посоветовала Элка. — Твои жуткие хвостики мне скоро будут являться в ночных кошмарах!
Сама же подруга выкрасила волосы фиолетовым и в тон им тут же получила щедрые подарки — шубку, сумочку и сапоги. Дело в том, что у Элки возник роман со старым знакомым по имени Эммануил. Еще год назад она считала парня бесперспективным мямлей, но, узнав, что дела его пошли в гору, позволила проявить к себе внимание.
— Эмик сделал вид, что он большой и сильный, а я сделала вид, что поверила ему.
— Бедняга... — вздохнула Симочка. — Ты же его обязательно бросишь.
— Хочешь, тебе подарю? — ни на секунду не сомневаясь в праве распоряжаться Эммануилом, как своей собственностью, сказала подруга. — Когда мне самой надоест...
Мы поднялись на второй этаж выставочного комплекса и пошли по указателям. Экспозиция называлась загадочно: “Квинтэссенция полярного” и располагалась в двух просторных залах, где, соответственно, два автора предлагали посетителям свои варианты полярностей. Мы немного постояли на распутье и свернули влево, попав в зал под номером один. Здесь в свете настенных ламп красовались работы некоего Федора Дудкина. Первый же снимок, открывающий экспозицию, заставил нас остановиться.
— Да-а-а, — прервала Элка общее молчание. Затем склонилась к табличке и громко прочитала: — “Каждый видит то, что хочет”.
На двухметровой фотографии был изображен широко раскрытый глаз, в котором отражался голый и румяный женский зад.
— Это персик или абрикос? — тихо спросила Симочка. — Мне кажется, что все-таки персик.
— Это — зад! — отчеканила Элка. — Неужели не видишь?
— Каждый видит то, что хочет, — напомнила я.
Мы обошли зал по периметру и задержались у триптиха, представлявшего отдельные части тела неизвестной красавицы.
На первой фотографии были изображены нервно переплетенные руки, стыдливо прикрывавшие причинное место, на второй — груди, отчего-то разной величины и, наконец, третья шокировала почитателей живописи двумя большими ступнями зеленого цвета.
— Ну, и где ее голова? — возмутилась Элка.
— “Конструктор для любознательного бойца”, — прочитала я.
— Пособие для практикующего патологоанатома, — поежилась Симочка.?— Не иначе, перед тем как заняться фотографией, он работал в морге.
Покинув расчлененное великолепие господина Дудкина, мы перешли во второй зал, где с огромных фотографий на нас смотрели вызывающе ярко накрашенные женщины. Что-то странное и вместе с тем очень знакомое было в их лицах. У третьего портрета я замерла, не поверив своим глазам.
— Это она! Те же волосы, глаза, нос... Она!
— Да кто она-то? — не поняли подруги.
— Та самая дама, о которой я вам рассказывала!
Рыжая красавица была снята вполоборота: томный взгляд из-под пушистых ресниц, сочные губы, чуть тронутые улыбкой, алая накидка, сползающая с плеч, как бы невзначай подхвачена молочно-белой рукой с идеальным французским маникюром.
— Правда? Ты не путаешь?
— Да нет же! Я ее очень хорошо запомнила.
Элка отступила назад и вдруг разразилась мефистофельским смехом. Мы уставились на нее с непониманием. 
— Вы действительно ничего не замечаете? Правда, ничего? — изумилась она. — Это же мужчина!
— Как мужчина? Не может быть! — воскликнули мы вместе с Симочкой, прильнув к фотографии.
— Может. Уж мне-то вы должны поверить!
Смотрительница зала — миловидная девушка со строгим фарфоровым лицом, ссылаясь на принцип неразглашения тайны творчества, наотрез отказалась отвечать, кто на самом деле изображен на фотографии. Лишь после десятиминутных уговоров она смогла выдать информацию: “Попробуйте узнать это в “Трех китах”.
Больше мы не услышали ни слова, но предыдущих оказалось вполне достаточно, потому что Элка прекрасно знала, о чем идет речь.
— Бар для трансвеститов? — не поверила я.
— Неофициально, конечно, но это их любимое место, — заверила подруга.
— Неужели она — мужчина?
Элка снова засмеялась:
— Так это легко проверить!

Клуб “Три кита” вполне оправдывал свое название. В трех овальных залах, разделенных огромными гнутыми аквариумами, из небольших рифовых возвышений пульсировали двойные фонтанчики, опадающие в голубую воду и предназначенные вызывать китовые ассоциации. Под потолком, в потоках кондиционированного воздуха, на тонких мачтах развевались паруса. Юркие матросы-официанты с профессиональной услужливостью бегали между клиентами, разнося напитки. А на небольшой сцене в виде кормы китобоя толстеющая “русалка” пела джаз. Подергивала в такт музыке облепленными стеклярусом бедрами и, как видно, была очень довольна собой.
То, что под блестящим чешуйчатым платьем скрывался мужчина, у нас не вызывало никакого сомнения. Было дымно, шумно и людно. Такого количества мужчин, переодетых женщинами, я не видела никогда.
— Закрой рот и перестань вертеться! — шепнула мне Элка.
Но нас все равно заметили. Новоявленные женщины, разодетые кто в перья, кто в меха, с подозрением косились в нашу сторону, и Симочка от испуга начала разговаривать басом.
Рыжая красавица действительно появилась. Она была встречена радостными воплями “подружек”, гордо прошествовала к стойке бара и элегантно присела к нам спиной на высокий вертящийся стул.
— И все-таки это женщина, — выдохнула я, потому что не смогла уловить в ее облике ни единого намека на мужскую сущность.
— Так пошли, проверим! — с ходу завелась авантюристка Элка.
— Как ты себе это представляешь?
— По меньшей мере, есть два способа. Снять парик или пощупать... Ну, вы меня понимаете...
— Кошмар! — округлила глаза Симочка.
— Вынужденная необходимость, — отрезала Элка. — Идем!
Я даже и глазом не успела моргнуть, как она схватила меня за руку и устремилась к стойке. А там, ни секунды не раздумывая, произнесла: “Вот так!” и дернула красавицу за рыжую прядь. Парик немедленно сполз набок.
— Мужик! — констатировала подруга. И быстро скомандовав: “Отползаем!”, в мгновение ока растворилась в толпе.
А я осталась стоять. С открытым ртом и круглыми от удивления глазами. Масштабность дальнейших событий я смогла оценить лишь спустя некоторое время. Бывшая дама, развернувшись ко мне всем корпусом, сначала задохнулась от негодования, а потом издала такой вопль, что висящие над стойкой бара бокалы жалобно задребезжали.
И началось! Она кричала об оскорблении чести и достоинства, о том, что подобного хамства не позволяли себе даже закоренелые феминистки, а тут какая-то ничтожная дрянь, на которую даже смотреть противно... Что такие, как я, вообще не достойны называться женщинами. А потом, визжа и подпрыгивая на стуле, рассказала все, что думает о моем отвратительном рюкзаке и убогих джинсах, о безобразных хвостиках и макияже, которого нет! Вслед за ней принялись кричать и размахивать руками все остальные. Кто-то предлагал просто вышвырнуть меня из клуба, кто-то требовал вызвать милицию и упечь за решетку на пятнадцать суток, но все же абсолютное большинство склонялось к немедленному четвертованию, и мне подсказало шестое чувство, что в этой компании возможно все! Взбешенная Элка рвалась спасать меня, но была грубо отброшена назад. Симочка также пыталась помочь, но затянутые в шелка мускулистые тела “дам” волной оттеснили ее в угол. “Это конец!” — подумала я и на всякий случай зажмурилась.
— Пропустите, она со мной! — раздался вдруг знакомый голос, и все тут же замолчали.
Я открыла глаза и увидела перед собой лицо Дим Димыча.
— Уходим, быстро! — шепнул он, сгреб меня в охапку и потащил к выходу.
Мы выскочили из клуба и, пройдя скорым шагом метров двадцать, оказались на заснеженном пустыре.
— Вы с ума сошли! — воскликнул шеф. — Что это было?
— Да вы не понимаете! — закричала я. — Эта женщина, то есть мужчина, меня преследует! То есть не преследует, а пишет гадости в моем дневнике. То есть не в моем, а в своем!
— Вы несете какой-то бред, — поморщился Дим Димыч. — Не слишком ли много “то есть”?
— Но он был в моем кабинете!
— Ничего удивительного. Он, то есть она, искала меня. А вот что здесь делаете вы?
— А вы? Вы как здесь оказались? — спросила я и запнулась.
“Не может быть! Дим Димыч дружит с трансвеститами? А может быть, он сам...” Мое лицо мгновенно запылало, а глаза стали предательски бегать.
— Если бы вы, Александра, иногда интересовались работой, то наверняка знали бы о новой рекламной акции, которую наше агентство проводит для клуба. Они — наши клиенты.
И тут я не выдержала. То ли от стресса, то ли от вдруг нахлынувшей обиды села прямо в снег и разревелась. Громко и протяжно.
— Ну что вы, перестаньте, — растерялся шеф. — Не надо плакать, прошу вас...
От этого мне захотелось рыдать еще больше, что я и сделала.
— А ну, давайте-ка, поднимемся с земли, — сказал Дим Димыч и потянул меня за руки. — Мы же не хотим простудиться?
— Не хотим, — всхлипывая, подтвердила я.
— Вот и хорошо.
Из приоткрытого окна дома напротив донеслись звуки регтайма.
Мокрым от слез лицом я уткнулась в плечо шефа, а он вдруг принялся укачивать меня, как ребенка. В какой-то момент наши движения стали напоминать танец.
— Вы теперь меня уволите? — спросила я.
— Нет, повышу зарплату, — улыбнулся Дим Димыч. — Знаете, Саша, я?должен вам кое в чем признаться.
Я замерла. Шеф улыбнулся.
— Не сбивайтесь с ритма. Раз-два-три, раз-два-три...

Где вы, ангелы?
...Из приоткрытого окна дома напротив донеслись звуки регтайма.
Мокрым от слез лицом я уткнулась в плечо шефа, а он вдруг принялся укачивать меня, как ребенка. В какой-то момент наши движения стали напоминать танец.
— Вы теперь меня уволите? — спросила я.
— Нет, повышу зарплату, — улыбнулся Дим Димыч. — Знаете, Саша, я должен вам кое в чем признаться.
Я замерла. Шеф улыбнулся.
— Не сбивайтесь с ритма. Раз-два-три, раз-два-три...

Такое бывает: смотришь на давно знакомого человека и?вдруг ловишь себя на мысли: “А кто это?”?Каждая черточка на лице кажется новой, голос — совсем другим, улыбка... Куда подевался белокурый курносый купидон, смешащий всех нас неуклюжими попытками “добрать солидности” начальственными интонациями, суровым взглядом исподлобья и глубокомысленными паузами в монологах? Передо мной стоял взрослый, уверенный в себе мужчина, которому ничего не нужно было доказывать окружающим. Он был неподражаем в своей естественности, притягателен в собственной немногословности и чертовски загадочен в неоновом свете уличного фонаря. Пусть не кончается музыка! Пусть не закроют окно, льющее ее в небо! Как странно, я совсем не чувствую холода... Раз-два-три, раз-два-три...
Ну говори, говори же, не томи! Сейчас я приму любое твое признание, как должное. Ты писал этот дурацкий дневник? Я прощаю тебя! Мгновенно и безоговорочно! Чего же ты молчишь? Говори же!
— В чем? В чем вы мне хотели признаться? — не выдержала я.
Дим Димыч снова улыбнулся.
— Знаете, Саша, всего каких-то пять минут назад я собирался вас уволить. Вы хоть представляете себе, что натворили? Чтобы заполучить такого мегаклиента, как клуб “Три кита”, я полгода обхаживал Розалию. Думаете, это доставляло мне большое удовольствие?
— Какую Розалию? — не поняла я.
— Ту самую, с которой вы пытались стащить парик. Она — совладелица клуба. Этот контракт в нашей ситуации был шансом утвердиться в целом сегменте рынка. Проект мог обеспечить бюджет агентства на два года вперед. Вы даже вообразить себе не можете той конкуренции, которую мне пришлось выдержать!
Если бы меня сейчас вдруг ударили чем-нибудь тяжелым по голове, а потом бросили в лужу, то все равно эффект оказался бы менее неожиданным. Самонадеянная идиотка! О чем ты вообще думала? 
— Я... Я не знала. Я возмещу...
— Не говорите глупостей! — отрезал шеф. — Для этого вам придется работать сто лет бесплатно. Но у меня есть более рациональное предложение. Хотите сохранить за собой место? Так вот, даю вам ровно час на исправление ситуации.
— Но как? — растерялась я.
Дим Димыч развел руками.
— Не знаю! Проявите сообразительность.
Сказав это, он развернулся и пошел обратно в клуб.
И что теперь мне делать? Пойти и упасть в ноги этой Розалии? Смешно. Особенно после того, что пришлось услышать от нее в свой адрес. Но Дим Димыч! Холодный, прагматичный чурбан! Неужели он не почувствовал, не ощутил того, что произошло между нами? Мои полные негодования мысли прервал звонок мобильника.
— Ты где?! — закричала в трубку Элка. — С тобой все в порядке?
— Нет. Меня ударили по голове и бросили в лужу...
— Серьезно?
— Шучу. Все еще серьезнее. Шеф дал мне час на исправление ситуации. Я должна помириться с Розалией и вернуть нашему агентству контракт с “Тремя китами”. Пойду, упаду в ноги этому мужику в юбке и стану молить о прощении...
— Но это несправедливо! — взвизгнула Элка. — Ты же не виновата! Если уж кому и падать, то мне.
Она на секунду затихла, а потом, шумно выдохнув, скомандовала:
— Возвращайся! Я все устрою.
Ах, Элка... Даже страшно представить себе те аргументы, которыми она станет убеждать оскорбленного трансвестита в невинности своих намерений. “С такими друзьями враги не нужны”, — сказал бы дед, а бабуля непременно добавила бы: “В жизни есть три неизбежных разочарования: муж, подруга и зажигалка”. С каким удовольствием я сейчас оказалась бы на другом конце планеты, пусть даже в племени людоедов или среди пингвинов на льдине! Впрочем, первое мне наверняка обеспечено и здесь, в цивилизованном обществе.
Как же заставить себя вернуться? Перед глазами тут же возникла красочная картина: не успеваю открыть дверь, как оказываюсь окруженной плотным кольцом разъяренных “дам”. “Линчевать! Линчевать немедленно!” — кричит Розалия, и “дамы” кровожадно тянут ко мне свои идеально отточенные коготки.
Судорожно сжимая сумочку, я переступила порог клуба и, к своему удивлению, обнаружила совсем другую картину.
Они сидели у барной стойки и ворковали, как давние подружки. Элка подливала в бокал Розалии шампанское, а та жеманно поводила квадратным плечом, искоса поглядывая на пристроившегося неподалеку Дим Димыча. Вдруг кто-то толкнул меня в бок, и я уже приготовилась к бою, как услышала Симочкин шепот.
— Иди к ним, — подтолкнула меня подруга. — А я вас здесь страховать буду... на всякий случай.
Конспиративным жестом она вынула из кармана и показала мне газовый баллончик.
— Думаешь, все настолько критично? — улыбнулась я.
— Бдительность не бывает лишней, — серьезно ответила Симочка. — Ну, с Богом!
И я, холодея от предвкушения новых разборок, двинулась к стойке.
— Если честно, то здесь всего лишь две настоящие девушки, это мы с тобой, Розочка! — щебетала Элка.
Розалии явно льстило подобное откровение, ведь оно звучало, во-первых, из уст стопроцентной женщины, и во-вторых — несомненной красавицы. Заметив меня, подруга снисходительно улыбнулась и, указав на стул, покровительственно произнесла:
— Ну что ты там жмешься? Садись сюда, горе наше!
И, наклонившись, тихо добавила:
— Молчи, кивай и улыбайся!
Я улыбнулась. Глаза Розалии недобро блеснули, и Элка, уловив этот ядовитый блеск, тут же припала к ее большому уху:
— Ты только посмотри на это недоразумение с хвостиками! Разве можно обижаться на того, кто и так обижен жизнью?
“Вот стерва! — подумала я. — Как будто не она всего полчаса назад дергала трансвестита за рыжий локон и не кричала победно: “Мужик!”
— И потом, если бы ты знала, что этой несчастной пришлось пережить! — продолжила подруга и тут же принялась рассказывать Розалии историю таинственного незнакомца, терзающего меня своим жутким дневником.
При этом Элка периодически украшала свою речь красноречивыми эпитетами для наиболее убедительной характеристики моего портрета вроде “недотепа”, “тормоз” или “мышь серая”. Она так старалась вызвать ко мне сострадание Розалии, что в результате я на самом деле почувствовала себя микробом.
С каждым словом “дама” оттаивала, добрея на глазах, и минут через десять уже смотрела на меня с нескрываемой жалостью. А я вдруг почувствовала жуткую досаду. Осознавать собственное ничтожество даже ради такой святой цели, как спасение дорогостоящего контракта, было не просто неприятно, а отвратительно! Почему? И вот тут-то пришлось признать: именно присутствие шефа заставляло меня так остро и болезненно реагировать на каждое слово. Именно он не должен был слышать этих слов. Именно в его глазах мне хотелось выглядеть особенно привлекательной, уверенной, остроумной, красивой. Это что, любовь? Да брось ты и не говори ерунды! Тогда что же? Временное помутнение рассудка? Но тогда почему оно не проходит? А потому, что там, на пустыре, прижавшись к плечу Дим Димыча, я почувствовала нечто. Как будто над нами пролетели ангелы. А вслед за ними зазвучала флейта... так нежно и трепетно, что между звуками было слышно осторожное дыхание невидимого музыканта.
Нет, это смешно, глупо и наивно! Я никогда не отличалась излишней сентиментальностью. Более того, выслушивая подобные признания подруг, всегда испытывала неловкость.
А может быть, все дело в банальной благодарности? Дим Димыч, как средневековый рыцарь, вырвал меня из лап воинствующей инквизиции, пожертвовав своей репутацией и коммерческими интересами. А потом принялся успокаивать, когда я плакала, и танцевать... Да, пожалуй, танец и стал главным штрихом картины под названием: “Спасение заблудшей души”. И вот теперь, проанализировав это, я должна расставить все по своим местам. Итак, ничего не случилось.
Не случилось? Но в том то и дело, что анализ аккуратно разложенной по полочкам ситуации не давал ровным счетом никаких результатов. Ангелы и не собирались улетать! Каждый раз, когда я вспоминала нас, стоящих на заснеженном пустыре, они снова спускались на мои плечи. Кыш, глупые! Я не готова... Особенно теперь, когда вынуждена изображать пугало и глотать оскорбления двух философствующих девиц, одна из которых к тому же и не девица вовсе. Полный бред! Нет, я, конечно же, благодарна Элке за искусно разыгранный спектакль, но цена его оказывается слишком высокой...
— В общем, таинственный незнакомец ее ненавидит, презирает и хочет уничтожить! — трагически закончила свою речь подруга, и Розалия едва не прослезилась от сострадания.
Вот уже и Дим Димыч заразился этим скорбным взглядом Ослика Иа. Смотрит на меня, и я читаю в глазах: “Жалкое зрелище... Душераздирающее зрелище...” Все! Хватит! Надоело! Время менять амплуа!
— А, по-моему, он просто в меня влюбился! — сказала я и царственно выпрямилась. — По самые уши, как мальчишка!
Столь резкая смена декораций заставила Розалию встрепенуться. Она презрительно хмыкнула, Элка скорчила устрашающую гримасу, мол, не лезь, все испортишь! А Дим Димыч... Он покраснел... Да, он покраснел! Засуетился, долил себе в рюмку коньяк и выпил его залпом. Так, так, так... это уже интересно... Продолжим!
— А еще я думаю, что он — инфантильный и закомплексованный неврастеник!
Я покосилась на шефа. Тот изобразил полное безразличие.
— Или садист-извращенец!
Дим Димыч улыбнулся уголком рта и заерзал на стуле.
— А что? — засмеялась Розалия. — Очень похоже на мужчин! Кого любим — того и мучим!
— Вам виднее, — сказала я прежде, чем успела подумать.
Элка выразительно постучала себя кулаком по лбу и, повернувшись к Розалии, проворковала:
— Она имела в виду, что ты, Розочка, обладаешь гораздо большим опытом общения с поклонниками, чем мы с Сашей вместе взятые!
Лесть мгновенно подействовала, разлилась целебным бальзамом по жилам рыжей фурии.
— И что? Вы пытались его искать? — оживилась она, наслаждаясь ролью главного слушателя и эксперта в одном лице.
— А как же! Почти всех проверили! — подобострастно заверила Элка. — Исключая пенсионеров и несовершеннолетних.
— Вот, что я вам скажу, милочка, — наклонилась ко?мне Розалия. — Этот тип скрывается среди ваших коллег. А еще он из тех, на кого не может пасть и тень подозрения. Подумайте над этим! — Она вдруг развернулась к шефу и довольно фамильярно воскликнула:
— А что это наш Димочка молчит? О... и покраснел-то как! Вот вам и ответ! Ну-ка, признавайтесь, шалунишка, ваших ручек дело?
Дим Димыч изобразил крайнюю степень удивления, затем театрально склонил голову и патетически произнес:
— Каюсь! Моих! Да, это я прихожу по ночам в офис и делаю зловещие записи в дневнике! А потом забираюсь в квартиры престарелых теток и краду у них панталоны! И еще имею порочную привычку швырять с балкона сырые яйца в невинных прохожих! Все! Казните меня!
— Паяц! — ласково погладила его по щеке Розалия.
А я смотрела на шефа и улыбалась. “Нет, дорогой, что бы ты теперь ни говорил и какие бы сцены ни разыгрывал, тебе не замести следов. Это ты! Ты — автор злополучного дневника! Ведь я видела растерянность и замешательство в твоем взгляде. Я успела заметить все!”
— Можно я брошу пост? — раздался вдруг радостно возбужденный голос Симочки. — Держи!
Она подбежала и сунула мне в руку газовый баллончик.
— Подожди, мы скоро тоже будем уходить.
— Не могу, — шепнула подруга. — Меня провожает мужчина!
— Где ты здесь мужчин нашла? — на секунду забывшись и выйдя из роли, фыркнула Элка. — Здесь же одни...
Она запнулась и, мгновенно перестроившись, елейно пропела:
— Дамы... одни дамы!
Симочка отмахнулась.
— Он — бармен. Такой хорошенький!
— Вот это и пугает, — тихо произнесла я, но подруга уже успела упорхнуть.
Итак, индульгенция была получена, и глубоко за?полночь наша компания выбралась из клуба. Элка и Розалия, обнявшись, шли чуть впереди и беспричинно хохотали. Мы же, немного отстав, шагали молча, аккуратно переступая через лужи. Дим Димыч улыбался, а я думала: “Нет, теперь тебе не отмолчаться. Давай-ка, рассказывай, зачем ты все это затеял? В чем смысл игры? И как долго она продолжалась бы, не сумей я ее рассекретить?”
Но шеф задумчиво молчал. Что ж, придется ему помочь. 
— Вы ничего не хотите мне сказать? — улыбнулась я.   
— Конечно, хочу, — отвлекся от своих мыслей Дим Димыч. — Очень хочу!
Ангелы затрепетали. Они спустились так низко, что я снова услышала шорох крыльев и ту же флейту, мягкую, с осторожным придыханием невидимого музыканта...
— Это был гениальный план! — воскликнул Дим Димыч. — Теперь благодаря вам мы с Розалией не просто партнеры, а, можно сказать, друзья. Все прошло как по маслу! Но когда вы с подругой успели?!
— Что? — не поняла я.
— Придумать эту идиотскую историю с дневником?!
Сказал и тут же спохватился.
— Извините, я неправильно выразился... Она идиотская для мужчины. Но для нашей рыжей красавицы оказалась просто идеальной! Спасибо вам, Саша.
Флейта издала протяжный звук и смолкла. Эй, где вы, ангелы? Оставшееся от них маленькое, видимо, выпавшее из крыла перышко подхватил ветер и понес куда-то в ночь.

Цианистого калия не желаете?
Я влюбилась. Определенно влюбилась. Кто-то в таком случае начинает писать стихи, вдохновенно рифмуя “счастье” и “ненастье”, где первое одерживает безоговорочную победу над вторым. Кто-то поет, громко и упоительно, и даже если фальшивит, то делает это чрезвычайно мило. А кто-то открывает в себе целый реестр талантов и тут же бросается осчастливливать мир.
У меня же это возвышенное, воспетое в веках чувство проявилось самым неожиданным образом. Я впала в глубочайшую депрессию. Ходила по офису с отрешенно-трагическим лицом, забывала здороваться, а на вопрос: “Что с тобой?” отвечала, рассеянно глядя на часы: “Полдвенадцатого...” В общем, вела себя совершенно глупо и нелогично. Пиком же идиотизма стала моя реакция на голос шефа. Заслышав его где-нибудь в конце коридора, я бросалась в первый попавшийся кабинет, пугая странно-возбужденным видом сотрудников, или стремглав неслась к себе, а там, закрывшись на ключ, шептала: “Только бы он не вызвал меня! Только бы не вызвал!”
Я не могла объяснить, почему именно боялась предстоящей встречи, но знала наверняка: оказавшись рядом с шефом, обязательно выдам себя. Глазами, судорожной улыбкой, оскудевшим в момент словарным запасом... да бог еще знает чем!
Однако Дим Димыч и не собирался меня вызывать. Дни сменяли друг друга, а он, казалось, вообще не замечал моего присутствия.
Когда же мы все-таки пересекались, шеф смотрел даже не мимо, а сквозь. От этого становилось совсем плохо, к горлу подступал противный комок, и глаза застилала пелена. Никогда в жизни я не испытывала подобного!
Домашним признаться во всем я постеснялась, но они и не нуждались в?признаниях. Решив, что причина моего ужасного состояния связана с автором дневника, дружно обсуждали планы его поимки и акта возмездия. Самые изощренные картинки рисовала бабулина неутомимая фантазия. Последняя выглядела так: я — невероятно красивая и величественно гордая?— шествую по тротуару, он — поверженный и абсолютно несчастный?— ползет за мной на коленях, прямо по грязи и лужам. Простирает?ко мне дрожащие руки и жалобно,?со?слезами на глазах вопрошает: “Ты?простишь меня, Саша?! Умоляю, прости!” Замечательная картинка! Правда, если не учитывать мелочи, а именно: что же такого нужно было изобрести, чтобы побудить нормального человека к подобным действиям? Но, признаюсь, когда на месте незнакомца я представляла Дим Димыча, то чувствовала некоторое облегчение. Так люблю я его или ненавижу? Господи, как это тяжело!

— Увольняюсь! — сходу сообщила я, рухнув в кресло за столик нашего любимого кафе. — Может быть, тогда все встанет на свои места?!
Подруги переглянулись.
— Не встанет, — компетентно заверила Элка.
— Это же прекрасно! — удивилась Симочка. — Когда я была влюблена...
— Знаю, птицы пели, играла свирель, все было розовым или голубым... Ничего подобного. Сплошной кошмар! Когда мне раньше жаловались на депрессию, я не понимала, как это...
— А как это? — с интересом спросила Элка.
Конечно, такой девушке, как она, никогда не испытать подобного чувства. Я вздохнула.
— Неприятно. Это когда просыпаешься и думаешь: “Господи, еще один день нужно прожить и не умереть!” Такое ощущение, что надо мной проводят эксперимент. Скажите честно, мне кажется или я действительно идеальная модель неудачницы?
— Еще чего-нибудь заказывать будете? — поинтересовалась официантка — высокая, нескладная девица в желтом переднике.
— Будем! — откликнулась Элка. — Нам с Симочкой еще кофе. А ей мыло и веревку.
Девушка вскинула нарисованные дуги бровей и, решив, что ослышалась, уточнила:
— Мыло и что?
— Тоже кофе, — кивнула я. — И покрепче. Это был юмор. Это смешно. По крайней мере, моей подруге так кажется.
Официантка изобразила улыбку и молча удалилась. Девчонки уставились на меня сочувственно.
— Не смотрите так. Я сама терпеть не могу нытиков. Но, верите, иногда как нахлынет волна, так становится себя жалко, что сажусь и плачу. Я плачу, представляете?! А то вдруг просыпаюсь среди ночи и понимаю, что просто не хочу жить... Как думаете, в аптеках продают цианистый калий?
— Всем подряд нет, — серьезно ответила Элка. — Только по рецептам.
— Саша, немедленно прекрати! — возмутилась Симочка. — И никогда больше не говори об этом!
— А думать можно?
— Тем более нельзя! Мысль материальна. Вдруг действительно возьмешь и прыгнешь с балкона. Суицидальные наклонности — страшная штука. А главное — необратимая!
Я на секунду задумалась.
— С балкона... А что, это было бы интересно...
— Фу, гадость, какая! — поморщилась Элка. — Будешь лежать, раскинувшись, как попало, вся поцарапанная, грязная...
— Знаю! — встрепенулась Симочка.?— Я знаю, кто тебе поможет! Год назад он меня из такой ямы вытащил!
— Кто?
— Психиатр! Даже, скорее, психоаналитик! Макар Иванович Болт!
— Чего?! — прыснула Элка и захохотала.
— Чудный человек! Золото! Оптимизмом просто пронизан с ног до головы!
— Болт?! — не унималась подруга.?— С такой фамилией и быть оптимистом?! Наверное, действительно хороший психиатр. Болт! Ну надо же, Болт!
— Перестань повторять, как попугай, — нахмурилась Симочка. — Ну Болт. У меня, например, есть подруга по фамилии Гайка, и что?
— А ты их знакомить не пробовала,?— невинно поинтересовалась Элка.
— Прекрати! Фамилия ведь совсем не главное. Важно, что он первоклассный специалист! Правда, не совсем обычный...
— Еще бы. Болт! — скорчила гримасу подруга.
Симочка окинула ее внимательным взглядом.
— Элке тоже подлечиться не помешало бы... Ладно, для нее у меня есть старый клоун по фамилии Вантус.

Психиатр был рыжим. То есть абсолютно рыжим. Рыжие завитушки нечесаных волос, густые рыжие брови, рыжие ресницы и даже глаза. Большие рыжие пятна веснушек густо усеивали все его лицо. Но самыми пугающими были огромные мускулистые ручищи с закатанными до локтей рукавами халата. Рыжий мех, иначе это назвать было нельзя, покрывал их и светился самоварным золотом в лучах проникающего сквозь жалюзи солнца. Психиатр сосредоточенно ковырялся в носу, и я, удивленно переступив порог, на всякий случай выглянула за дверь. Табличка подтверждала: да, это действительно был Макар Иванович Болт.
— Здравствуйте, — вежливо произнесла я. — Меня зовут Саша. Вас порекомендовала мне подруга Сима...
— Сима, Сима, Серафима... — задумчиво проговорил он, посмотрев куда-то в угол. — Да, она звонила...
Макар Иванович глубоко вздохнул, перевел на меня свой рыжий взгляд и указал страшной рукой на стул.
— Садитесь! Да, Серафима мне звонила. Звонила...
И вдруг он совершенно неожиданно впился обеими руками в свою огненную гриву.
— Голова болит? — сочувственно улыбнулась я.
— Что? А, нет...
Макар Иванович оправил халат и прищурился.
— Итак, голуба, что привело вас ко мне?
Но только я раскрыла рот, как психиатр шумно выдохнул, откинулся на спинку кресла и махнул рукой.
— А, все равно!
Произнеся это, он уставился в потолок и замер. Таким образом мы просидели минуты три. Я — в состоянии полной растерянности, он — в печальной, почти поэтической задумчивости. Затем так же резко и неожиданно пришел в себя и заговорил. Только как-то тихо и медленно, словно был в кабинете один и просто размышлял вслух.
— Жизнь — бесцветная лента ненужных событий, разочарований, страданий... Смысл безнадежно теряется в суете, а самое главное — то, ради чего должен бы жить, уходит... Вместе со временем... Как песок сквозь пальцы... Как вода сквозь сито... Да? И ведь ничего, ровным счетом ничего невозможно изменить. Сидишь вечером у окна, смотришь вниз на мигающую огнями дорогу и думаешь: все мимо... мимо... Да?
— Не знаю, — тихо ответила я.
— А она просто берет и уходит! — вдруг выкрикнул психиатр, подскочив с места. — Но почему?! А потому, говорит она, что ты — неудачник! Ты?— никто, заявляет она и смеется!
— Кто? Жизнь?
— Жена! — взревел Болт, упал обратно в кресло и обмяк.
Затем принялся барабанить ладонями по столу. Пальцы его были грубыми, толстыми и напоминали ножки табурета, наскоро сколоченного пьяным столяром.
— Ну а вас, голуба, тоже бросили?
Я набрала в легкие воздуха и, решив, что пришло время рассказать свою историю, начала:
— Он просто меня не замечает. А все началось...
— Ве-ли-ко-леп-но! — бесцеремонно оборвав меня, отчеканил Макар Иванович. — Это так на них похоже! Сначала нас не замечают, а потом берут и уходят! Да! Она исчезла почти мгновенно! Испарилась!
— Жена? — осторожно уточнила я.
— Да бог с вами! Жена мне месяц кровь пила, прежде чем уйти! Ободрала до нитки, машину отсудила, полквартиры, практически все имущество! Как же, у нее ведь дети! Как будто это не мои дети! А эта дрянь просто взяла и испарилась! Только потом узнал, что она нашла себе старого, лысого, но богатого вдовца! А ведь говорила, что любит, понимаете?!
Глаза психиатра заблестели недобрыми оранжевыми огоньками.
— Ты, говорит, только разведись! Ну и где она теперь, я вас спрашиваю? На Канарах?!
Я пожала плечами. Макар Иванович опять глубоко вздохнул и потянулся к графину, и неуклюже опрокинув его, пролил воду мимо стакана.
— Черт! Все наперекосяк! Все! Соседи, например! У вас есть соседи?
— Есть, — с готовностью ответила я, решив, что самое время уходить. — Вы знаете, я, пожалуй...
— Я знаю! — зловеще прошипел Болт. — Соседи вредят умышленно! Они заливают меня раз в неделю! Регулярно! Весь ремонт коту под хвост!
Голос психиатра дрогнул, Макар Иванович приблизился к моему лицу и заговорил шепотом.
— Я думаю, вы меня понимаете. Вы ведь знаете, как это вдруг осознать, что ты — неудачник! Это когда тебе всего сорок три, а у тебя уже простатит! Правда, забавно?
Спросил и вдруг захохотал высоким мелким смехом.
— Не знаю, — ответила я. — У меня нет простатита. 
— А у меня есть! — воскликнул психиатр, хлопнув табуретными ладонями по столу. — Она потому и ушла! Точно! Точно-точно, уверяю вас! Бедный, бесперспективный, рыжий импотент! Вам бы это понравилось? Нет, ответьте, понравилось бы?
“Это просто бред какой-то!” — подумала я, а вслух сказала:
— Знаете что, Макар Иванович, Сима говорила мне, что вы не только прекрасный доктор, но и невероятный оптимист! Вот насчет слова “невероятный” она оказалась права!
— Я знаю, знаю, знаю, — забормотал психиатр. — Как глупо, глупо, глупо все. Да, Болт, ты допрыгался и тебе пора сходить с дистанции. Нет, я понимаю, это удел слабых личностей. Ну что ж, я расписываюсь в своей слабости! Расписываюсь в собственном бессилии, ведь я — ничто! Зеро! Ноль! Пустота! Дырка!
Он снова засмеялся и откинулся в кресле.
— Знаете, я сначала собирался прыгнуть с моста. Но потом представил все это... Мерзость!
— Да вы что?! — разозлилась я и на всякий случай напомнила: — Вы — психиатр!
— Именно, — грустно согласился Болт. — Именно, голуба моя. Я знаю жизнь во всех ее ипостасях. Я видел такое, от чего нормальный человек должен был бы давно наложить на себя руки! Вы знаете статистику самоубийств среди психиатров?
— Не знаю. И знать не хочу! И потом, у вас ведь дети, сами говорили!
— Ай, бросьте вы! — отмахнулся Макар Иванович. — Дети... Дети меня ненавидят!
— За что?
— За что?! А сами вы не понимаете? Они ведь рыжие! Два мальчика —и оба рыжие! Им в школе проходу не дают! Ладно, дела прошлые...
И тут он притих, выдвинул ящик стола и осторожно вынул из него блестящий никелем медицинский лоток с прозрачными кристалликами. Я с удивлением уставилась на порошок.
— Вот.
— Что это?
— Главный алкалоид семян чилибухи. Стрихнин. У друга-провизора стащил. Это самый лучший и самый надежный способ, уверяю вас!
— Вы что, с ума сошли?! — вскипела я. — Вы издеваетесь надо мной, да? Если это розыгрыш, то очень глупый!
— Нет, — шепнул психиатр, усмехнувшись краешком губ, — все очень серьезно, голуба моя... Очень...
Я внимательно посмотрела ему в глаза. Нет, он не шутил. Взгляд его был серьезным, немного грустным, но исполненным решимости.
— Вы что, собираетесь травиться в моем присутствии?!
Макар Иванович немного подумал и покачал головой.
— Да, вы правы. Действительно, зачем вам, молодой и красивой, все эти неприятности? Милиция, освидетельствование трупа... Идите. Идите домой. До свидания!
“Вот уж влипла так влипла... Не хватало мне в жизни неприятностей...”
— Да никуда я не пойду! Уйти, зная, что вы наложите на себя руки?! Странный вы доктор!
Так, главное — успокоиться. Дождаться, когда он на секунду отвернется, и... Я медленно придвинулась к столу и уже протянула руку, чтобы взять это опасное зелье, как психиатр резво схватил лоток и засунул его обратно в ящик. Затем посмотрел на меня с интересом и покачал головой.
— Глупая вы девица, голуба моя. Неужели вы и впрямь думаете, что так можно остановить суицид?!
Я нахмурилась. Злость буквально закипела в моих жилах.
— Вы не можете вот так просто взять и покончить с собой!
— Да? И что мне помешает?
— Вы же разумный человек!
— Это не аргумент.
— Но ведь вы совсем еще молодой! — не сдавалась я, почувствовав прилив вдохновения.
Психиатр поморщился.
— Вы красивый, наконец, и должны нравиться женщинам! В профиль вы похожи на Македонского!
— Ай, не смешите меня! — с досадой отмахнулся Болт. — Все ваши аргументы напоминают лепет младенца в песочнице!
Я растерянно обвела взглядом кабинет, вздохнула и тихо спросила:
— Вы что, совсем не любите жизнь?
Макар Иванович покачал головой и стал еще более серьезным.
— А за что мне любить ее?
И тут меня понесло.
— Господи, да в жизни столько всего! Нельзя же вот так просто взять и уйти! Ну, во-первых, это грех. А во-вторых, многим вообще не удается родиться. Вы знаете, сколько на земле за одну секунду происходит абортов?! Может быть, я сейчас скажу банальность, но в этой жизни стоит ценить каждый миг. Посмотрите хотя бы в окно! Там же солнце! Ну чего вы молчите? Имейте в виду, я с места не сдвинусь, пока вы мне не пообещаете, что оставите эти ваши идеи. И надо же было такое придумать! Ну, обещаете?
Психиатр немного помолчал. Затем вздохнул и улыбнулся.
— Хорошо. Обещаю.
— Честно?
— Абсолютно.
— Тогда знаете что, — я протянула руку. — Отдайте мне порошок.
— Зачем?
— Дайте!
Макар Иванович задумчиво выдвинул ящик и осторожно выставил лоток на стол. Я решительно взяла его двумя руками и подошла к умывальнику. Быстро открыла воду и мощной струей смыла кристаллики в раковину.
— Все! Теперь я могу уйти?
Психиатр пожал плечами.
— Нет, так не пойдет. Вы должны сказать, что все будет хорошо.
— Все будет хорошо, — послушно повторил Макар Иванович.
— Вот и замечательно!
Выскочив на улицу, я улыбнулась,?набрала полную грудь свежего апрельского воздуха и, рванув с места, побежала по аллее через парк. “Надо же! Мне удалось спасти человека! Какое странное ощущение...”
Тогда я еще не знала, что как только за мною закрылась дверь кабинета, Макар Иванович Болт снял трубку, набрал номер и торжественно произнес:
— Все в порядке. Будет жить!

Я перешла на шаг. Мысли чудесным образом упорядочились, и стало удивительно легко дышать. Можно было прямо сейчас идти к шефу. Именно теперь я смогу объясниться с кем угодно, даже с ним!
У дома напротив мелькнула знакомая фигура. Вынырнула из подворотни и спряталась за углом. Это же?курьер Саша. А может, просто показалось? Я прошла еще метров двадцать и резко обернулась. Следовавший за мной курьер метнулся к?киоску и сделал вид, что рассматривает газеты. Интересно... Он что, следит за мной?

Шутки в сторону!
Итак, выскочив из кабинета психиатра, я почувствовала, что мысли мои чудесным образом упорядочились и стало удивительно легко дышать. Можно было прямо сейчас идти к шефу. Именно теперь я смогу объясниться с кем угодно, даже с ним!
У дома напротив мелькнула знакомая фигура. Вынырнула из подворотни и спряталась за углом. Это был курьер Саша. А может, просто показалось? Я прошла еще метров двадцать и резко обернулась. Следовавший за мной курьер метнулся к киоску и сделал вид, что рассматривает газеты. Интересно... Он что, следит за мной? Сейчас проверим! Ни секунды не раздумывая, я направилась прямо к нему.
Успела заметить, как Саша медленно повернул в мою сторону свое узкое лицо, удивленно приподнял брови, и в этот самый момент передо мной на “зебру” перехода вырулил невесть откуда взявшийся автобус. Слегка притормозил и поехал дальше. На вновь открывшейся картинке с киоском, пестреющим журналами, все оставалось как прежде: люди, казалось, даже не успели сойти со своих мест. Но вот курьера там не было. Не наблюдалось его и в остальном обозримом пространстве улицы.

— Да говорю тебе, его зовут Саша! Худой, высокий, а фамилии не знаю, — в пятый раз повторила я, теряя терпение.
— Нет, ты, конечно, можешь сходить в кадры, — надула свои фигурные губки секретарша Леночка, — но я хорошо помню: сначала у нас был Михаил — толстый, неуклюжий такой, выпить любил. За это и уволили. Потом живчик, как его? Витек! Маленький, белобрысый, все время анекдоты несмешные рассказывал. Про тещу, которую в конце обязательно убивают. А сейчас — Олег. Ну ты его видела, рыхлый, ленивый и лысый. Так что никакого Саши у нас сроду не было!
— По-твоему, он мне приснился?
Леночка пожала плечами и философски изрекла:
— Не исключаю такой возможности. Ты в последнее время очень странная.
Я развернулась и молча двинулась в свой кабинет. Дневник, в который уже давно не доводилось заглядывать, по-прежнему лежал на краю стола. Раскрыв его, скорее машинально, чем из любопытства, я сразу же наткнулась на свежую запись:
“Ну, как прошел сеанс у психиатра? С нервишками-то у нас совсем плохо, да?”
Неужели курьер? Но это не мог быть он! Во-первых, кто бы впустил его в наш “муравейник” без пропуска. А во-вторых, он элементарно не успел бы приехать раньше меня, сделать запись и остаться при этом незамеченным. Тогда кто же?
— Здравствуйте, Саша.
Я подняла голову. Стоявший перед моим столом Дим Димыч улыбнулся.
— Как вы себя чувствуете?
— Нормально, — тихо ответила я. — И с нервами у меня все в порядке.
— Рад за вас, — засмеялся шеф. — Но меня интересовало, не простыли ли вы тогда, на снегу?
Я отрицательно качнула головой и вдруг почувствовала, как предательское волнение снова подступило к горлу.
— Я планирую одну командировку... дня на три. И мне нужен помощник, — продолжая улыбаться, сказал Дим Димыч.
В кабинете повисло молчание. “Он приглашает меня или просто хочет посоветоваться, кого взять?” — соображала я, глупо хлопая ресницами.
— Так как вы на это смотрите? — устав ждать, спросил шеф.
— Вы приглашаете меня? — осторожно уточнила я.
— Ну да? А вы против?
— Нет.
“Черт! Слишком быстро ответила! Намного быстрее, чем надо бы...”
— Тогда предлагаю обсудить это завтра. Часиков в шесть.
— Утра? — стараясь выглядеть по-деловому серьезной, спросила я.
Шеф снова засмеялся.
— Вечера. Я же не садист. Сходим куда-нибудь, выпьем кофе и поговорим заодно. Идет?
“Не идет, а летит! Парит, ликует, бьется и готово выскочить из груди!” Весь оставшийся день я порхала бабочкой из кабинета в кабинет просто потому, что не могла усидеть на месте. Мне предстоит свидание. Именно свидание! Никогда еще Дим Димыч не смотрел на меня ТАКИМИ глазами. Никогда не говорил ТАКИМ голосом. И никогда ТАК не улыбался. Скорее бы увидеть девчонок, иначе я лопну от желания выплеснуть на кого-нибудь бурлящий поток едва контролируемых эмоций.

— Созрел-таки! — воскликнула Элка и тут же спохватилась. — А вдруг он и есть автор дневника и теперь просто решил объясниться, закончить дурацкую игру?
— Нет, это свидание! — упрямо повторила я. — Дневник здесь совсем ни при чем.
Дверь кафе распахнулась, и на пороге выросла Симочка. Она помахала нам рукой, стремительным шагом разрезала зал, рухнула в кресло и трагически произнесла:
— Катастрофа! Алька не может, гостей отменить нельзя, Максимилиан все перепишет Аристотелю, и Вадюсик пропал! Катастрофа!
Мы уставились на подругу, не зная, что и ответить. Первой нашлась Элка.
— Безобразие! — подтвердила она, не скрывая иронии. — Просто возмутительно! Только поясни самую малость: кто все эти люди?
Симочка перевела дыхание и поведала нам всю историю с самого начала.
Ее старинный студенческий друг Вадюсик попал в сложную ситуацию. Его восьмидесятилетний дед Максимилиан — апологет института брака (в этом месте Элка попросила “не выражаться”) решил написать завещание, по которому вознамеривался передать наследнику ни много ни мало — пятикомнатную квартиру в центре города, старинную библиотеку и коллекцию художественных раритетов, ценность которой исчислялась суммой с запредельным количеством?нулей. Счастливым избранником судьбы и деда должен был стать Вадюсик — его единственный внук. Но! Изобретательный и привередливый народ эти старики! Взяли моду непременно выдвигать условия. Дед Максимилиан захотел видеть Вадюсика женатым. А иначе — прощай элитное жилье и все прочие блага. Ошарашенный новостью внук с перепугу наврал о существовании невесты, чем тут же заслужил благосклонность родственника, возжелавшего немедленно лицезреть девицу.
— Он хороший и заслуживает наследства, — энергично настаивала Симочка. — А иначе старик все перепишет племяннику Аристотелю!
— Ну и имена у людей, — посочувствовала Элка.
— Это не имя, а прозвище. Вадюсик говорит, что племянник — редкий интеллектуал, и дед Максимилиан от него без ума. Но внук все-таки ближе... Его надо спасти!
Мать Тереза в Симочке была неистребима. Но не это меня настораживало. Нехорошие предчувствия оправдались почти сразу. Подруга подняла к небу свои ясные очи и пролепетала:
— Алька — наша общая знакомая — отказалась, вдруг взяла и уехала со своим любовником в Крым. А родственники Вадюси собираются на смотрины завтра в три.
Она немного помолчала и закончила с печальным вздохом:
— Нужна девушка.
— А почему ты сама не пойдешь? — поинтересовалась я.
— Не могу. Старик хорошо знаком с моей матерью и знает обо всех моих “любовях”. Я ему попросту не подойду.
— Ой, как интересно! А я всю жизнь мечтала стать актрисой! — сообщила Элка и по-детски попросила: — Можно мне пойти?
Симочка подумала и покачала головой:
— Нет. Если ты пойдешь, то дед Вадюсю не только наследства лишит. Он вообще от него отречется.
— Здрасьте! — обиделась подруга.?— Это почему еще?!
— Не дуйся, пожалуйста, — погладила ее руку Симочка. — Ну признай, ты ведь можешь выкинуть такое, чего сама от себя не ожидаешь. И потом, девушка должна выглядеть скромной и порядочной...
— Если ты намекаешь на меня, — попробовала я предотвратить возможные посягательства, — то мой портрет вряд ли подходит. К тому же завтра у меня свидание.
— Когда?
— Какое это имеет значение? Ну в шесть.
— Так ты сто раз на него успеешь! — взмолилась Симочка.
— А потом? — не сдавалась я, — потом-то он как собирается выкручиваться?
— Это не важно! Главное, чтобы дед сгоряча не завещал все Аристотелю! Вдруг подпишет и отойдет в мир иной. Он старый, ему уже за восемьдесят...
— А Вадюсику твоему сколько? — насторожилась я.
— Тридцать пять! — оживилась Симочка. — Он очень талантливый художник, умный, добрый, внимательный!
— С таким-то богатством и на свободе, — фыркнула Элка, явно задетая недавней отставкой.
— В смысле?
— Не женат, говорю, почему?
— А...
Симочка помялась и начала со свойственной ей целомудренной деликатностью.
— Он... ну, в общем, есть одна деталь... У Вадюсика не совсем традиционные взгляды на... Ну, вы понимаете?
— Короче — голубой! — жестко внесла ясность Элка.
Я подняла на Симочку удивленные глаза.
— Да, — скорбно согласилась она и тут же вспыхнула. — Так что же теперь — ему нищим из-за этого остаться?!
— Ну вы даете! — желчно захохотала Элка. — То трансвеститы, то голубые! Где вы их только находите?
— Это жизнь, — вздохнула Симочка и уставилась на меня просительно.
Обижать подругу отказом не хотелось. Но еще больше не хотелось перед самым, можно сказать, эпохальным свиданием в своей жизни идти к чужим людям и ломать комедию, изображая влюбленную невесту.
— Хорошо, если бы ты была еще и беременна... — невинным голоском прервала мои мысли подруга.
Элка разразилась второй волной злорадного хохота.
— Нет уж, увольте! — отрезала я.
— Как хочешь, — быстро согласилась Симочка, отводя глаза в сторону.
Мы немного помолчали, и подруга снабдила меня лаконичными “вводными”:
— Встречаетесь вы полгода, познакомились на концерте симфонической музыки, слушали Баха, затем отдыхали вместе в Турции, Вадюсик нырял и доставал тебе со дна морского раковины, он хорошо плавает. Да, еще он пишет твой портрет маслом, скоро закончит. А еще вы вместе ходите на выставки и литературные вечера, оба любите Сашу Черного...
— Извращенцы, что ли? — хмыкнула Элка. — Какого еще Сашу?
Симочка посмотрела на нее внимательным взглядом и тихо пояснила:
— Саша Черный — это поэт.
Немного помолчала и добавила:
— Теперь ты понимаешь, почему не подходит твоя кандидатура?
— Да пожалуйста! — насупилась Элка. — Очень надо!
— А как выглядит этот Вадюсик? — забеспокоилась я. — Вдруг с кем-то перепутаю?
— Не перепутаешь, — заверила Симочка. — Там будут только он, его родители и дед Максимилиан. Хотя... вот фотография.
Она порылась в сумочке и достала фото ослепительного красавца-брюнета.
— И чем ему женщины не угодили? — риторически вопросила Элка, любопытно заглядывая в снимок через Симочкино плечо.
Задача оказалась не просто сложной, а трудновыполнимой. С одной стороны, в шесть часов — для шефа мне хотелось выглядеть если не секс-бомбой, то, по крайней мере, эротично, а с другой — в три я должна была предстать перед Вадюсиными родственниками скромной и почти целомудренной девушкой. Весь предшествующий день противоречия разрывали меня на части, пока, наконец, я не отрыла в своем гардеробе компромиссный вариант — серый элегантный костюм: выгодно подчеркивающий грудь пиджак и трепетно облегающая бедра юбка. Но ведь костюм же!
Итак, ровно в пятнадцать ноль-ноль я стояла у богатой кожаной двери, аккуратно вдавливая пальцем кнопку звонка.
— А вот и моя красавица! — раздался высокий мужской голос.
Дверь распахнулась. На пороге появился брюнет с фотографии.
— Здравствуйте. Саша, — тихо представилась я.
— Тсс! — прижал он палец к чувственным губам.
— Ну наконец-то! — послышался женский возглас.
Из-за спины Вадюсика выглянула кудрявая голова симпатичной маленькой женщины.
— Я — Генриетта Максимилиановна, мама Вадюси, — радостно сообщила голова. — Проходите же! К столу!
Дед Максимилиан оказался рослым, крепким и вполне бодрым для своих лет мужчиной с густой шевелюрой седых волос. Ну просто король Лир какой-то. Вопреки Симочкиным прогнозам об иных мирах он явно не помышлял. Старик восседал во главе стола на высоком кресле. При виде меня он царственно кивнул головой и указал нам с Вадюсиком на два стула напротив, символизирующих места жениха и невесты. Генриетта Максимилиановна села справа, Иннокентий Павлович — тщедушный папа Вадюсика — расположился слева, ближе к сыну. Рядом со стариком родители казались карликами. Да, парень явно пошел в деда...
Не успели мы наполнить бокалы, как вдруг с места в карьер начался допрос с пристрастием.
— Так как же вас величать? — поинтересовался дед.
— Можно Сашей, можно Алей, можно Александрой! — весело ответил за меня Вадюсик. — Правда, котик?
“Фу, пошлость какая! Ну ладно, котик так котик...”
— Конечно, зайчик, — сладко улыбнулась я.
— Так, когда свадьба, зверье мое? — хитро прищурился дед.
— Скоро, — пространно ответил внук.
— Конечно, скоро! — защебетала экзальтированная мамаша. — Деточка ведь ждать не будет!
Я вопросительно уставилась на Вадюсика, и он тут же крепко сжал под столом мое колено.
— Мальчика хотите или девочку? — уточнил дед Максимилиан.
— Двойню, — мрачно ответила я, чувствуя, как прилив злости пунцовой краской ударил в лицо.
— Не стоит стесняться, — засмеялась мама. — Это же замечательно!
“Симочке конец!” — подумала я, а вслух произнесла:
— Что вы, какие стеснения?! Я бы рада и тройню родить!
Вадюсик попытался вновь прикоснуться к моей ноге, но тут же получил по рукам.
— Вадюсик научит их нырять, рисовать, Баха любить, опять же, — принялась я перечислять полученные “вводные”. — Будем читать детишкам на ночь Сашу Черного...
Я сделала глубокий вдох и с чувством процитировала: 
“Итак — начинается утро.
Чужой, как река Брахмапутра,
в двенадцать влетает знакомый:
“Вы дома?”
К несчастью, я дома.
В кармане послав ему фигу,
бросаю немецкую книгу
и слушаю,?вял и суров,
набор из ненужных мне слов!”
— Она у нас такая шутница! — нервно вклинился “жених”.
Дед Максимилиан не сводил с меня пытливых глаз.
“Изучает. Похоже, не очень верит в мою искренность. И правильно делает. Полный бред вся эта затея! А все-таки какие колючие у него глаза! Кажется, вот-вот и прожгут дырку...”
К счастью, в этот момент зазвонил телефон, и старик, отъехав в угол вместе с креслом, которое оказалось на колесиках, снял трубку. Генриетта Максимилиановна тут же припала к моему уху.
— Аристотель звонит! — жарко зашептала она. — Наверное, сейчас придет!
И действительно, дед начал настойчиво приглашать кого-то зайти на минутку в гости.
— Умоляю, — сдавленно продолжила мамаша, — постарайтесь понравиться Аристотелю! Как он скажет, так дед и сделает. Полностью под его властью! Это же надо так ухитриться подчинить себе старика?!
— Я прошу вас, — жалобно зашептал в другое ухо Вадюсик. — Никто не знает о нашей афере. Не переигрывайте, пожалуйста!
— Сейчас у нас будет гость! — торжественно объявил дед Максимилиан, подкатив обратно к столу.
“Господи, скорее бы закончился этот театр абсурда!”
Неожиданно на помощь пришел папа “жениха”. Хватив под шумок лишнего, он начал весело рассказывать о свойствах карбида кальция, из чего я сделала вывод, что Иннокентий Павлович был химиком.
— Зароешь карбид незаметно, поднесешь спичку, и... кажется, что снег горит сам по себе. Вот фокус, да? А это ацетилен! Реакция карбида со снегом, понимаете? — восторженно заключил пьянеющий на глазах родитель.
Наконец раздался звонок в дверь. Генриетта Максимилиановна по-девичьи выпорхнула из-за стола и потрусила к выходу.
“Ну, слава Богу! Сейчас очарую этого злополучного Аристотеля — и?все!” — подумала я. 
— А вот и мой мальчик пришел! — радостным тоном провозгласил старик.
Я повернула голову... На пороге стоял Дим Димыч.

Нет! Нет! И еще раз... Да!
...Наконец раздался звонок в дверь. Генриетта Максимилиановна по-девичьи выпорхнула из-за стола и потрусила к выходу.
“Ну слава Богу! Сейчас очарую этого злополучного Аристотеля — и все!”
— А вот и мой мальчик пришел! — радостно провозгласил старик.
Я повернула голову. На пороге стоял Дим Димыч.
— Знакомьтесь, Саша, это мой племянник Дима! — с просветленным лицом сказал дед Максимилиан. — Но мы привыкли называть его Аристотелем. И знаете почему?
Явление шефа было настолько неожиданным, что язык мгновенно онемел и категорически отказывался подчиняться разуму. Да и разум был хорош. Выдавал единственное босяцкое слово: “Влипла!”
— Ну, как думаете, почему? — напомнил о своем вопросе дед Максимилиан.
— Наверное, потому что умный? — подавляя нахлынувшее волнение, предположила я.
— И проницательный! — хитро прищурился старик.
— Да, видимо, не очень... — тихо сказал Дим Димыч и посмотрел на меня внимательным и неприлично долгим для подобной ситуации взглядом.
— Димочка, к столу! К столу! — с неискренней радостью защебетала Генриетта Максимилиановна.
Старик подвинулся вместе с креслом и усадил любимого племянника рядом. Так мы оказались прямо друг напротив друга.
— А у Сашеньки скоро будет двойня, — сходу сообщила неутомимая мамаша.
— Как интересно...— улыбнулся Дим Димыч, поковыряв вилкой в салате. — И как давно вы знакомы?
— Полгода! — выпалил “жених” хорошо заученную легенду.
Дед Максимилиан с интересом взглянул на своего любимца и пояснил:
— Вместе слушали Баха на симфоническом концерте... А Бах — он, знаешь, мужчина серьезный...
И тут Вадюсик, уловив насмешливые нотки в голосе деда, решил наглядно продемонстрировать всю серьезность своих намерений. Он торжественно возложил на мое плечо свою аристократическую ладонь и сказал тоном диктора, читающего прогноз погоды:
— Через неделю подаем заявление в загс, через месяц нас регистрируют. А дальше — свадебное путешествие. Махнем на Кипр, к морю!
Генриетта Максимилиановна, внимавшая каждому слову сына, восторженно зааплодировала, Иннокентий Павлович пьяненько закивал. А дед Максимилиан и Дим Димыч коротко переглянулись. Единственное, что мне захотелось сделать в эту минуту, так это громко закричать: “Свадьбы не будет! Потому что я вижу вашего Вадюсика первый раз в жизни и надеюсь, что последний!” Но вместо этого я изобразила улыбку. Вышла она, правда, страдальчески кривенькой и болезненно натужной, но мой “жених” тут же сориентировался и объявил с сочувственным вздохом:
— Токсикоз!
Будущие “родственники” с пониманием закивали и засуетились. Мамаша поставила перед моим носом тарелку с солеными огурцами, а папаша-химик стал энергично расхваливать какой-то медицинский чудо-препарат, снимающий самые радикальные приступы тошноты. А в это время Дим Димыч встал из-за стола и направился к выходу.
— Извините, деловая встреча, — сказал он присутствующим.
— Какая жалость! — взвизгнула Генриетта Максимилиановна. — А у меня пирог как раз подошел!
— Позвони мне, — коротко кивнул племяннику старик.
Следующие полчаса дед Максимилиан не проронил и слова. Прожив их в напряженно-нервном состоянии, я также поднялась с места и, сославшись на головную боль и немедленное желание выйти на свежий воздух, покинула злополучную квартиру. Вадюсик, как заботливый жених и будущий счастливый папаша, выскочил следом.
— Как выкручиваться будете? — не скрывая раздражения, спросила я.
Меня действительно слегка мутило, видимо, от переживаний.
— Семь тысяч долларов! — отрывисто произнес Вадюсик.
— И что? — не поняла я.
— Вы понравились деду, это самое?главное. Заключаем фиктивный брак — и деньги ваши.
— Что?! — задохнулась я от возмущения. — Вы в своем уме?
— Это все, что у меня есть, — пожал плечами “жених”. — Могу еще продать машину, но она старая, много не потянет.
— Знаете что! — окончательно рассвирепела я. — Моя помощь в этом деле — дань уважения Симочке, которая, наверное, не в себе, раз считает вас порядочным человеком! Я не продаюсь. А эти деньги, между прочим, могу получить без всякого брака. За неразглашение вашей идиотской тайны. Как вам такой вариант?
— Вы не сделаете этого... — покраснел Вадюсик.
— Почему? — засмеялась я. — Непорядочно, да? А покупать меня, по-вашему, порядочно?
С этими словами я развернулась и пошла прочь, оставив за спиной растерянно-озадаченного “брокера”.
Если бы за способность “влипать” в неприятности давали премию, то я была бы лучшей во всех возможных номинациях. Сказать Дим Димычу правду? И навсегда потерять подругу... Не сказать? Тогда потерять его самого... А все ведь так хорошо начиналось!
Из открытых дверей кафе доносились расслабленно-ленивые звуки блюза. Шеф сидел за столиком в углу, откинувшись на спинку дивана, и пил кофе. На столе перед ним были разложены документы, но он не смотрел в них. Взгляд Дим Димыча блуждал поверх голов посетителей, периодически поднимаясь вверх, туда, где под самым потолком медленно вращался зеркальный шар, отбрасывая на стены размытые пятнышки желтого света. Я пересекла зал и села напротив. Шеф, оставив в покое зеркальный шар, посмотрел на меня и произнес вполне бодрым голосом:
— Итак, Александра, нам предстоит серьезная кампания. Клиенты — производители кетчупа. Марка новая, не раскрученная. Вот пакет документов, который подготовили наши ребята. Изучите внимательно, подумайте. Особенно меня интересуют рекламные ролики для телевидения. На переговоры выезжаем через неделю. Будут вопросы, обращайтесь.
Сказав это, он аккуратно сложил документы в папку и протянул ее мне.
— Что будет пить ваша дама? — спросил подошедший к столу долговязый официант.
— Тоже кофе, — быстро ответила я.
— А мне счет, пожалуйста, — попросил Дим Димыч и пояснил: — Извините, спешу. Еще одна встреча.
“Нужно как-то остановить его. Срочно что-то сказать!” — застучало в висках.
— Дмитрий Дмитриевич, — улыбнулась я, а дальше произнесла самую нелепую из всех фраз, к которым обычно прибегают застигнутые врасплох неверные жены: — Это не то, что вы подумали!
Шеф удивленно приподнял бровь.
— Эта сегодняшняя история... Все не так... Я не могу сейчас объяснить как, но...
— Да бросьте вы, — улыбнулся Дим Димыч, — все в порядке.
— Вы, наверное, озадачены и расстроены, но...
— Расстроен? Совсем нет. Вы даже не представляете себе степени испытываемой мной радости. Мы станем родственниками, я повышу вам зарплату, — засмеялся шеф. — Так что изучайте документы, а мне пора. Извините еще раз.
И он ушел. Пружинистой походкой делового, уверенного в себе мужчины. А я осталась сидеть в прокуренном полумраке кафе и только повторяла: “Бред, бред, бред...”

— Полный бред! — подтвердила Элка, экстренно вызванная в качестве скорой помощи.
Симочка, прибывшая в кафе чуть позже, вжалась в кресло и подавленно молчала.
— Надо было ему все сразу рассказать. Подумаешь, великая тайна! — все больше заводилась подруга. — Тебе что дороже — собственное счастье или репутация завравшегося голубого?
— Он предложил мне за фиктивный брак семь тысяч долларов, — тихо сказала я. — И машину.
На этих словах Симочка встрепенулась и, болезненно поморщившись, еще больше вжалась в кресло. Элка же, наоборот, мгновенно оживилась и, не скрывая торжествующего злорадства, воскликнула:
— Говорила вам — я должна была идти! Мне эти семь тысяч — вот как нужны! А браком меньше — браком больше, какая разница. Все равно ведь бесплатно за какого-нибудь идиота выскочу...
— Слушай, Сашка! — подскочила она. — А давай я буду тобой, но как будто после пластической операции. А что? Очень даже может быть: захотела стать красивее и легла под нож!
— А паспорту своему ты тоже пластическую операцию сделаешь? — улыбнулась я.
— Черт! — с досадой воскликнула она и хлопнула по столу ладошкой, но тут же нашлась: — Имя! Мне нужно будет изменить только имя. Фамилии-то твоей они еще не знают.
Я покачала головой.
— Не пойдет. Дед Максимилиан хоть и старый, но не слепой. И с мозгами у него все в порядке.
— А может, он вообще до встречи со мной не доживет, а? — с надеждой предположила подруга. — Как говорится: в жизни раз бывает 18 лет, а 81 еще реже...
— Если не доживет, то и завещание не подпишет, — вздохнула я. — Замкнутый круг.
— Тогда все просто: плюнь на это дело! — резюмировала подруга. — Прямо сейчас дуй к шефу и рассказывай все, как есть.
— Так нельзя, — тихо произнесла напряженно молчавшая до этого момента Симочка. — Это нечестно, несправедливо по отношению к Вадюсику. Если мы уж начали помогать, то... В общем, нехорошо это.
— Слышишь ты, глас совести! — взвилась Элка. — Тебе что, в детстве принципы квадратно-гнездовым способом насаживали? Нечестно, понимаешь ли! А свой, можно сказать, последний шанс в жизни терять честно?
— Спасибо тебе, — поклонилась я подруге.
— Мы обязательно найдем выход,?— пообещала Симочка дрожащим голосом, и стало ясно, что она вот-вот расплачется. — Я прошу тебя, Санечка, не говори пока никому, пожалуйста, потерпи немного, мы что-нибудь придумаем.

Третий день подряд я являлась на работу заранее просто потому, что не могла находиться дома. Мама, почувствовав неладное, бродила за мной по пятам и задавала один и тот же вопрос: “Кто тебя обидел?”
А бабуля так вообще начала готовиться к войне.
— Мы его, как таракана, прихлопнем! — повторяла она, задумчиво посасывая кончик мундштука. Затем медленно выпускала струйку дыма и зловеще прищуривалась, отчего становилась пугающе похожей на великого вождя всех времен и народов. — Ничего, ничего... Он еще пожалеет, что родился на свет, — обещала бабуля. — Знаете, почему у меня нет врагов? Да потому что они все умерли!
Дед же, подкараулив меня в коридоре, напомнил, что он — бывший чемпион по гребле, и если потребуется его помощь, то я смело могу на нее рассчитывать.
— Эти наши дамы, — шепнул он, скептически скривившись, — они ведь только болтать умеют, а чтобы морду кому набить... В общем, ты меня поняла?
Короче говоря, находиться дома без ущерба душевному здоровью было невозможно, и я спасалась бегством, ни свет ни заря отправляясь на работу. Но там, перекладывая с места на место врученные мне Дим Димычем документы, отчетливо понимала, что просто не способна сосредоточиться. А шеф холодный, как кусок гранита в зимнюю ночь, ходил по коридорам, созывал совещания, песочил подчиненных и совершенно не реагировал на мои призывные взгляды. Кроме одного раза, когда, заглянув в кабинет, он сказал противно заботливым голосом добропорядочного родственника:
— Увидите сегодня Вадюсика, передайте, что я выполнил его просьбу насчет книг. Так что пусть подъедет и заберет. Или вы сами их возьмете? Хотя нет, забыл, вам же тяжелое носить противопоказано...
Каким образом возникла эта идея, я не смогла объяснить себе даже спустя несколько дней. Возможно, от отчаяния, а может быть, из-за хаоса, воцарившегося в моей голове, левая рука сама потянулась к дневнику незнакомца, открыла его, а правая написала:
“Привет! Я не знаю, кто ты, но не поверишь: совершенно не с кем посоветоваться. Скажи, что бы ты сделал, если бы твой любимый человек узнал, что ты выходишь замуж (не за него) и вскоре станешь матерью двоих детей (в твоем случае отцом)? А ты не то что матерью (отцом), а и женой (мужем) становиться не собираешься, но сказать этого любимому не можешь, потому что дура и, как всегда, вляпалась в историю, скрепленную дружескими обязательствами!”
Я на секунду остановилась и перечла написанное. Да, в психиатрической лечебнице меня приняли бы с распростертыми объятиями, как родную. Стоп! А если незнакомец на самом деле Дим Димыч? Получается, что, не желая того, я нарушу данное Симочке обещание молчать? Так уж ли “не желая”? Как все перепуталось... А если это не шеф? Тогда на кой черт ему нужны мои переживания? Скажу больше — он будет рад им, потому что — извращенец и получает удовольствие от моих неудач. И вырвав листок, я размашисто написала:
“Можешь радоваться, садист! Все, как ты любишь, — у меня не жизнь, а сплошное разочарование. Может, повесишься со мной за компанию? Тебе же нравится быть эксцентричным и непредсказуемым, а?”
На следующий день я получила ответ:
“Нравится. Но вешаться не буду, потому что мне, как ни странно, хочется жить. А что, собственно, произошло? Я пропустил что-то важное?”
Прикидывается или действительно не знает?
“Ну что ж, дам тебе повод повеселиться. Я влюбилась. Но сказать об этом ему не могу. Не имею права. А он думает обо мне черт знает что! Как тебе такой сюжет?”
Стоило лишь отлучиться на встречу с клиентами, как в этот же день по возвращении в офис меня ожидало послание:
“Сюжетец банальный. Со времен Шекспира его разжевывают все, кому не лень. “Быть иль не быть — вот в чем вопрос? Достойно ль смиряться под ударами судьбы, иль надо?оказать сопротивленье?” Надо. Предлагаю беспроигрышное решение. Легко! Подробности на месте. Итак, сегодня в сквере на Михайловской, в 19.00. И, пожалуйста, без опозданий”.
Ну наконец-то! Неужели незнакомец действительно решил стать моим союзником? А может, это очередной пункт его коварного плана? Только мне-то терять уже нечего. Сейчас подойдет любое решение, потому что самостоятельно придумать что-либо вразумительное я уже не в состоянии.
Итак, вызываю такси, мчусь на Михайловскую и, как назло, попадаю в пробку.
— Давайте свернем налево! — умоляю водителя.
— Налево нельзя, там знак, — говорит он, мрачно взирая на колонну намертво застрявших автомобилей.
Расплачиваюсь. Выбегаю. Несусь через дворы на параллельную улицу, ловлю машину. “Быстрее, пожалуйста!” Ровно в семь выпрыгиваю на тротуар и, пробежав метров десять по цветущей аллее сквера, падаю на первую свободную скамейку.
“Ну и где этот маг и волшебник? Если решил меня разыграть, в лепешку разобьюсь, но найду! А потом натравлю на него бабушку... И чемпиона по гребле — дедушку... с веслом...”
— Добрый вечер, — раздается сбоку.
Поворачиваю голову и привстаю от удивления. Не может быть...

Взятие Бастилии
“Ну, и где этот маг и волшебник? Если решил меня разыграть, в лепешку разобьюсь, но найду! А потом натравлю на него бабушку... И чемпиона по гребле — дедушку... с веслом...”
— Добрый вечер, — раздается сбоку.
Поворачиваю голову и привстаю от удивления. Не может быть...
— Так это вы?
В считанные секунды все мои переживания и обиды, ночные терзания, в которых я пыталась вычислить злобного автора дневника, досада и гнев на этого неизвестного, но причинившего мне столько неприятностей человека сложились в одно большое негодование. Оно поднялось внутри меня устрашающей волной и с разрушительной мощью неконтролируемой стихии вырвалось наружу.
— Так это все-таки вы! — вновь воскликнула я каким-то чужим визгливым голосом. — Но зачем?! Зачем вам понадобился весь этот спектакль?
Дим Димыч поморщился и открыл было рот для объяснений, однако не получил такой возможности, так как в ту же секунду на него  обрушился шквал громогласных обвинений.
— За что вы меня так ненавидите?! Что я вам плохого сделала? Я на вас честно работала несколько лет. Исполняла все ваши дурацкие приказы беспрекословно, и за это вы назвали меня бездарной выскочкой?! Расчетливой холодной стервой?! О чем вы думали, когда подсунули мне свой гадкий дневник? Чего добивались?
Я кричала так громко, что перекрыть этот звук могла бы, наверное, лишь милицейская сирена. Самым обидным было осознавать, что человек, вызвавший у меня первые в жизни настоящие чувства, оказывается, просто развлекался непонятной, глупой игрой.
Я вопила безостановочно, топала ногами, поднимая пыль на тротуаре, размахивала руками. Назвала шефа маньяком, вообразившим себя Наполеоном, а еще — ничтожеством, шизофреником, самовлюбленным тупицей и закостенелым женоненавистником с кучей неизлечимых комплексов. В общем, не сдерживала душевных порывов, без редакций и купюр обращая в слова все, что приходило на ум. А приходило, надо сказать, немало.
Группка иностранных туристов во главе с маленьким юрким экскурсоводом, мирно шествовавшая к Михайловскому собору, остановилась на полпути. С нескрываемым, почти веселым любопытством зарубежные гости стали наблюдать за нами. Еще бы! Вот они — приметы славянского темперамента: орущая на всю площадь женщина и потрясенный, инстинктивно сжавшийся мужчина.
Но вдруг Дим Димыч неожиданно сильно встряхнул меня за плечи, усадил обратно на скамейку и грозно приказал:
— Немедленно прекратите истерику! Быстро возьмите себя в руки, слышите?!
Затем повернулся к иностранцам и, указав на меня, объяснил по-английски:
— Актриса. Звезда. Репетирует роль Офелии. Акт четвертый, сцена сумасшествия.
Группка одобрительно закивала и двинулась дальше.
Шеф сел рядом, и в ближайшую минуту мы не проронили ни слова.
— Ну что, успокоились? — наконец спросил он сдержанно-холодным тоном. — Давно были у психиатра?
— Сами знаете! — огрызнулась я. — Мы же с вами друг другу об этом писали. В дневнике вашем.
— Слушайте! — разозлился Дим Димыч. — Хватит пороть чушь! Если вы пригласили меня, чтобы оскорбить, то могу поздравить — вам это удалось на все сто. А теперь извините, дел по горло...
— Мне?! Это ведь вы сами сюда меня вызвали! — напомнила я.
Он бросил короткий удивленный взгляд. Затем быстрым движением вынул из кармана мобильный телефон и, нажав пару кнопок, показал экран, на котором было написано:
“Мне необходимо с вами встретиться! Пожалуйста! Это очень, очень важно!!! 19.00. Сквер на Михайловской. Саша Юрченко”.
— Фамилию узнаете? — саркастично хмыкнул шеф. — Во всяком случае, другой знакомой с такими данными у меня нет.
— А номер? — растерялась я.
— Номер подавлен, — он недоверчиво прищурился. — Только не говорите, что не посылали этого сообщения!
— Вот именно... Не посылала...
— Все! Хватит! — раздраженно оборвал меня Дим Димыч. — Можете написать заявление прямо завтра. Уволю вас одним днем, без всяких отработок.
— Уволите? — испуганно протянула я.
До меня постепенно начал доходить весь ужас произошедшего. Выплеснутые пять минут назад вполне заслуженные обвинения в адрес шефа теперь выглядели чудовищно оскорбительными.
Я начала перебирать в уме все прозвучавшие слова, до конца не веря, что на самом деле могла их произнести. “Вспоминай! Ты лишь подумала, что он тупица и ничтожество, или сказала вслух?”
Пока я лихорадочно терзала память, шеф встал и направился к своей машине.
— Подождите! Я не собираюсь увольняться! — заорала ему вслед.
Дим Димыч замер и вдруг разразился гомерическим хохотом. Затем внимательно посмотрел на меня и изрек с неподдельно искренним удивлением:
— Знаете, первый раз в жизни встречаю человека, который, плюнув в лицо начальнику, рассчитывает на повышение зарплаты.
— Да не нужно мне никакого повышения! — взмолилась я.
— Вы, Александра, явно перетрудились. Это опасно для головного мозга...
— Но я действительно не отправляла sms! Я пришла сюда потому, что в дневнике вы назначили встречу... ну, то есть не вы, а тот, который, вероятно, и послал сообщение... Все, что я сказала вам, я должна была сказать ему...
Взгляд шефа стал отрезвляюще ледяным.
— Хватит, — резко оборвал он меня. — Советую взять пару отгулов и подлечиться.
И пошел дальше.
— Так вы меня не уволите? — крикнула я вдогонку.
— Командировка покажет, — не останавливаясь, бросил шеф через плечо, сел в машину и решительно рванул с места.

— Дедуля, скажи, если бы тебя назвали Наполеоном, ты бы как отреагировал? — спросила я единственного мужчину в нашем доме.
— Ну, мне было бы приятно, — немного подумав, ответил он.
— А если бы при этом добавили, что ты ничтожество с манией величия?
Дед прищурился.
— И кто этот мерзавец, посмевший обидеть мою внучку? Кто это сказал?
— Я.
— Та-а-ак... — насторожился он. — А ничтожество тогда кто?
— Мой шеф.
Дедуля крякнул и покачал головой.
— Когда ты родилась, то все искали сходство с мамой, папой и даже со мной. А я сразу определил — вылитая бабка!
После недолгих раздумий было решено: в мире есть лишь два известных мне человека, которые, попав в самую безнадежную ситуацию, ухитрялись выйти из нее победителями.
Встреча была назначена в кафе, где мы с подругами регулярно устраивали девичники. Но сегодня на месте Симочки сидела бабуля. Посвященная во все подробности моих любовных метаний и недавней позорной истерики, она минут пять переваривала информацию, затем тщательно потушила сигарету и властно произнесла:
— Если бы ты мне все рассказала раньше, то этот Дим Димыч уже давно валялся бы у тебя в ногах и просил прощения.
— За что? — улыбнулась я.
— Неважно. В мире не существует невиновных мужчин. Каждому из них есть в чем покаяться. Главное — направить в нужное русло, подсказать — в чем именно.
Элка согласно закивала:
— Я ей говорила то же самое!
— Историю с Вадюсиком и его дедом я возьму на себя, об этом можешь даже не беспокоиться, — заверила бабуля. — Восьмидесятилетние старики — мой контингент. Подпишет завещание как миленький. Так что можешь признаваться во всем шефу с чистой совестью.
Она хитро подмигнула и тихо добавила:
— Хотя честно скажу — жаль. Жаль, что ты не беременна! Когда, черт побери, родишь мне правнуков, а? Четвертый десяток пошел, пора шевелиться...
— Пожалуйста, не начинай, — поморщилась я.
— Ладно, ладно, не буду!
Бабуля примирительно хлопнула меня по плечу, едва не свалив со стула.
— А вот что касается твоих амурных дел с начальником, то тут уж придется потрудиться самой, — ее лицо расплылось в довольной улыбке. — Милая моя деточка, что ты влюблена — замечательно. Но для женщины гораздо важнее быть любимой. Надеюсь, с этим никто спорить не будет?
— Не будет! — снова закивала Элка. — Вот, например, все мои мужья были от меня без ума.
Я улыбнулась.
— Ну и где они теперь?
— Там, куда я их послала! — отчеканила подруга. — Но так захотела я сама. Чувствуешь разницу?
— Чувствую. Только не ясно, какое отношение все это имеет к любви?
— Самое прямое, — вступилась за Элку бабуля. — Например, ты уверена, что шеф испытывает к тебе такие же чувства? То-то!
Она торжественно выдержала драматическую паузу и провозгласила:
— Есть только один способ проверить это. Ваша командировка — идеальная возможность для нашего плана. Назовем его “Взятие Бастилии”!

Мы встретились на вокзале за пять минут до отправления поезда. Дим Димыч окинул изучающим взглядом мой огромный чемодан и деликатно поинтересовался, помню ли я, что поездка рассчитана всего на три дня. Я не стала объяснять ему, что везу четыре пары обуви, три сумочки, пять платьев и непомерных размеров баул с косметикой. Шеф легко подхватил мою поклажу и направился к вагону. А там, разложив на столике документы, ушел в них с головой, всем своим видом демонстрируя, что разговор если и состоится, то будет исключительно деловым. Нуднейшим образом пройдясь по каждому пункту, мы отрепетировали предстоящую встречу и легли спать. Заснул Дим Димыч почти мгновенно, засопел, как ребенок, а я еще долго смотрела в окно. Мелькавшие за ним огни сменились стеной черных деревьев. Размеренный стук колес медленно погружал меня в сон. А в нем я неожиданно обнаружила бабулю. Облаченная в костюм мушкетера, она гордо стояла на самой верхушке полуразрушенной крепости, смотрела через подзорную трубу куда-то вдаль и пугающим дискантом пела “Марсельезу”. Вдруг из-за каменной, испещренной следами от орудийных снарядов башни показалась Элка. В лучшем своем наряде, на высоченных шпильках, она тащила огромное чугунное ядро. Затем, зарядив им пушку, радостно крикнула: “Пли!”, и тут же раздался оглушительный взрыв. Бабуля заглянула в подзорную трубу и довольно прогрохотала: “Есть! Допрыгался голубчик!” Я же в этом странном сне оказалась раненым солдатом. Лежала в углу с перебинтованной головой и жалостливо просила: “Не убивайте его, он хороший!” И вдруг надо мной появилось лицо Дим Димыча. “Вы любите меня, Саша?” — непривычно нежным голосом спросил он. — “Да!” — из последних сил воскликнула я. — “А вы?” Но шеф вдруг засуетился и торопливо сказал: “Пора. Собирайтесь”. Я печально вздохнула: “Не могу. Видите, я умираю”.
“Этого мне только не хватало!” — услышала я недовольный ответ и открыла глаза.
— И что же у вас болит? — мрачно спросил Дим Димыч, присев на мою полку. — Может, вызвать врача?
— Зачем? — удивилась я, пытаясь задержать в памяти остатки быстро ускользающего сна. — Со мной все в порядке.
— Ну, слава Богу. Тогда собирайтесь.
Шеф стал быстро, по-армейски складывать вещи.
— С кем воевали? — насмешливо поинтересовался он, покосившись в мою сторону, и пояснил. — Вы просили кого-то не убивать. Это очень гуманно с вашей стороны, но стоянка здесь всего пять минут, можем не успеть выйти. Так что войну придется отложить.
“Это ты так думаешь”, — мысленно ответила я и улыбнулась.

Все шло по плану: макияж сотворил чудо, и лицо выглядело очаровательно свежим. Волосы игривыми волнами лежали на моих плечах, слегка приоткрытых драпированным воротом чудесного малинового платья. Шелковые чулочки упруго обтягивали ноги, а замшевые туфельки с острыми носочками делали их особенно изящными. Гардероб дополняла кокетливая, вышитая бисером сумочка.
“Ты красавица!” — сказала я зеркалу и уверенной походкой вышла из номера.
Деловая встреча была назначена на завтра. Сегодня же нам предстоял неформальный дружеский ужин. В ресторане отеля, за столиком меня уже ждала компания: Дим Димыч — гладко выбритый, в легком летнем костюме, руководитель проекта — низкорослый лысеющий крепыш лет сорока в ярко-зеленой рубашке с красным галстуком и его правая рука — крупная брюнетка с чувственными губами и гордо возвышающимся бюстом пятого размера. Одна из тех, кого бабуля называет “ударной артиллерией”.
— Знакомьтесь, это моя... — начал говорить шеф и запнулся, окидывая меня удивленным взглядом, — моя помощница Александра.
Крепыш немедленно подскочил с места и припал губами к моей руке.
— Лев Сергеевич, — представился он неожиданным басом.
Впрочем, роста мы были примерно одинакового, и от этого я почувствовала себя вполне комфортно. Шеф и брюнетка, которую звали Ритой, на нашем фоне выглядели, как два грузовика рядом с изящными “миникуперами”. Вполне удачный расклад для воплощения задуманного плана.
Уже через полчаса Лев Сергеевич — “называйте меня просто Левой” — был моим. В том смысле, что все его движения, тосты и реплики имели совершенно четкую траекторию. Я же пустила в ход весь арсенал “Элкино-бабушкиных” приемов: искусно флиртовала, смеялась его шуткам, кокетничала, стреляла глазами, загадочно накручивала локон на палец, капризно надувала губы, в общем, вела себя, как “сексапильная штучка” с точки зрения легковерных мужчин, и полная дура — с позиций собственного восприятия подобных телодвижений. Шеф не остался в долгу. Какое-то время он с показным безразличием взирал на нашу обоюдную, неожиданно возникшую симпатию, а затем взялся за Риту. И это как нельзя точно вписывалось в план. Танцуя с Левой сумасшедший рок-н-ролл, я краем глаза наблюдала за Дим Димычем. Он ревновал! Бросал на нас пристальные взгляды, отчаянно ухаживал за девицей, но в каждом его жесте четко просматривалось нарастающее раздражение.
— Я женюсь на вас! — ловко отплясывая, крикнул мне подвыпивший руководитель проекта, — честное слово, женюсь. Прямо сегодня!
— Может, лучше завтра! — засмеялась я, выскользая в танце из его объятий.
Разошлись мы далеко за полночь. Переступив порог своего номера, я торжественно огласила комнату воплем: “Победа!” и, как подкошенная, рухнула на диван. Первый этап был пройден без сучка и задоринки. Я вспомнила напряженное лицо шефа и захохотала. В это мгновение раздался стук в дверь. Неужели он? Такого быстрого эффекта не прогнозировала даже Элка.
— А вот и я! — воскликнул Лев Сергеевич. В руках он держал два огромных бокала и бутылку французского вина.
— Завтра! — напомнила я. — Все завтра и на трезвую голову.
— Я пьян от любви! — продекламировал крепыш и, бесцеремонно отодвинув меня в сторону, прошел в номер.
“Черт побери! — сказала во мне бабушка. — Главное — не выпускать инициативы из своих рук”.
Лев Сергеевич тем временем удобно разместился в кресле, откупорил бутылку и наполнил бокалы вином. Я решительно вдохнула, но произнести ничего не успела — раздался звонок мобильного.
— Ну, как наши дела? — требовательно спросила бабуля.
“Ужасно!” — подумала я и, скрывшись в ванной, зашептала:
— Форс-мажор! Ко мне приперся пункт номер один. С вином и бокалами. Хочет жениться! Похоже — прямо сейчас.
— Без паники! — приказала бабуля. — Пусть сначала подпишет контракт! Можешь сказать ему об этом прямым текстом. Мол, все вы такие, сначала “женитесь”, а потом теряете интерес.
Из комнаты донесся стук, а вслед за ним — скрип входной двери и приглушенные голоса.
— Там кто-то пришел, — шепнула я в трубку. — Пойду посмотрю.
— Подожди! — завопила бабуля. — Главное — не будь с этим типом слишком категоричной! Просто тяни время. Ты меня поняла?
— Поняла, целую!
Я вышла из ванной и остолбенела. Лев Сергеевич сидел в кресле с голым торсом и расстегнутыми штанами.
— Хотел сделать тебе сюрприз, — хихикнул он, — но не успел. Помешали.
— Кто помешал? — тихо спросила я, холодея от предчувствий.
Крепыш отмахнулся.
— Димка приходил. Я сказал, что ты в ванной. Ну, иди сюда, моя козочка!
Он поднялся и, переступив упавшие на пол штаны, протянул ко мне руки.

Заколдованный круг
Ровно в три часа безоблачного солнечного дня я вошла в офис заказчиков. Предстояло пройти по длинному коридору, в самом конце которого располагался конференц-зал. Именно там мы должны были подписать контракт. Должны... “И не мечтай!” — жестко сказал мне внутренний голос. Рассчитывать на сотрудничество после вчерашнего было глупо. “Молись, чтобы Лев Сергеевич вообще был жив!” В памяти немедленно воскресли “веселые” картинки прошедшей ночи.
— Ну, иди сюда, моя козочка! — пьяно повторял Лев Сергеевич, хватая меня за плечи. — Давай же скорее поженимся! Вон там!
Он указывал на аккуратно заправленную гостиничную кровать и хрюкал от удовольствия. Я всеми силами сопротивлялась натиску, но когда “жених” прибегнул к грубой физической силе, не выдержала, сняла туфлю и врезала ею заказчика по гладкому лоснящемуся лбу. Он ойкнул, схватился за рану, начавшую немедленно кровоточить, и, растерянно озираясь по сторонам, почти трезво спросил:
— Что это было?
— Бандитская пуля! — крикнула я,
смела в охапку его вещи и выставила Льва Сергеевича вместе с ними за дверь. Все.
Теперь, гулко ступая по пустынному коридору, я размышляла: а стоит ли вообще показываться им на глаза? Ведь я сорвала сделку! Глупо, непрофессионально, из-за бабских причуд подставила под удар целое агентство! Может, уехать по-английски, не прощаясь, а там затаиться и сидеть тихо, пока все само собой не уладится? Волнение усиливалось с каждым шагом, грозя перерасти в панику. Едва ли не зажмурившись, я переступила порог конференц-зала.
За овальным столом в полном молчании уже сидели вчерашние участники вечеринки. Дим Димыч нервно поигрывал любимым паркером с золотым пером, Рита сосредоточенно рассматривала свои длинные, по-кошачьи загнутые коготки, Лев Сергеевич делал вид, что изучает документы, при этом взгляд его был мутным и невидящим. На лбу заказчика красовался большой пластырный крест. Я замерла у входа, по-детски готовая в любой момент дернуть подальше от этой опасной компании. Но Лев Сергеевич поднял голову, и лицо его расплылось в благодушной улыбке.
— Опаздываете, Сашенька! — сказал он, поднялся навстречу и по-джентльменски отодвинул стул. Затем наклонился к моему уху и шепнул:
— Прекрасно выглядите.
Дим Димыч, сидящий напротив, ухмыльнулся, отложил паркер и окинул меня откровенно брезгливым взглядом. 
— Итак, — бодро начал заказчик, — кажется, все в сборе. Можно начинать.
Присутствующие одобрительно кивнули.
— Я внимательно ознакомился с рекламными предложениями вашего агентства, — продолжил Лев Сергеевич. — Что ж... Достойно. Профессионально. Перспективно. И убедительно. Вы неплохо потрудились, господа! Думаю, наш кетчуп благодаря вашим стараниям, — он выразительно посмотрел в мою сторону, — займет лидирующие позиции на рынке томатных продуктов. 
“Ничего не понимаю”, — растерялась я, косясь на его прикрытую крестом лиловую шишку. “А может быть, Лев Сергеевич мазохист? Тогда стоило ему еще и глаз подбить. Глядишь, получили бы второй заказ”.
Уладив с шефом некоторые формальности, он размашисто подписал договор и резюмировал:
— Жаль! Жаль, что у вас поезд! А то могли бы отметить сделку. Может, поменяете билеты на завтра, а?
— Спасибо, — сказал Дим Димыч. — Мы бы с радостью... особенно некоторые из нас, но, увы, работа. Хотя Александра может остаться, — добавил он с любезностью Сальери. — Я?дам ей отгул.
— Правда? — оживился заказчик.
— Неправда! — отчеканила я, бросив убийственный взгляд на Дим Димыча. Впрочем, он его не почувствовал, так как, отвернувшись, всем своим видом давал понять, что эта тема его абсолютно не интересует. Мы вышли из конференц-зала, и шеф пошел вперед летящей походкой свободного человека, догнал Риту, положил руку на ее колышущееся бедро и заговорил о чем-то игриво-фривольным тоном. А Лев Сергеевич тем временем придержал меня за локоть, немного подождал, пока коллеги отойдут на безопасное расстояние, а затем спросил, понизив голос:
— Слушай, чем вчера все закончилось? Помню, мы с тобой танцевали, потом пили за будущий контракт, даже помню, что пожениться тебе предлагал...
Тут он стал серьезным, выпрямился и сказал почти официально:
— Кстати, Александра, это предложение по-прежнему остается в силе.
— Спасибо, Лев, мне лестно было его получить, — так же торжественно ответила я.
— Так вот, — став прежним, продолжил Лев Сергеевич, — как из ресторана выходили, помню, а дальше — провал, черная дыра! Проснулся ночью в одних трусах на скамейке. А во лбу — звезда. — Он прикоснулся рукой к шишке и болезненно поморщился. — Ну, думаю, все — избили и ограбили! Гляжу — все вещи рядом. Тогда зачем раздели, спрашивается? В общем, мутная история... Как думаешь, что бы все это значило?
— Понятия не имею, — ответила я и сочувственно вздохнула.

Я давно заметила, что сложнее всего начать. Первый шаг, первое слово, первые движения — именно от них зависит весь дальнейший разговор. Но чем больше думаешь над тем, с чего начать, мысленно прокручивая один за другим различные варианты, тем глупее и нелепее они выглядят. “А знаете, что было сегодня ночью? А вот и не угадали!” — фу, идиотизм какой-то. Лучше: “Давайте расставим все точки над “i”. Нет. Тоже чушь! Какие точки и над каким “i”? Кто вообще придумал эту фразу? Точка-то всего одна... 
А может, просто и сразу в лоб: “Я не спала с заказчиком, так что контракт — чистая и полноправная заслуга нашего агентства”. А он мне: “Я был у вас в номере и видел голого Леву. Вы тогда душ принимали...”
И что — оправдываться? Только кто же поверит, что подвергнутый избиению заказчик как ни в чем не бывало подпишет контракт с избившими его партнерами? Нонсенс. Но ведь это же — правда!
Добравшись до вокзала, мы вышли из такси, и Дим Димыч, не теряя выражения брезгливости на лице, подхватил мой чемодан.  Вид его был холоден и неприступен.
“Ну ничего, — подумала я. — Сядем в вагон, там как-нибудь все и расскажу. Посмеемся вместе, а потом отпразднуем победу. Хорошая штука — алкоголическая амнезия. Так что события складываются вполне удачно. Жаль только, места у нас не в СВ, а в  купейном...”
Вагон оказался приятно чистым и неожиданно пустым. Мы расставили вещи и заняли свои места. “Итак, самое время. Начинай!” — скомандовал внутренний голос, но шеф вдруг вынул из кармана пиджака небольшую книжицу и углубился в чтение.
— Мне нужно кое-что объяснить вам, — тихо произнесла я. — Лев Сергеевич действительно приходил ночью в мой номер...
— Ради бога, — поморщился Дим Димыч, оторвавшись от книги, — избавьте меня от интимных подробностей. Уж если кому-то что-то и объяснять, так это Вадюсику.
Черт! Я совсем забыла о прошлой авантюре! Замечательный портрет вырисовывается: беременная женщина в преддверие собственной свадьбы спит с кем попало и при этом не теряет надежды соблазнить шефа.
Видимо, на моем лице отразился неподдельный ужас, потому что Дим Димыч снисходительно заверил:
— Не бойтесь. Я ничего не скажу Вадюсику. Хоть он мне и родственник, но все же...
Тут он улыбнулся и продолжил с нескрываемым сарказмом:
— Не хочется терять в вашем лице ценного сотрудника. Как-никак наш контракт — ваша заслуга. Вы, как это говорится, и делом, и... вовремя проявленной находчивостью отстояли заказ. Так что вполне достойны занять место руководителя отдела.
— А Раевский? — растерялась я, хотя собиралась закричать совсем другое.
— Раевский... — задумчиво произнес шеф. — Он так не сумеет. Не получится у него это...
“Издевается! Просто открыто издевается надо мной!”
— Знаете что! — выпалила я. — Не хотите слушать — не надо! Но и оскорблять себя я вам не позволю!
В этот момент дверь купе отворилась, и на пороге выросли две фигуры. Одна принадлежала маленькому сморщенному дедушке в круглых очках и старомодной соломенной шляпе. Вторая — высокой жилистой старухе с аристократическим лицом, на котором сохранились следы былого очарования. 
— Мы, кажется, помешали вам, молодые люди? — сказала женщина неожиданно свежим девичьим голосом.
— Нет, вы как раз вовремя, — улыбнулся Дим Димыч, — предотвратили убийство...
Пара прошла в купе.
— Елена Эдуардовна, — представилась старуха и указала на своего спутника: — Василий Петрович — мой муж.
Это был явный мезальянс. На фоне царственной супруги дедуля выглядел до комичного непрезентабельным. Скрюченный, тщедушный, со впавшей челюстью и густо поросшими волосяным мхом ушами, он походил на маленького тролля из детского мультфильма. Кроме того, Василий Петрович был глух. Поэтому часто переспрашивал слова, трогательно называя жену “бубочкой”. Непонятно почему, но старики дружно решили что мы — поссорившиеся супруги.
— Это бывает, — мягко сказала Елена Эдуардовна. — Мы с Васей тоже часто вздорим. Главное — вовремя помириться...
— Что ты говоришь, бубочка? — встрепенулся дед.
— Все хорошо, Васенька, — слегка повысив голос, ответила она. — Отдыхай.
Старик воспринял это как команду и послушно прикрыл веки.
Елена Эдуардовна посмотрела на меня внимательно и с улыбкой произнесла:
— У вас очень умные глаза. Как у породистой собаки... — но тут же спохватилась и добавила: — Надеюсь, я не сказала ничего обидного. Просто собаки — лучшие представители фауны. С ними не нужно хитрить и изворачиваться. Потому что они без слов чувствуют, что ты думаешь на самом деле. У людей все по-другому...
— Это правда, — согласилась я, краем глаза наблюдая за шефом. Он же сидел молча, уставившись в окно, и, казалось, ничего не слышал.
— Знаете, самая опасная часть слова — “недо-”. Недосказанность, недопонимание, недооценка, недоверие... Конечно, — усмехнулась женщина, — последнее — из другого правила. Но только в языке, а не в жизни... В жизни нет правил, единых для всех. У каждого — своя правда. Так вот, за это “недо-” мы часто платим слишком высокую цену. Иногда даже жертвуем любовью...
Старуха задумалась. Было видно, что перед ее мысленным взором проносятся какие-то события, люди, а может быть, целые города. В общем-то, лицо ее практически не меняло выражения, но глаза... В них творилось невообразимое. Никогда в жизни я еще не видела таких глаз. Казалось, там, как в калейдоскопе, складывались все новые и новые картинки. Взгляд Елены Эдуардовны становился то удивленным, то насмешливым, то вдруг холодным и отчужденным, а потом снова оттаивал, впуская в себя солнечных зайчиков из вагонного окна.
“Интересно, о чем она сейчас вспоминает?” — подумала я, с любопытством всматриваясь в строгое худое лицо.
— Это было очень, очень давно, — словно прочтя мои мысли, тихо сказала старуха. — В восемнадцать я без памяти влюбилась в молодого лейтенанта. Только-только закончилась война, и Володя вернулся с фронта... Высокий, красивый, статный... Это была такая любовь, что о нас в городе даже легенды ходили. Он меня боготворил... Помню, принес в подарок просто так, безо всякого повода, настоящие французские духи... Потом я узнала, что Володя за них все свои деньги и пайки за месяц отдал. Нас называли сказочной парой. Мы собирались пожениться...
И вот однажды, в обеденный перерыв, я выскочила в магазин. У Сонечки — коллеги нашей — именины были, и меня, как самую младшую, за едой отправили. Бегу по улице, солнце слепит, музыка из репродуктора марш играет и вдруг... По тротуару навстречу идет Владимир, а рядом роскошная молодая дама — ослепительная красавица. Держит его под руку, смеется, к плечу припадает, волосы ему треплет и в щечку целует...
И он счастливый такой, тоже улыбается, шутит...
Я в землю вросла. Стою, смотрю на них и шага не могу ступить. Так они и прошли мимо, а меня даже не заметили. Знаете, то ли гордыня во мне взыграла, то ли обида была такой сильной, но я после этого даже видеть его не хотела. Три ночи кряду прорыдала в подушку, а затем пряталась, подружек врать заставляла. Он очень долго добивался встречи, а потом исчез.
И почти сразу письмо мне пришло — оказалось, его срочно перевели на Дальний Восток. А та женщина... Она женой генерала была. Тот приказал Володе экскурсию для нее по городу провести. Дама ветреная, кокетливая, молодой лейтенант ей, видимо, очень понравился, вот и заигрывала с ним. Но для военного приказ есть приказ. Все это Володя подробно на бумаге изложил, а еще написал, что любит меня безмерно и через три месяца вернется забрать с собой. Просил подождать... Но разве я могла ждать?! Взяла адрес в военкомате, собрала вещи, сорвалась и поехала. Только мы так и не встретились. Никогда больше. Знаете, каждый человек хоть раз в жизни попадает в заколдованный круг. Когда, что ни делаешь, ничего не выходит. Это значит, что раньше ты совершил ошибку и теперь за нее расплачиваешься. Я ехала на Дальний Восток, а Володя правдами и неправдами добился увольнительной. Он мчался, наоборот, ко мне. Мы, конечно же, разминулись. А потом, когда все выяснилось, решили, что я дождусь его на месте службы, раз уж приехала, но... Спешил он очень... Угодил под колеса...
Елена Эдуардовна вздохнула и отвела взгляд в сторону.
— Я думала, что больше никогда замуж не выйду. Да вот встретила Васю...
— Что ты говоришь, бубочка? — встрепенулся ото сна старик.
Видимо, он каким-то подсознательным чутьем научился угадывать свое имя.
— Все хорошо... — успокоила его Елена Эдуардовна. — Все хорошо...
Она качнула головой, как будто стряхнула с себя грустные мысли, и заключила:
— Очень важно вовремя объясниться. Так, чтобы между вами не оставалось никаких “недо-”, понимаете?
Мы помолчали. Затем Дим Димыч встал и вышел в коридор к окну. Сквозь узкую щель двери я видела край его футболки.
— У него характер, — улыбнулась Елена Эдуардовна.
— Да уж, характер, — согласилась я.
— Все наладится, — заверила меня старуха. — Поначалу ни у кого не бывает гладко. Это как два камешка в одном мешке — либо притрутся, либо дырку прорвут и выпадут. Главное, чтобы любил...
— С чего вы взяли, что он меня любит? — не сдержалась я, решив, наконец, рассеять заблуждения попутчицы. — Он мне не муж, а начальник. Мы вместе были в командировке. И это все.
Елена Эдуардовна хитро усмехнулась и покачала головой.
— Нет, деточка, не все. Я же не слепая. — В глазах ее мелькнул авантюрный блеск. Она сделала мне знак подождать и вышла за дверь, оставив ее по-прежнему чуть приоткрытой.
“Мне совершенно не интересно, о чем они там говорят”, — сказала я себе и легла на полку. Но выдержки хватило ровно на пять секунд — любопытство взяло верх. Сначала я просто села. Затем придвинулась к двери и прислушалась. Голоса были тихими, стук колес перекрывал их, и мне пришлось буквально прильнуть к щели. Поза оказалась неудобной, но выпрямиться не давал спящий рядом Василий Петрович.
— Вы ее любите? — донесся вдруг из коридора голос старухи.
Я обратилась в слух. “Он должен что-то ответить. “Да” или “нет”. Ведь нельзя же просто промолчать! Хотя можно кивнуть или пожать плечами...” Сквозь щель я по-прежнему видела только край его футболки, поэтому подалась немного вперед, стараясь бесшумно открыть дверь. Вот уже в обзоре проема появилось его плечо, шея, подбородок... Сейчас я увижу губы, которые, возможно, уже что-то говорят... Только очень тихо... Еще немного вперед... Еще капельку... Еще...
Это произошло в считанные мгновения. Я с грохотом вывалилась из купе в коридор, упав на четвереньки прямо к ногам Дим Димыча и застыв от неожиданности в этой нелепой позе. На секунду воцарилось неловкое молчание. 
— У вас очень умные глаза. Как у породистой собаки, — улыбнулся шеф.

Римские каникулы
Солнце легкомысленно скакало по крышам, отражалось в стеклах пестрых витрин, путалось в струях фонтана, игриво запрыгивало в бокалы с вином, чтобы оттуда дрожащими бликами упасть на лица беспечных путешественников. Я сидела в небольшом уютном кафе на площади Ротонды перед Пантеоном. Вокруг бурлила, кипела и пенилась жизнь, со звонким смехом носились дети, местные хиппи с меланхоличными лицами, удобно расположившись на ступеньках фонтана, пели что-то под гитары, туристы всех мастей, усеяв парапет, ели пиццу и мороженое, а воздух источал густой пьянящий аромат эспрессо. Меня окружал один из самых красивых городов Европы — великий и неповторимый Рим, а я все никак не могла отпустить события трехдневной давности. Я наивно думала, что стоит мне оказаться в воздухе, как шлейф неприятных воспоминаний оторвется и рассеется где-нибудь в облаках. Но он тянулся за хвостом самолета, и я почти физически ощущала его навязчиво-липкое тело.
Три дня назад там, дома, с беспечной улыбкой человека, вернувшегося из удачной командировки, я переступила порог родного офиса и почти сразу почувствовала: что-то не так. Сначала был Макс Ильченко. Высунувшись из двери своего кабинета, он произнес многозначительное “О-о-о-о-о”, затем коротко хихикнул и отвесил театральный поклон. Потом я встретила Барановского.
— Поздравляю, — сказал он.
— С чем? — на всякий случай поинтересовалась я.
— С контрактом, — улыбнулся Женя и подмигнул как-то неприлично.
Вслед за ним прошла бухгалтер Вера Матвеевна. Она остановилась на секунду, смерила меня оценивающим взглядом, удивленно пожала плечами и двинулась дальше. А коллеги из отдела рекламы при моем появлении вдруг смолкли и ускорили шаг.
Ничего не понимая, я вошла в свой кабинет. Компьютер, кресло, шкафы с толстыми папками, неподвижное дерево за окном... Казалось, все затаилось в ожидании. На краешке стола по-прежнему лежал дневник незнакомца. Внутри меня всколыхнулось легкое волнение — возможно, сюда уже вписана разгадка. Я открыла тетрадь и медленно перелистала страницы. Увы, новых записей не было. Игра окончена? Тогда почему же мне так неуютно и сыро где-то там, на дне сознания?  
И тут в кабинет ворвался Раевский. Он оседлал стул напротив, выдал барабанную дробь и, ослепительно улыбнувшись, сказал:
— Молодец, старуха! Еще могешь!
— Что могу? — не выдержала я. — На что ты намекаешь?
— Я намекаю?! — захохотал Эдик. — Да я прямо тебе говорю: молодчина! Так и надо. Теперь ясно, что ты нормальная баба. То есть девушка. Я давно говорил?— командировки должны планироваться с учетом половой принадлежности партнеров. Умная женщина всегда найдет способ уговорить заказчика, если он сам — мужик не промах!
Раевский поиграл бровями и заключил:
— Твоими стараниями, Шурик, наш отдел, между прочим, получает премию... 
— Да какими стараниями?! — взорвалась я. — Обычная командировка. Кто вообще распространил эти сплетни?!
И тут же осеклась. Меня буквально пригвоздило к креслу.
“Дим Димыч... Ведь мы были в командировке вдвоем. Но он не мог этого сделать! Потому что...”

— Потому что это полная чушь! — отрезала я, требовательно глядя на подруг, и почти закричала: — Это бред! Идиотизм! Абсурд! 
Элка и Симочка переглянулись. Официантка, направившаяся к нам принять заказ, резко развернулась и пошла в другую сторону. 
— Он не мог вот так просто взять и растрезвонить всем подряд гадости обо мне! Так нелепо, по-базарному...
Но чем больше я заводилась, тем меньше уверенности звучало в словах.  
— Плохо ты знаешь мужиков, — сказала Элка. — Обиженный самец и не на такое способен. Знаешь, что сделал мой третий муж, когда мы разводились? Взял девицу из “Плейбоя”, приставил ей в “Фотошопе” мою голову, написал сверху: “Хочу мужчину!” и штук триста таких вот шедевров расклеил по району. А у нее грудь, как две недозрелые груши, и ноги кривые! Представляете, как мне было обидно?! Так что, милая моя, ты еще легко отделалась.
Мы помолчали.
— Ну а он-то сам что говорит? — пролепетала потрясенная услышанным Симочка. — Ты была у Дим Димыча?
— Была. Только не застала. Секретарша сказала, что шеф на совещании... А вечером по электронной почте мне пришло письмо. Знаете, как назывался файл? “Список заказчиков, с которыми необходимо переспать в будущем квартале”.
— Вот гады! — воскликнула Элка.
— А ты что? — тихо спросила Симочка, одарив меня жалостливо-проникновенным взглядом, который обычно адресуют калекам или смертельно больным.
— А что я?..
Все, что я могла, — это открыть дневник и размашисто написать в нем два слова: “Это низко!” Нет, в запасе у меня была тысяча негодующе кричащих наречий: “Гадко! Мерзко! Подло! Отвратительно!”, но их я проговаривала мысленно, швыряя каждое в лицо неизвестному сплетнику. В то, что это мог быть Дим Димыч, верить категорически не хотелось.
— И что ты решила? — почти хором спросили подруги.
— Уволиться, — выдохнула я.
— А вот это глупо! — сказала Элка. — Тем более накануне честно заработанной премии.
Она улыбнулась и, предвосхитив мой гневный взгляд, подняла вверх палец:
— Я сказала “честно”.
— Но я не смогу там работать. По крайней мере в ближайшее время!
— Вот и отлично! — обрадовалась подруга. — Поедешь в Рим.
— Куда?
Все объяснялось просто. Элка давно планировала поездку в Италию, так как собиралась встретиться там с двоюродной сестрой мужа троюродной тетки.
— Это сложно, — отмахнулась она. — Старушка — аленький цветочек...
— Наверное, божий одуванчик, — поправила ее педантичная Симочка.
— Неважно! Так вот, она чертовски богата, а я — ее самая близкая родственница.
— Да неужели! — изумились мы с Симочкой.
— Так почему же ты сама не поедешь? — удивилась я.
И все опять оказалось проще простого. На безоблачном горизонте подруги замаячило шестое по счету замужество.
— Но на этот раз все очень серьезно, — заверила она. — Альберт Семенович, жених мой, — профессор финансово-экономического института. Представляете, сколько у него “бабок”?
Мы переглянулись.
— Открою тебе страшную тайну, — сказала я. — Слово “финансы” не гарантирует денег. К сожалению.
— Да ладно вам! — засмеялась подруга. — Думаете, я совсем дурочка? У него такие связи... Он такие взятки за поступление берет. Короче, я была у него дома. А еще на презентации, именинах его коллеги и в сауне...
Сказав последнее, Элка многозначительно улыбнулась.
— В общем, профессор у меня на крючке, осталось только грамотно подсечь. Так что ехать сейчас мне никак нельзя. А путевка горит!
Я вздохнула:
— Если ты надеешься, что я приду к твоей родственнице и стану выдавать себя за тебя...
— Да нет же! — перебила меня Элка. — Просто навестишь ее, передашь привет, посмотришь, в каком она состоянии, то да се... Главное — отвлечешься! Знаешь, какие там мачо?! Сплошь и рядом красавцы. Обожаю итальянцев! Белозубая улыбка, широкие плечи, бронзовый торс, плоский живот... — бойко перечислила сверху вниз их достоинства подруга.
— Эй! Ты замуж выходишь, — напомнила я ей.
— Первый раз, что ли? — хихикнула Элка.
Симочка вздохнула. Ее тонкая душевная организация с трудом переживала подобный цинизм.
— А ты его хоть немножечко любишь? — с надеждой в голосе спросила она.
Подруга на секунду задумалась, видимо, мысленно суммируя преимущества будущего мужа. Закончив, лаконично подытожила:
— А что? Милый старикан. Вполне приличная партия. 
— Разве так можно?! — вспыхнула Симочка, искренне расстраиваясь за неосмотрительно попавшего в сети профессора. — Может, ты для него — последняя в этой жизни страсть!
— Вот и замечательно! — воскликнула Элка и прищурилась, став в какую-то секунду удивительно похожей на мою бабулю. — Запомни детка — главное, чтобы не мы их, а они нас любили.

Утром следующего дня я решительно двигалась по коридору в направлении кабинета Дим Димыча. Увидев меня, секретарша Леночка встрепенулась и даже привстала от неожиданности.
— У себя? — коротко спросила я, кивнув на дверь шефа.
— На совещании, — так же коротко ответила она.
— Опять?
Леночка хмыкнула:
— Ну, извини, такая у него работа.
Я положила на стойку лист:
— Завизируй.
— Что это?
— Заявление.
— Об уходе? — невинным голоском спросила секретарша, подавив ехидный смешок.
— Не дождешься, — улыбнулась я. — На отпуск. Имею право.
— О, конечно! Ты же его заслужила...

Все! Хватит! Не для того я прилетела в этот вечный город, чтобы мелочными подробностями омрачать отдых.
Я открыла маленький глянцевый путеводитель и прочла:
“Подкрепившись, имеет смысл двинуться вдоль левой стены Ротонды к смежной площади Санта-Мария-сопра-Минерва, посреди которой вы увидите мраморного слоника с обелиском на спине”.
Вот сейчас допью кофе и двинусь. И увижу слоника. А потом — Пантеон, Колизей, Капитолий... Трех жизней не хватит, чтобы рассмотреть, проникнуться, впитать...
Он появился неожиданно. Просто вырос перед моим столиком, но первым, что я увидела, был черный глаз объектива. Щелчок! И над фотоаппаратом всплыла белозубая улыбка. “Грацио!”
Этот парень не был похож на типичного итальянца. Смуглый, но волосы русые, собранные в хвостик под панамой, и глаза серо-зеленые со смешливым прищуром в уголках.
— Parla lei Italiano? — спросил он.
Немного подождал и продолжил:
— Do you speak English? Sprechen Siе Deutsch?
Мои языковые познания ограничивались плохим немецким. Английский же, как ни старалась, упорно не давался. Его я пыталась выучить трижды, но каждый раз после месяца терзаний со стыдом покидала бойко “спикинглишскую” группу.
Парень терпеливо ожидал ответа, но и немецкий вдруг улетучился, оставив лишь нелепо застрявшее в памяти “хенде хох”.
— Увы, — сказала я и развела руками. — Мой родной — русский.
Его звали Антонио, и на вид ему было не больше двадцати пяти. Фиолетовая майка с желтыми жирафами, широкие полосатые шорты, ярко зеленые сандалии и огненно-рыжие очки... Другой бы на его месте в этом клоунском одеянии выглядел нелепо, но Антонио был настолько симпатичен, что я сразу простила ему этот цветовой разврат и представилась:
— Саша.
А дальше произошло что-то удивительное. Я не понимала ни слова, хотя периодически заглядывала в предусмотрительно купленный разговорник, но могла и не делать этого, потому что по жестам, интонации, мимике, движениям быстрых пальцев практически без труда угадывала сказанное. Наверное, открылась какая-то ранее дремавшая во мне способность. А он говорил безостановочно, перескакивая с итальянского на немецкий, английский и еще какой-то неопознанный мной язык. Смешно жестикулировал, строил забавные гримасы, разыгрывая целые сцены в лицах, и к концу первого часа нашего загадочного общения я уже знала о нем больше, чем могла бы узнать о любом из соотечественников за тот же отрезок времени. 
Итак, Антонио был барменом. По вечерам смешивал коктейли (характерный жест, имитирующий работу шейкером), развлекал клиентов жонглерским мастерством (опасная демонстрация полета ножей и бокалов над моим столом), а днем занимался любимым делом — то есть снимал на камеру лучшие моменты жизни (еще пара кадров со мной и благодарный поцелуй руки). Он обожал Рим, хотя бывал во многих странах, прыгал с парашютом и фотографировал землю с высоты птичьего полета, нырял с аквалангом и делал снимки диковинных рыб с глазами, как блюдца, стоящие на моем столе. В общем, “дольче вита!” — наслаждался жизнью в полной мере, не ограничивая себя в желаниях.   
“А теперь ты!” — без единого звука, одним только жестом спросил Антонио. Описать род моей деятельности было значительно сложнее. Сначала я попыталась изобразить слово “реклама”. Но на ум приходил лишь стиральный порошок и зубная паста, от чего мой новый знакомый сначала проникся сочувствием к тяжелому труду прачки, а затем с облегчением решил, что я — стоматолог.
— Креативный менеджер рекламного агентства! Креатив. Идея! — почти кричала я, весело хлопая себя по лбу. — Эврика! Архимед! Хотя нет, он же был греком...
Это оказалось забавно и невероятно увлекательно. Мы словно разгадывали веселые шарады и, как дети, радовались каждой отгадке.
— Как здорово, что ты ничего не понимаешь! — засмеялась я. — Наконец-то можно выговориться и при этом быть уверенной, что никто тебя не осудит... Си?
— Си-си! — кивал Антонио, беспрестанно снимая меня на камеру.
— Зачем тебе столько моих фотографий? — спросила я, подкрепляя вопрос выразительными жестами.
Итальянец на секунду задумался, а затем выставил перед собой ладонь с плотно сжатыми пальцами, как если бы на ней лежала карточка, и медленно, с особой бережностью прижал ее к левой стороне груди.
А потом мы отправились в Колизей. “Этот грандиозный амфитеатр на семьдесят тысяч зрителей — самый большой цирк Империи — сообщал путеводитель. — Игры в честь его открытия продолжались безостановочно сто дней. За это время растерзали друг друга две тысячи гладиаторов и пять тысяч диких зверей”. Мы бродили по развалинам и представляли себе, как на мраморных скамьях в первом ряду восседал император с семейством, сенаторами, консулами и жрецами. Как в предвкушении кровавых игр все они взирали на парад гладиаторов, многих из которых уже сегодня ждала смерть. Это удивительно, но мы все больше понимали друг друга, хотя иногда, услышав русскую речь, я поддавалась искушению и подходила поближе к экскурсантам. “Первым номером в программе шли калеки и клоуны, — учительским тоном вещала рыжая дыма в широкополой шляпе. — Но это были шуточные, бескровные состязания, за которыми следовали другие, уже серьезные и жестокие. Вон там, — она указала рукой чуть повыше первого ряда, — сидели аристократы и прочие почетные граждане Рима, дальше — средний класс, а за ним на галереях с деревянными сидениями размещался плебс, рабы, женщины и иностранцы”.
— Ну вот, — засмеялась я. — Как ни крути, а мое место в любом случае было бы на галерке.
Вечером, у входа в гостиницу, Антонио поднес мою руку к своим губам, едва ощутимо коснулся ими пальцев, а затем вынул невесть откуда взявшийся цветок и протянул его мне. Маленький, трогательно смешной. Я положила цветок в ладошку и прикрыла второй.
— Грациа...
— Пер фаворе...
— Чао...
— Аривидерчи...
Дни полетели стремительно, как кометы. А так хотелось удержать, поймать за хвост и не отпускать ускользающие события, поточнее отпечатать в памяти картинки, запахи, цвета, слова, которые я научилась понимать без перевода.
Мы исходили Рим вдоль и поперек. Мы проникали в самые недоступные места и наслаждались собственной исключительностью. Мы виделись каждый день и были беспечно счастливы, пока однажды глубокой ночью не оказались в моем номере. Он спросил, можно ли подняться, я...
Я практически не задумывалась. Все так естественно и гармонично было в этом решении, пока...  Его руки спустились вниз по моим плечам. Впервые мы стояли так близко. Я почувствовала его теплое осторожное дыхание на своей щеке и вдруг поняла, что не могу...
Прямо передо мной в полумраке номера возникло лицо шефа. Немного насмешливое, но отчего-то грустное. Туманный образ Дим Димыча улыбнулся и прикрыл глаза.
“Да почему я, собственно, должна хранить ему верность?! — взбунтовалось сознание. — Мы не пара, не любовники и даже не друзья! Тем более после того, что он сделал...”
Образ качнулся и стал растворяться, таять, оставляя почти реальный светящийся в воздухе след.
“Нет... Подожди! Пожалуйста! Я еще не решила... Что же мне делать, Господи? Дай какой-нибудь знак!” — мысленно взмолилась я и зажмурилась, прислушиваясь к звукам за окнами. Мне достаточно было порыва ветра, громкого голоса или автомобильного гудка.
И в это самое мгновение раздался телефонный звонок. Я отпрянула, как по сигналу, разжав крепкие сжимающие меня руки. Бросилась в кресло и почти испуганно вжалась в него.
Антонио замер, опустив голову. Несколько секунд мы молчали, а затем он спросил:
— Ты ждешь от кого-то звонка?
Я не сразу поняла, что произошло. А когда поняла, то решила, что мне просто показалось. Но нет, отголосок слов, повисший в пространстве комнаты, еще звучал в моих ушах. Мне не послышалось. Он задал вопрос на чистейшем русском языке.

Полпроцента родства
Руки итальянца спустились вниз по моим плечам. Впервые мы стояли так близко. Я почувствовала его теплое осторожное дыхание на своей щеке и вдруг поняла, что не могу...
Прямо передо мной в полумраке номера возник туманный образ Дим Димыча. “Что же мне делать, Господи? Дай какой-нибудь знак!” — мысленно взмолилась я и зажмурилась. И в это самое мгновение раздался телефонный звонок. Отпрянув, как по сигналу, и разжав крепкие обнимающие меня руки, я бросилась в кресло и почти испуганно вжалась в него.
— Ты ждешь от кого-то звонка?
Я не сразу осознала, что произошло. А когда поняла, решила?— показалось. Но нет, отголосок слов, повисший в пространстве комнаты, еще звучал в моих ушах. Антонио задал вопрос на чистейшем русском языке.
Первая пришедшая в голову мысль была наивной до абсурда — шпион! Выследил, познакомился, втерся в доверие... “Ага, хочет выведать у тебя текст последнего рекламного ролика о кетчупе!” — подсказал здравый смысл. Других секретов я, к счастью, не знала. Тогда кто он? Брачный аферист? Опять мимо. Что с меня взять, кроме долгов?! Маньяк-извращенец? Русский эмигрант, мстящий своим соотечественницам за измену бывшей жены! Точно! Сейчас ударит по голове бутылкой, распилит бездыханное тело на кусочки и разошлет в разные уголки планеты. Кто знает, куда бы завело меня воображение, если бы умолкший на секунду телефон не затрезвонил снова.
Антонио растерянно улыбнулся и, как ни в чем не бывало, заговорил по-итальянски, выразительно указывая жестами на аппарат.
— Ты кто? — наконец спросила я, пристально вглядываясь в его прищуренные глаза.
— I’m sorry... — не вполне логично перешел он на английский.
— Брось прикидываться! Ты только что задал мне вопрос на русском. Спросил, жду ли я от кого-нибудь звонка. Или считаешь меня полной идиоткой?
В номере повисла напряженная пауза.
— Говори, иначе вызову полицию! — пригрозила я, вспомнив вдруг расхожий кинематографический штамп.
В ответ на этот полудетский шантаж Антонио пролепетал что-то невнятное, а потом, словно исчерпав все возможные аргументы, резко выдохнул и рванул к двери. Не дав мне опомниться, выскочил из номера, как заяц. Придя в себя через пару секунд, я бросилась вслед, но коридор был уже пуст.
Телефон грозил взорваться. Казалось, каждый новый звонок звучал громче предыдущего, и я сняла трубку.
— Да...
— Ну наконец-то! Где ты все время ходишь?! — возмутилась на том конце Элка. — Хотя правильно, приехать в Италию и сидеть в четырех стенах... Ну, как отдых?
— Нормально...
— А почему голос такой нерадостный? Что-то случилось?
— Нет... То есть да. Я познакомилась с итальянцем...
— О, поздравляю! — взвизгнула подруга.
— А он сбежал...
Элка прыснула и тут же, забыв о моих переживаниях, принялась хвастаться:
— А у меня такая новость, ты сейчас упадешь! Помнишь, я говорила, что собираюсь замуж за профессора финансово-экономического института? Так вот, я выхожу за его сына Костика! Красив, как Аполлон! Правда, не так богат, как его папаша, но есть вполне реальная перспектива получить наследство. У профессора сердце больное и с сосудами не все в порядке. Да и я, как ты понимаешь, очень скоро буду при деньгах. Кстати, ты была у Аннабеллы? — встрепенулась она.
— У кого?
— Здрасьте! У моей итальянской родственницы. Я же просила!
— Забыла, — честно призналась я. — Тут у меня такие события произошли...
— Кошмар! — воскликнула подруга.?— Сегодня же! Нет, сегодня уже поздно, завтра пойди к ней, слышишь?! Старуха скоро коньки отбросит, и все ее деньги утекут в какой-нибудь фонд защиты хомячков. Ты хочешь лишить меня наследства?!

Дом Аннабеллы располагался в Трастевере — одном из самых старых и колоритных районов Рима. Пройдя по тенистой аллее, я оказалась у высоких, потрескавшихся от времени ступеней, медленно поднялась по ним и остановилась у входа. Справа от него свисал старомодный шнурок звонка, за разноцветными витражами тяжелых дверей мутно просматривалась просторная гостиная. Постояв пару секунд в нерешительности, я дернула за шнурок и тут же услышала быстрые, по-девичьи легкие шаги. К моему удивлению, на пороге появилась высокая полная женщина в ажурном белом переднике.
— Здравствуйте, — сказала я, готовясь на пальцах объяснять цель своего визита.
— Здравствуйте, — сдержанно ответила она.
Я с облегчением вздохнула.
— Мне нужна Аннабелла Грассини. Ее родственница Элла просила меня...
— О, Элла, — оживилась женщина. — Проходите, я сообщу о вашем визите. — И сделав приглашающий жест, очень легко стала подниматься по крутым ступеням на второй этаж.
Я переступила порог и оказалась в большой круглой гостиной. Темно-малиновые стены отливали благородной атласной гладью с маленькими, как бы невзначай разбросанными по ней набивными бутончиками роз. Вдоль стен возвышались старинные комоды, уставленные серебряной посудой и мраморными статуэтками пышнотелых богинь. Черный кожаный диван и кресла были устланы меховыми накидками, на стенах красовались старинные эстампы.
— Синьора Аннабелла ждет вас, — раздался голос сверху, а когда, поднявшись, я оказалась рядом с женщиной, она шепнула мне на ухо: — Постарайтесь не слишком утомлять ее. Сегодня хозяйка совсем слабая.
Я кивнула и вошла в спальню. Стоявшая у центральной стены величественная кровать с высокой резной спинкой была усыпана множеством разноцветных подушек, так что спрятавшуюся в них хрупкую женщину можно было заметить не сразу.
— Норочка, это ты? — тихим грудным голосом с едва уловимым завораживающим акцентом произнесла она. — Ну что же ты стоишь, подойди ко мне, Нора.
Немного растерявшись от подобного обращения, я сделала шаг навстречу.
— Я не Нора... Я...
— Ладно, ладно — Элла, хоть я и не люблю этого имени, — снисходительно поправилась женщина и капризно, по-детски добавила: — В паспорте, между прочим, у тебя записано Элеонора, а значит, можно и так и сяк.
— Нет, вы меня не поняли, — сделав еще один шаг, попыталась объясниться я, но синьора, перебив, воскликнула:
— Наконец-то! Наконец-то ты стала похожей на своего отца. Садись поближе, рассказывай, как там, в нашей несчастной стране?
— Замечательно, — ответила я, присаживаясь на круглый, стоящий у кровати пуф. — Синьора Аннабелла, я...
— Уф, как официально, — поморщилась она. — Ты же знаешь, что меня можно называть просто Белла, а для тебя... Впрочем, как ни старалась, я так и не нашла правильных обозначений того, кто из нас кем приходится друг другу...
Она внимательно посмотрела в мои глаза и улыбнулась, от чего веер морщинок у губ расправился, и лицо приобрело выражение радушного гостеприимства.
— Какое счастье, что ты приехала! — выдохнула женщина и протянула руку. Я подала свою, и она сжала ее, насколько хватило сил. Слабое, слегка дрожащее пожатие. Пальцы Аннабеллы были тоненькими, длинными, пугающе холодными, и в этот момент я поняла, что уже не смогу сказать ей правды. Решила: вот если вопросы об Элке поставят меня в тупик, тогда объяснюсь.
— Странно, правда? — вздохнула Аннабелла. — Во всем таком большом мире, где едва ли не у каждого при скромном подсчете можно обнаружить три десятка кровных родственников, мы остались вдвоем. Удивительно, да?
Я согласно кивнула.
— Мне подсчитал знакомый математик, у нас с тобой всего полпроцента родства. Кажется, совсем мало, правда? А вот смотрю на тебя и понимаю — наша кровь. Люди не всегда осознают, как важно иметь родных. Просто знать, что они есть. Пусть где-то далеко, но живы и иногда вспоминают о тебе. Ты любишь Пастернака? — без всякого перехода вдруг спросила она.
— Да, — ответила я, и это было правдой.
Женщина прикрыла глаза и заговорила тихо, едва слышно, соблюдая какой-то особый напевный ритм:
— “Сколько раз я мечтала в долгой жизни своей постоять, как бывало, возле этих дверей. В эти стены вглядеться, в этот тополь сухой, отыскать свое детство за чердачной стрехой. Но стою и не верю многолетней мечте: просто двери как двери, неужели же те?” Помнишь дальше?
— “Просто чье-то жилище, старый розовый дом. Больше, лучше и чище то, что знаю о нем”, — продолжила я, мысленно радуясь, что не Элка сидит на этом месте. — “Вот ведь что оказалось: на родной стороне ничего не осталось?— все со мной и во мне. Зря стою я у окон в тихой улочке той: дом — покинутый кокон, дом — навеки пустой...”
Под ресницами Аннабеллы влажно блеснула и тут же исчезла маленькая слезинка. Женщина улыбнулась, снова сжала мою ладонь.
— Какое счастье, что ты не пошла в мать. Я так боялась, что из тебя вырастет такая же вульгарная и циничная особа. Но, слава Богу, ты пошла в отца. Его брови, глаза... Такая же улыбка... Удивительное сходство. А помнишь, тебе было пять, мы тогда виделись в последний раз, и ты сказала, что, когда вырастешь, станешь царицей. Не принцессой, не королевой, а именно царицей. Стала?
— В каком-то смысле да, — улыбнулась я, вспоминая царственную осанку подруги.
— И что мальчики будут драться за тебя... Знаю, это мать тебе тогда внушила. Единственной гарантией успеха она считала популярность у мужчин...
“Так вот откуда ноги растут”, — подумала я, а вслух сказала:
— Люди взрослеют, меняются...
— Ой! — неожиданно воскликнула Аннабелла и, приподнявшись на постели, уставилась взглядом в мою правую ключицу. — Родинка! Это же родинка?
— Ну да, — кивнула я, привычно нащупав маленький бугорок.
— Смотри!
Она отодвинула кружевной воротник ночной сорочки и показала мне круглое пятнышко, точно в таком же месте. Засмеялась, как ребенок, горделиво поправила воротник и приободренным голосом сказала:
— Распоряжусь, чтобы тебя поселили в южной комнате. Там уютно и очень светло.
— У меня самолет сегодня, — тихо призналась я.
— Ты приехала на один день? — упавшим голосом спросила женщина.
— Так получилось...
Аннабелла опустила глаза, медленно провела тонкими пальцами по фиолетовому шелку подушки.
— Ну ничего, главное, что ты смогла приехать.
Затем вздохнула и продолжила неожиданно деловым, хотя и по-прежнему доброжелательным тоном.
— Я подпишу завещание в твою пользу. Все документы ты получишь сразу же после моей смерти.
— Живите, пожалуйста... — пролепетала я, растерявшись от вдруг нахлынувшей жалости.
— Ну что ты,— засмеялась Аннабелла. — Это обыкновенная формальность. Смерть — самое формальное событие в жизни, а знаешь почему? Процедура на самом деле до смешного одинакова и лишена творческих интерпретаций. Это только литераторы позволяют себе разные фантазии на сей счет... 
Она задумалась на секунду, а затем, словно вспомнив что-то очень важное, встряхнула головой и указала в угол, где на круглом одноногом столике возвышался пузатый сундучок, обитый темной, вытертой от времени кожей.
— Открой его.
Я послушно приоткрыла крышку.
— Видишь маленькую бархатную коробочку? Достань. Не бойся, смелее.
В коробочке лежал массивный, старинной работы перстень червонного золота с выпуклым сдержанным узором на овальной печати.
— Это наш родовой талисман. Передается по мужской линии. Мне он достался от отца в расчете на внука. Но Бог нам с мужем не подарил детей... Возьми его себе.
— Нет, что вы! — испугалась я. — Не могу...
— Что значит — не могу? Ты должна, — строго сказала Аннабелла и тут же улыбнулась. — Возьми, возьми, отдашь его тому, кого полюбишь. А теперь иди, а то опоздаешь. Да и я что-то устала, извини...
Я наклонилась, коснулась губами ее морщинистой бледно-голубой щеки и быстро покинула комнату.

Это было какое-то особое просветленное состояние души.
Я шла и смеялась, вглядываясь в праздные лица туристов. С весельем школьницы отмечала удивленные взгляды и макушкой чувствовала, как поворачиваются вслед за мной головы. Меня переполняло ощущение беспредельного счастья, как будто на самом деле не Элка, а именно я получила наследство. Да и не оно было главным, а чувство обретенной причастности к чему-то очень важному. Те полпроцента родства, случайно доверенные мне чужой, сильной, но такой одинокой женщиной, непонятным образом окрыляли меня. А ведь еще вчера вечером и всю последующую ночь, проведенную в воспаленном состоянии бессонницы, я безостановочно мерила шагами номер, пытаясь получить ответы на, казалось, неразрешимые вопросы. Старалась вспомнить наши “ручные” диалоги с Антонио, стремилась воспроизвести слова, которые говорила ему, силилась до самых незначительных подробностей восстановить в памяти день знакомства от первого звука — щелчка фотоаппарата до прощального “аривидерчи” у входа в отель.
Но случайность нашей встречи была настолько очевидной, что подозревать в ней тайный умысел было нелепо. А когда утром в гостиничное окно влетел прозрачный звон церковных колоколов, зовущих прихожан к мессе, я вдруг успокоилась и решила: что ж, будет еще одна загадка в цепи тех, которые подарил мне этот сумасшедший год.
Но теперь, покинув полумрак старого дома, я совсем позабыла о странной встрече с итальянцем. События последнего часа вытеснили прежние переживания, оставив необычайную легкость, невесомую радость бытия. “Надо бы позвонить Элке, сказать, что все прошло успешно, и скоро она станет богатой наследницей”, — подумала я. Купив в табачной лавке телефонную карточку, направилась к ряду выстроившихся вдоль тротуара автоматов, и... Время остановилось.
Фиолетовая майка, широкие полосатые шорты, панама, русый хвостик... Антонио стоял спиной ко мне и говорил по телефону. Словно боясь спугнуть добычу, я подкралась ближе и прислушалась.
— Все шло по плану, — сказал он. — Я легко нашел ее, познакомился, а потом... Сам не знаю почему, но заговорил по-русски. Просто вырвалось. И представляешь — я испугался и убежал. Как идиот! Наверное, от неожиданности и отсутствия актерских способностей, не знаю...
Затем он вздохнул, чуть помедлил и продолжил другим, каким-то глухим механическим голосом:
— И еще, старик... Ты должен знать. Мне она понравилась. Понравилась настолько, что я сам не понял, как это произошло... Я виноват перед тобой, но... Подожди, не вешай трубку! — закричал он. — Между нами ничего не было! Не было ничего! Ты слышишь меня? Алло! Алло! Черт...
Его спина напряглась, он с размаху врезал кулаком в пластиковую стенку кабины и, постояв в неподвижном оцепенении секунд десять, резко развернулся. Мы оказались лицом к лицу. Два опрокинутых лица. Одно — искаженное досадой и раздражением, второе — исполненное удивлением и растерянностью.
— Привет, — пролепетала я, продолжая мысленно переваривать только что полученную информацию. — С кем говорил?
— Скузи... — изобразил непонимание Антонио и попытался обойти преграду.
Я удержала его за рукав.
— Ну хватит! Эта игра не имеет больше смысла. Просто ответь мне — ты разговаривал с ним?
Я не назвала имени, но стало ясно, что мы и без этого поняли друг друга. Антонио освободил руку, помедлил немного и улыбнулся. Совсем не так, как раньше. Не было больше смешливого прищура в уголках серо-зеленых глаз, да и цвет их стал иным.
— Ладно, — сдался он. — Все, что я могу сказать, так это три слова: возвращайся, тебя ждут.
Он быстро развернулся и зашагал по улице. А я побежала. Позабыв об Элке, звонке, наследстве, побежала в обратную сторону к отелю, где, уже разинув упругие створки, ждала вещей дорожная сумка, и на тумбочке у кровати призывно отливал голубым глянцем обратный авиабилет.

Приглашение на бал
— Да, Шурик, совсем забыл! — хлопнул себя по лбу Раевский. — Вот!
Он выложил на стол толстый, перевязанный лентой конверт.
— Что это?
— Не знаю. Шеф просил тебе передать. Я, между прочим, дважды по твоему адресу ездил! Так вас же дома не бывает! Раз десять по телефону звонил...
Он еще что-то продолжал говорить, смеялся, шутил, но я уже ничего не слышала. Не сводя глаз с конверта, как в полусне, я стала развязывать плотно затянутый узел. Наконец, лента поддалась и, соскользнув, бесшумно упала на пол... Разорвав бумагу, я увидела знакомую серую тетрадь с потертой, загнувшейся по углам обложкой — тот самый дневник, положивший начало войне с незнакомцем. Но теперь имя его было известно, и мне ничего не оставалось, как открыть последнюю запись.
— Что там? — любопытно перегнулся через стол Эдик. — Читай вслух.
— Еще чего, — проворчала я и на всякий случай повернулась к Раевскому спиной.
Углубившись в чтение, поймала себя на том, что слышу голос Дим Димыча.
“Саша, нам давно пора объясниться. Я приглашаю Вас на новогодний бал, который состоится в Вашу честь тридцать первого декабря сего года. Карета будет подана к подъезду, хрустальные туфельки не обязательны”.
Прочитав текст еще пару раз, я задумалась. Что-то в нем было не то... Тон? Обращение на “Вы”? Ну конечно же! Стоило мне перевернуть пару страниц назад, как ответ был найден?— почерк! Весь дневник до этого сообщения писался другой рукой. Неправильный наклон, подпрыгивающие кривые буквы с характерными “т” и “д”... Последнее же послание отличалось каллиграфически правильным почерком, который можно было назвать даже красивым.
— Ты уверен, что это передал Дим Димыч? — повернулась я к Эдику.
— Ну да, а что там? — спросил он, все так же норовя заглянуть в тетрадь.
— Странно...
Значит, таинственный незнакомец не шеф? Тогда кто же?
Я рассеянно полистала дневник и, подозрительно покосившись на коллегу, показала ему первую попавшуюся запись.
— Не знаешь, чей это почерк?
Эдик с готовностью впился глазами в лист.
— “С. Ю. — холодная расчетливая стерва. Что она о себе мнит? Считает себя первой скрипкой? М. назвал ее флейтой-пикколо. В точку!” — бегло прочитал он вслух и поднял на меня удивленный взгляд. — С.?Ю. — это ты?
Я захлопнула дневник и повторила вопрос:
— Знаешь, чей это почерк?
— Нет, а что это вообще такое?
— Не важно.
— Вот что, Шурик! — разозлился Раевский. — Ты или рассказывай, что это, или иди себе с Богом...
Я выбрала последнее, встала и молча направилась к выходу.
— И без больничного на работу не возвращайся! — крикнул мне вслед раздосадованный коллега.

Окончательно болезнь отступила лишь через неделю. В честь моего выздоровления домашние решили устроить праздничный ужин. Мама запекла фаршированную яблоками утку, дедуля достал из закромов собственноручно приготовленную наливку, подруги принесли огромный торт, и вот, наконец, все расселись по местам.
— Ну, чтобы ты была здорова! — громыхнула бабуля и заправски опрокинула рюмку.
— За тебя! — хором отозвались остальные.
— Какое счастье, что мы все вместе. Это для меня самый лучший праздник, — пропела мечтательно мама.
“Ну и как сказать им, что Новый год они будут встречать без меня? — подумала я. — Наверняка расстроятся...”
— Да! Я же совсем забыла! — замахала руками Элка. — Меня тоже можно поздравить.
Она приняла величественную позу и провозгласила:
— Перед вами, господа, богатая наследница — владелица крупного состояния, старинной коллекции картин и скромного домика в живописном районе Рима!
— Ой! — спохватилась я. — Мне же нужно было передать тебе подарок Аннабеллы.
Элка стремительно схватила бархатную коробочку, издала восторженный визг, торопливо открыла крышку и скисла на глазах.
— Мужское кольцо? Я бы даже сказала — перстень...
— Это ваш родовой талисман. Передается по мужской линии. Аннабелле он достался от отца в расчете на внука. Но детей у нее не было, поэтому она отдала его мне... Вернее тебе, думая, что я — это ты.
— И что мне с ним делать? — заскучала подруга, но тут же оживилась: — Может, сдать в антикварный магазин? Как думаете, на сколько потянет?
— Этого делать нельзя! — разозлилась я. — Тебе же говорят — талисман! Отдашь его тому, кого полюбишь.
— Значит, так и проваляется у меня до конца жизни, — вздохнула Элка и вдруг посмотрела с не свойственной ей серьезностью. — А знаешь что, оставь его себе. Нет, правда, тебе нужнее. Пожалуйста. Считай, что это мой подарок.
Я не стала сопротивляться. Я знала, кому отдам этот перстень.
Поздно ночью я проснулась от тихих звуков виолончели. Из-под двери пробивалась полоса света. Звуки привели меня на кухню, где в кресле у приоткрытого окна, завернувшись в толстый клетчатый плед, сидела бабуля. Прикрыв глаза, она курила сигарету и покачивала головой в такт музыке.
— Ты чего? — спросила я, ежась от холодного воздуха.
— Не спится, — вздохнула она. — А ты чего?
— Я должна тебе что-то сказать...
— Иди сюда.
Бабуля распахнула плед, словно взмахнула крылом, и я, не раздумывая, нырнула под него.
— Холодная, как ледышка, — проворчала она, заботливо укутывая меня со всех сторон. — Ну, говори.
— Меня пригласили на бал...
— Как Золушку?
— Скорее, как принцессу.
— И?
— И я не знаю, как об этом вам сказать. Ведь Новый год у нас праздник семейный...
— Ну, во-первых, ты уже сказала, — прищурилась бабуля и выпустила маленькое колечко дыма. — А во-вторых... Когда-нибудь это должно было произойти. В свое время я многое делала неправильно, а в результате твоя мать так и не получила того, о чем мечтала. Если бы я могла вернуть время ее молодости... Мы не имеем права вмешиваться в чужую судьбу. Так что иди и ни о чем не думай.
— А почему ты не спрашиваешь, кто пригласил? — удивилась я.
Бабушка улыбнулась.
— Дуй-ка ты в постель. Знаешь, как вредно дышать дымом?!
И уже на пороге весело окликнула:
— Но если он тебя обидит — голову оторву! Так и передай.
Утро тридцать первого числа превратило нашу квартиру в улей. Мама носилась с моим праздничным платьем из нежного серебристого шелка: гладила его, вешала на плечики, затем обнаруживала какую-нибудь маленькую складочку, снимала, снова гладила, опять вешала... Казалось, этот процесс будет бесконечным. Дед придирчиво осматривал мои новые туфли и сокрушался по поводу жесткости задников.
— Как пить дать ноги натрешь, — расстроенно прогнозировал он. — Может, я тут молоточком постучу, мягче будут...
Бабуля выложила на стол браслеты и ожерелья, которые не доставала лет двадцать.
— Это или это? — строго спрашивала она, взвешивая в руках, как на чашах весов, две нитки бус — золотистые и пурпурные.
Ни те, ни другие не подходили к платью, но никто не осмеливался сказать ей об этом. А Элка и Симочка едва не поссорились из-за сумочек, которые принесли с собой и, обвиняя друг друга в отсутствии вкуса, энергично потрясали ими в воздухе.
— Это же просто корзина! Кошелка, не побоюсь этого слова. С ней хорошо по грибы ходить! — гневно восклицала Элка.
— А твой саквояж, думаешь, лучше? — едва ли не плача, отвечала Симочка. — У Старухи Шапокляк и то элегантнее был!
Еще немного покричав, девчонки вдруг неожиданно помирились и единогласно выбрали блестящий мамин ридикюль. Наконец платье было надето, прическа уложена, лицо нарисовано... Домочадцы выстроились у зеркала за моей спиной и со смешным умилением на лицах стали наблюдать за последними штрихами к портрету.
— Вы меня словно замуж выдаете, — улыбнулась я.
— Кто знает... — философски вздохнула мама.
В прихожей зазвонил телефон.
— Карета подана! — торжественно объявил низкий мужской голос, и домашние дружно прилипли к окну, рассматривая стоящую у подъезда машину.
— Это надо же, — изумилась Симочка, — серебристая, как и твой наряд...
А уже через пять минут я мчалась по?залитому праздничными огнями шоссе. В салоне играла музыка, водитель — молодой мужчина в черном костюме, —?глядя в зеркало, сдержанно улыбался и гнал автомобиль с такой скоростью, что огни за стеклом сливались, превращаясь в стремительно бегущие полоски света. Он лихо притормозил у входа в один из моих самых любимых ресторанов, вышел из машины, открыл дверцу и протянул руку. На ступеньках эстафету галантности принял пожилой статный швейцар, который и провел меня в зал. Перед высокой стеклянной дверью я на секунду остановилась, перевела дыхание и хотела уже прикоснуться к ручке, как дверь распахнулась — два удивительно похожих друг на друга, облаченных в красные камзолы лакея отворили ее и замерли в почтительных позах. Мне открылась необыкновенная картина: зал был уставлен сотнями горящих свечей, мягкий золотистый свет завораживающе подрагивал тенями на стенах, на столах стояли изумительные букеты белых роз и дорожка, ведущая внутрь, была устлана лепестками. Вдруг раздались звуки музыки — оркестр, расположившийся на небольшом возвышении, заиграл “Волшебную флейту” Моцарта. В конце зала возник и двинулся по дорожке силуэт мужчины. Это был он — элегантный, улыбающийся и немного смущенный. Я сделала шаг навстречу и остановилась.
— Здравствуй, — сказал Дим Димыч.
— Здравствуй, — ответила я, мысленно радуясь, что мы так легко и непринужденно перешли на “ты”.
Шеф подал мне руку и повел в глубину зала, где был сервирован на двоих небольшой круглый столик.
— Шампанского? — спросил он.
Я кивнула, и строгий официант в белых перчатках тут же наполнил мой бокал. Сердце вдруг учащенно забилось. Свечи, музыка и он... Необъяснимое, будоражащее чувство восторга, какого-то упоительно сентиментального счастья вдруг заполнило меня целиком, без остатка, так что слезы подкатили к горлу. Боясь разреветься, я сделала несколько глубоких вдохов и поспешно глотнула шампанского.
— Все в порядке? — встревоженно спросил шеф.
— Да. Просто в горле немного пересохло.
— Я тоже сильно волнуюсь, — улыбнулся он. — Пообещай, что не будешь слишком строгой.
Я согласно кивнула.
— Глупая история, — сказал Дим Димыч. — Но, согласись, если бы не она, вряд ли произошло бы то, что произошло. И я, наверное, никогда не узнал бы тебя так, как знаю сегодня.
— Ты имеешь в виду дневник? Если честно — я ничего не поняла. Кто его писал?
— Не я, — быстро ответил шеф. — Ты помнишь курьера? Он проработал у нас недолго...
— Сашу? Кажется, так его звали. И что?
— Это мой университетский друг. Он психолог. Так вот, однажды Саша пришел ко мне и рассказал, что пишет диссертацию на странную тему: “Поведение женщины в стрессовых и экстремальных ситуациях” или что-то в этом роде. Проводить эксперименты ему было негде, вот он и обратился к старому другу...
— И?
— Для чистоты опыта Саше нужна была кандидатура стабильной в своих проявлениях особы. То есть уверенной, деловой, самолюбивой женщины... Чтобы потом, действуя на нее всяческими сильными раздражителями, можно было проследить поведенческие реакции. Я выбрал тебя...
В какое-то мгновение мне захотелось встать и уйти, нет, убежать, но шеф, словно почувствовав это, мягко взял мою руку и заглянул в глаза.
— Я же не знал тогда, что ты совсем не такая, какой кажешься со стороны. Так вот, он придумал историю с дневником, устроился к нам на работу, и все пошло по плану...
— Из меня получился идеальный подопытный кролик, правда? — спросила я.
Дим Димыч поморщился.
— Мне давно хотелось рассказать тебе все, но,?во-первых, я дал слово, а во-вторых, эта история каким-то необъяснимым образом стала сближать нас. Я каждый раз открывал в тебе новые черты, и они мне все больше нравились. Несмотря на абсурдность ситуаций, в которые мы были втянуты...
— Хочу сразу предупредить, что я никогда не была невестой твоего родственника Вадюсика, — вспомнив и о своих “грехах”, быстро сказала я. — А также не спала с заказчиком рекламы кетчупа и не крутила роман с итальянцем Антонио. Кажется, это все.
Шеф засмеялся:
— Знаю. Вадюсик — гомосексуалист и уже познакомил родственников со своим любимым мужчиной. К заказчику рекламы кетчупа вернулась память, и он рассказал мне, как ты огрела его туфлей по лбу, а Антонио... Я сам попросил его присмотреть за тобой. Ты ушла в отпуск неожиданно и не в лучшем состоянии.
— Конечно, ведь по офису поползли слухи, что мы получили заказ лишь благодаря тому, что я переспала со Львом Сергеевичем. Я тогда подумала, что это ты их распустил, разозлился и...
— Это Рита — его помощница, знойная брюнетка, помнишь? Она приревновала тебя к нему, позвонила подруге — нашей секретарше Леночке?— и рассказала свою версию той злополучной командировки. Но все же поволноваться ты меня заставила,?— улыбнулся Дим Димыч.
— Я? А ты?! Кругом одни загадки, какие-то непонятные ловушки, чертов дневник... Кстати, откуда взялась игрушка? Этот плюшевый мышонок был у меня еще в школе, а потом пропал.
— Он был у меня. С седьмого класса.
— То есть ты хочешь сказать, что мы учились в одной школе? — растерялась я.
Дим Димыч молча кивнул, на секунду задумался.
— Ты была моей первой любовью,?— очень просто сказал он . — Неразделенной, разумеется. Я ходил по пятам, но ты меня не замечала. Тебя окружали сильные красивые мальчики, а я... Я всегда был застенчивым и скромным. Кстати, идею подбросить тебе мышонка я предложил Саше сам. Так хотелось, чтобы ты меня вспомнила...
— Надо же... Кто бы мог подумать?
Я погладила его руку. Дим Димыч хитро улыбнулся.
— Ну вот, кажется, мне удалось тебя разжалобить. Самое время спросить — ты простишь меня?
— За что?
— За неприятности, которые тебе пришлось пережить, за эксперименты, дневник этот...
— А диссертацию-то наш курьер написал?
— О, да! Отменная диссертация получилась. Защитил с блеском.
— Рада за нас, — засмеялась я.
— Так, значит, мир? И ты на меня больше не будешь обижаться?
“Господи, о каких обидах может идти речь, я счастлива, как никогда в жизни!” — хотелось крикнуть мне, но вместо этого я осторожно провела ладонью по его гладко выбритой щеке.
А потом оркестр заиграл вальс, мы танцевали одни в пустом зале, свечи подрагивали от легкого ветерка, а отражающиеся на стенах тени, словно призрачные пары, кружились вокруг с легкостью ночных мотыльков.
— Скажи, для кого накрыты остальные столы?
— Ты узнаешь это... — шеф посмотрел на часы, — ровно через пять минут.
И действительно, секунда в секунду распахнулась дверь. Первой решительным шагом в зал вошла бабуля, вслед за ней появились мама и дед, Элка и Симочка, а потом — мои коллеги Эдик, Женя, Леша... Оркестр протрубил фанфары, в бокалах запенилось шампанское, и каждый из двенадцати ударов был встречен громогласным “Ура!”
— Дима, это лучший Новый год в моей жизни! — шепнула я. — Спасибо!
— А давай убежим, — предложил он.
Мы вырвались на улицу и закружились под сводом медленно спускающихся с небес хлопьев снега.
— Я тебя люблю, — вдруг услышала я его голос.
— Что?
— Я люблю тебя, — тихо повторил он, и я утонула, растворилась в звуке этих слов. А потом стремительно взлетела, и небо было прозрачным, и я пила его большими глотками, задыхаясь от волнения.
— Посмотри вверх. Ты видишь, мы летим? Мы уже летали с тобой в моем сне... И ходили по облакам...
— Мимо проплывающих самолетов...
— Откуда ты знаешь? — удивилась я.
— Я же был там,— засмеялся Дима. — И держал тебя за руку... Вот так...
— Не отпускай меня, пожалуйста, — попросила я.
— Ни за что, — улыбнулся он. — Полетели дальше???
Поделись с подружками :