Тайна большого дома

Поделись с подружками :
Две жены Ивана Мальцева
Солнце, словно разорвав тучу, брызнуло на перрон веером золотых лучей, и вокзал сразу же приобрел какой-то парадный вид. На дворе стоял май пятьдесят второго. Большой транспарант над центральным входом поздравлял всех с семилетием Великой Победы. Из репродукторов разносился марш, на платформе, нетерпеливо вытягивая шеи, толкались встречающие. Наконец раздался бодрый короткий гудок. Завидев поезд, толпа оживилась. А уже через минуту на перроне стоял невероятный гул: звучал радостный смех, кто-то гаркнул восторженным басом: “Саня, браток, я здесь!”, весело кричали дети, безостановочно щебетали женщины, и солнце, как-будто почувствовав общее настроение, заиграло зайчиками на счастливых лицах.
Из новенького зеленого вагона пружинисто сошел рослый мужчина в форме майора госбезопасности. Звали его Иваном Сергеевичем Мальцевым. В свои двадцать семь лет он был абсолютно седым, крупное скуластое лицо покрывал ровный бронзовый загар, а белозубая улыбка делала его похожим на нездешнего героя какого-то популярного трофейного фильма. Тем не менее Иван был человеком серьезным и целеустремленным,?успешно окончил в столице Военный институт иностранных языков, затем Военно-дипломатическую академию генерального штаба и вот уже почти год служил в Министерстве государственной безопасности. Командировку в Киев Мальцев расценил как премию и, будучи от природы любознательным, надеялся за три отпущенных ему дня обойти весь знаменитый Подол, прогуляться Крещатиком, побродить по склонам Днепра, полюбоваться цветением каштанов и, конечно же, побывать в Историческом музее.
А пока нужно было отправляться на улицу Красноармейскую к маминой подруге Розе Марковне, которой он должен был передать подарок. Всю дорогу Иван вертел головой, не узнавая города. Довоенный Киев был совсем другим, и Мальцев с радостью отмечал то, как живо отстроился он после разрухи, блестел новенькими стеклами в окнах, зеленел недавно высаженными деревцами. Двор Шимановичей тоже выглядел нарядно — желто-красные скамейки, пестрая детская площадка с веселой каруселью. Свежевыкрашенная голубая дверь парадного подъезда сушилась на солнышке, поэтому была призывно открыта и заботливо подперта кирпичиком. Иван с мальчишеской легкостью поднялся на четвертый этаж, привычным жестом поправил фуражку и вдавил упругую кнопку звонка. Какое-то время за дверью было тихо. Но вдруг раздался тонкий скрип половиц, и Мальцев почти физически ощутил на себе чей-то пристальный взгляд из глазка. Затем тихий голос спросил: “Кто там?” Гость, вытянувшись по стойке смирно, бодро отрапортовал:
— Мальцев Иван Сергеевич, — и добавил, склонившись к щелке: — Роза Марковна, это я, Ваня.
Дверь немедленно распахнулась. На пороге стояла закутанная в серую шаль маленькая седая женщина. Иван не сразу узнал в ней мамину подругу. Роза Марковна сильно похудела, осунулась и невероятно постарела. Вокруг ее больших влажных глаз расползлась густая сеть морщинок, необычайно черных, как будто сквозь них просеивали сажу. Лицо было бледным, почти восковым, на узловатых руках вздулись темно-синие вены.
— Ванечка... — прошептала она и всем телом припала к груди гостя. — Ты совсем седой, совсем седой... Мне писала Маша о том, как бомба попала в машину, как ты детей из нее выносил. Мы всегда с Аркадием знали...
Женщина вдруг резко смолкла и закрыла лицо руками. Мальцев обнял ее за узкие плечи и почувствовал, что они прерывисто дрожат. Роза Марковна плакала.
— Что-то случилось? — тихо спросил он, заглянув ей в лицо.
Роза Марковна торопливо вынула из кармана носовой платок, вытерла слезы, засуетилась.
— Проходи, Ванечка. Я тебя чаем угощу... Или, каким чаем, глупая я тетка! Ты, наверное, голоден...
— Я поел в поезде, не волнуйтесь, — ответил Иван. — А где Лия, Аркадий Соломонович?
— Аркадия Соломоновича забрали. Два дня назад, — стараясь сдержать дрожание в голосе, ответила она. — Он когда-то ассистировал Когану, а еще его другом был профессор Завадский. Его тоже недавно взяли...
Она подняла на Мальцева совершенно больные глаза.
— Что с ними будет, Ванечка? Что происходит? Ты должен знать.
Иван, конечно же, знал. Все началось еще в сорок восьмом, когда врач Лидия Тимашук обратилась в ЦК партии с жалобой на неправильное лечение покойного Жданова. Вскоре одного за другим стали арестовывать известных профессоров, большинство из которых были евреями. Так началось “дело врачей”, обвиняемых в заговоре и убийстве советских лидеров. Через восемь месяцев, тринадцатого января пятьдесят третьего года “Правда” опубликует статью без подписи с гневным названием “Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей”, по слухам, написанную самим Сталиным. Но это будет потом. А пока — смутная неясная тревога пополам с неверием витала в воздухе: “Опять? Не может быть, мы пережили такую тяжелую войну...”
Роза Марковна неотрывно смотрела в глаза Ивана. Казалось, что, замерев в ожидании, она боится сделать вдох.
— Все будет хорошо, — сказал Мальцев и постарался улыбнуться.  
— Правда? — недоверчиво спросила женщина. Затем как-то громко и тревожно всхлипнула, затрясла седой головой и неожиданно упала перед Иваном на колени. — Спаси ее, Ванечка! Хотя бы ее, мы то пожили...
— Что вы, Роза Марковна, встаньте... — растерялся Мальцев, поднимая ее за плечи.
Она же продолжала цепляться в него холодными, словно лед, пальцами и повторяла, как заклинание:
— Спаси ее, Ванечка, спаси ее!    
— Да кого “ее”? — едва ли не крикнул он.
— Лию...
Роза Марковна вдруг замерла, как-то обмякла и уже совсем тихо произнесла:
— Женись на ней, Ваня. Увези с собой. Умоляю...
Мальцев молча опустился на кушетку.
Три дня спустя поезд мчал его обратно в столицу. По коридору, звеня стаканами с чаем, шел проводник, чей-то смешной рыжий мальчик, разыгравшись, беспрестанно заглядывал в купе, а рядом с Иваном, опершись кудрявым затылком на мягкий подголовник, сидела хрупкая темноволосая девушка с большими глазами.
Лию Шиманович Мальцев знал с тех самых пор, когда его родители, надев на сына новенький матросский костюмчик и купив по дороге пышный букет астр, отправились в роддом, где “милая Розочка родила такую хорошенькую девочку!” Мама плакала от счастья, ведь перед этим подруге десять лет к ряду ставили диагноз — бесплодие. Аркадий и Роза в дочери души не чаяли. Они назвали ее Лия, что с древнееврейского означало “антилопа”. И действительно, девочка росла легкой и грациозной, с удовольствием занималась в балетной школе и была твердо уверена, что в будущем станет примой Большого театра. Десятилетняя разница в возрасте не сделала Ваню и Лию друзьями, но подросток Мальцев испытывал к ней настоящие братские чувства. Он благодушно покровительствовал Лие, раздавая ленивые подзатыльники задиристым мальчишкам в детском саду, катал ее на велосипеде и даже не подозревал, что эта маленькая черноглазая кукла с туго заплетенными косичками была влюблена в него едва ли не с пеленок. О чем регулярно сообщала маме. Роза Марковна посмеивалась: “Это пройдет”. — “Не пройдет!” — с жаром восклицала дочь. Бежала к себе в комнату, доставала из глубины стола нерезкую, снятую старенькой “лейкой” карточку, на которой они были запечатлены вдвоем: Ваня Мальцев в широких сатиновых шароварах, рослый и сильный, держал крохотную Лию на руках. Держал, правда, по просьбе Аркадия Соломоновича: “Ну-ка, подними ее, Ванечка, а то вы оба у меня здесь не помещаетесь”. Но разве это имело какое-то значение?
     Но вскоре Шимановичи перебрались в Киев и поселились в квартире покойной бабушки Цили. А потом началась война, была эвакуация, отец работал хирургом в военном госпитале, мама занималась здоровьем дочери, которая как-то странно начала болеть и чахнуть на глазах.
— Ну чем мне тебе помочь, моя хорошая? — Как-то в отчаянии спросила Роза Марковна.
— Позови Ваню, — в полусне-полуяви пролепетала та.
И вот теперь Лия сидела рядом с ним — большим, уютным и родным до дрожи в ее маленьких острых коленках. Вагон покачивался, наигрывая колесами какой-то знакомый марш. Девушка закрыла глаза и представила будущую свадьбу. Мальцев задумчиво посмотрел на ее точеный профиль, тонкую длинную шею, маленькую, как у подростка, грудь. Солнечный блик мелькнул в окне и на мгновение зажег ее круглый кулон на блестящей цепочке — еще в детстве подаренный талисман: серебряная балерина на одной ножке, руки протянуты вперед, на голове венок из лилий. Иван на секунду зажмурился от вспышки и снова перевел взгляд на лицо невесты. Лия улыбалась.
“Ей всего семнадцать, — подумал он. — А уже должна выходить замуж. Бедная девочка. Бедная страна...”
Дома его ждал страшный разгон. Слухи о предстоящей женитьбе распространились быстро. Начальник отдела — грузный полковник Матюхин — захлопнул как-то за Иваном дверь и прошипел:
— Ты, Мальцев, что — мозги свои соседу одолжил?! Русских баб тебе мало? Или хочешь всех нас за собой потянуть?!
Но свадьба состоялась. Иван не мог не сдержать данного обещания. А первого марта пятьдесят третьего у Сталина случился инсульт, и уже на следующий день антисемитская кампания была свернута. “Вождь всех народов” умер пятого марта, и очень скоро арестованные по “делу врачей” были освобождены. В начале апреля вернулся и Аркадий Соломонович. Счастливая Роза Марковна устроила большой праздник. Шимановичи молились на Ивана, Лия его просто обожала, а он так и не смог ее полюбить.
В пятьдесят восьмом Мальцева с повышением перевели в Киев. Лия к тому времени поняла, что в столице, на сцене Большого, ей уже не быть солисткой, а вот в родной провинции можно попробовать. Она по-прежнему была воздушна, весела, а с годами приобрела еще и некую эксцентричность манер, легкую творческую сумасбродность. Например, возвращаясь домой после репетиции, часто устраивала мужу домашние спектакли, воодушевленно играя все роли подряд. Или, нарядившись в шелковый плащ и чалму, показывала фокусы, для которых втайне от Мальцева приобрела толстого декоративного кролика и двух почтовых голубей.
— Ах, милый мой, милый мой Ванечка, как же это удивительно, что ты мой муж! — восклицала она, пушинкой повисая на его крепкой мускулистой шее. — Знаешь, сегодня ночью я ходила по облакам. Там так прозрачно и светло! И странные звери с лицами египетских фараонов... Так чудно, так забавно...

К причудам жены Мальцев относился с беспристрастным, немного снисходительным спокойствием. Все свое время он отдавал работе, мало двигался, отчего располнел, стал еще больше и внушительнее.
Так прошло двенадцать лет. Двенадцать лет ровного отстраненного брака. Лия витала в своих прозрачных облаках, тайно писала стихи, посвящая их единственному любимому мужчине, и молила по ночам Бога, чтобы он послал им ребенка.
А в шестьдесят четвертом случилось неожиданное. Засевший под сердцем двадцатилетней давности осколок напомнил о себе Мальцеву. Потребовалось немедленное хирургическое вмешательство. Аркадий Соломонович лично просил об этом знаменитого хирурга Углова. Операция продлилась пять часов и, к счастью, закончилась благополучно. Иван пошел на поправку, и вот тогда-то произошло то, что буквально встряхнуло и вдребезги разрушило его прочный, давно устоявшийся мир. Мальцев влюбился. Впервые в жизни, на пороге сорокалетия почувствовал себя восторженным подростком. Зеленоглазой красавице с длинной русой косой недавно исполнилось двадцать. Звали ее Лизой. Была она медсестрой и студенткой второго курса медицинского. Величественно, и не по годам степенно входила она в палату, произносила глубоким бархатным голосом: “Иван Сергеевич, готовимся к уколу”, и Мальцев взмывал куда-то под небеса. А возвратившись, цеплялся за девушку умоляющим взглядом, думая про себя: “Ну задержись хотя бы на мгновение! Скажи что-нибудь еще...” Со временем они познакомились ближе. В присутствии Лизы Иван чувствовал невероятный подъем вдохновения, искрометно шутил, рассказывал смелые и опасные анекдоты.
— Осторожнее, товарищ полковник, — улыбалась она. — А вдруг я оттуда? — И многозначительно указывала глазами вверх.
— Это я оттуда, — смеялся Мальцев. — А ты... Ты удивительная...
И смолкал, чувствуя колючий приступ вины перед женой. Вообще, это стало жутким испытанием. Покинув клинику, Иван каждую секунду думал о Лизе. Вспоминал ее статную фигуру, уверенный голос, царственную улыбку на мягких губах, упругую ямочку на подбородке... Он хотел эту женщину. Настолько страстно и отчаянно, что в пылу обжигающего сна просыпался от собственного крика.
А Лия словно ничего не замечала. Покинув сцену, она принялась рисовать, тайно брала уроки абстрактной живописи у старого художника со смешными торчащими вверх усами. После хрущевского разгрома в Манеже в шестьдесят втором такое увлечение было довольно опасным занятием, но Лию, кажется, только подстегивало это. Она написала семь абстрактных портретов Мальцева и назвала их по дням недели. “Иван-Понедельник”, например, был суров, смотрел на мир фиолетовыми квадратными глазами, а “Иван-Суббота” излучал веселье, широко улыбаясь зелеными треугольниками губ. Она так увлеклась новым занятием, так была счастлива, что не видела ничего вокруг.
Но однажды Мальцев забыл дома папку с документами, отправил за ней своего водителя. Лия отыскала папку в столе, а вместе с ней обнаружила густо исписанный тетрадный лист. Это было неотправленное письмо Ивана старому фронтовому другу. Лия никогда не читала чужих писем, но теперь, поддавшись какому-то необъяснимому желанию приобщиться к мыслям мужа, пробежала взглядом по ровным уверенным строчкам. Мальцев писал о том, что работа отнимает все его время, что он мечтает о большом доме и детях, что после операции его стали посещать смутные сны, и дело здесь не в хирургии, а в удивительном, просто невероятном событии, которое приключилось с ним “на старости лет”. “Я влюбился, Алешка, безумно, как сумасшедший. Ее зовут Лизой, и я думаю о ней постоянно. Хочу ее видеть, слышать голос. Это почти трагедия, потому что я никогда не оставлю жену. Никогда. Она беззащитная, слабая, пропадет без меня. Вот такие, брат, дела...”
Шофер уже больше получаса нервно прохаживался под окнами квартиры Мальцевых, а Лия все стояла, застыв взглядом на последней строчке. “Вот такие, брат, дела... такие, брат, дела...”
А вечером за ужином, сидя за длинным столом, она подняла на мужа свои большие карие глаза и произнесла с присущей ей загадочностью в голосе:
— Я должна тебе кое-что сказать, Ванечка...
Мальцев кивнул, не отрываясь от газеты. Лия улыбнулась.
— Я встретила человека и ухожу от тебя.
Иван по инерции кивнул еще пару раз, затем медленно отложил газету и внимательно посмотрел на жену.
— Прости меня, Ванечка, — вздохнула Лия и вышла из-за стола.
Нет, конечно, эта новость ошеломила его. У Мальцева началась бессонница, он осунулся, болезненно щурился воспаленными глазами и рассеянно отвечал на вопросы. Измена Лии сделала его уязвимым, и это пугало больше всего. Но судьба спасла Ивана в очередной раз. Он вновь увидел Лизу. Встретились они случайно на улице. Мальцев выходил из машины, а девушка, напротив, садилась в такси.
— Лиза! — неожиданно для себя самого громко позвал он.
Через год Елизавета Андреевна и Иван Сергеевич поженились. Невеста к тому времени уже была беременна, счастливый Мальцев начал строить дом — большой, с выходящей в сад террасой и камином в просторной гостиной. На втором этаже он запланировал четыре спальни — для него с Лизонькой и детей, как минимум пятерых. Первой родилась дочь. Иван завалил роддом цветами и подарками, от счастья расцеловал маленькую старушку — соседку с пятого этажа, после чего та стала с гордостью говорить всем во дворе: “Теперь у меня есть связи в КГБ”.
Дочь назвали Кирой, и Мальцев тут же заговорил о сыне. Но Лиза была настроена окончить институт и стать врачом-кардиологом. “Вот тогда твое сердце точно будет в моих руках”, — смеялась она. Иван не знал, что решительная и властная Елизавета очень тяжело переживала историю его первого брака. Она была уверена, что Мальцев сильно и безответно любил Лию, поэтому и молчал о ней, старался не бередить душевные раны. На самом деле Иван просто не смог простить бывшей жене предательства. Он запретил кому бы то ни было произносить ее имя, убрал из квартиры напоминавшие о ней вещи, уничтожил все фотографии, кроме одной, которую спрятала Лиза. Потом она часто смотрела на снимок красивой черноволосой девушки с мечтательным взглядом больших влажных глаз. Смотрела и думала: как же сильно он любил ее...
А в октябре шестьдесят седьмого семья Мальцевых переселилась в другой дом, и Лиза с воодушевлением занялась его обустройством. Она тяготела к старинным вещам, поэтому вскоре новое жилище наполнилось дыханием прошлого века. В каминной, отбрасывая ажурную тень, стояла плетеная мебель: кресло-качалка, фруктовый столик на длинной ножке, высокая этажерка с раскидистым папоротником на самой верхушке. Такой же ажурной была и винтовая лестница, уходящая на второй этаж, где в углу спальни мерно тикали напольные часы, доставшиеся Лизе в наследство от прабабки. Когда приходило время, они оглашали весь дом глубоким мелодичным боем. Дед Лизы был художником, поэтому стены столовой и спальни она украсила его работами — пейзажами и натюрмортами в тяжелых золоченых рамах. На самом видном месте располагался недавно написанный им портрет Ивана — в парадной форме с орденами и медалями. Но больше всего Лиза любила библиотеку, уходящие под потолок полки которой хранили толстые старые книги в кожаных переплетах. А еще здесь возвышались фарфоровые статуэтки греческих богов и бронзовые бюсты великих литераторов, серебряные подсвечники и семейные фотографии в деревянных рамочках. Забравшись с ногами в уютное плюшевое кресло, Лиза укрывалась мягким верблюжьим пледом и до ряби в глазах зачитывалась большой медицинской энциклопедией. Иван обожал эти минуты. Он бесшумно входил в комнату и, сев чуть поодаль, любовался женой. Вообще, дом Мальцевых всегда был заполнен каким-то мягким, почти физически ощутимым светом. Даже в пасмурную погоду он ухитрялся быть солнечно-желтым. Но это необъяснимое явление казалось Лизе и Ивану естественной составляющей большого теплого счастья, жившего внутри родных стен.
Весной семьдесят пятого Лиза родила сына. Продавщицы “Детского мира” долго потом вспоминали немолодого уже мужчину, который скупил едва ли не весь магазин и, вручив им шампанское с конфетами, признался, что он — счастливейший в мире отец. “Надо же, — пожала плечами самая юная из них, — а на вид дедушка...” Мальцеву было пятьдесят. Чувствовал он себя максимум на двадцать. Сына назвали Костей. На него Иван возлагал большие надежды. Нет, Киру он тоже очень любил, но девочка слишком рано повзрослела, с тринадцати лет стала тайно бегать на свидания и совсем не интересовалась ни папиной историей, ни маминой медициной. После школы, обнаружив неожиданный актерский дар, она поступила в театральный. Костя, которого отец упорно готовил для дипломатической карьеры, тоже выкинул коленце — заявил, что будет знаменитым гитаристом.
— Придется нам с тобой еще кого-нибудь родить, — сказал жене с улыбкой Иван Сергеевич.
— Это уж увольте, — ответила она и, прижавшись к своему большому мужу, вздохнула. — Ваня, Ванечка... Мы уже свое отрожали. Может, скоро дедом будешь...
— Типун тебе на язык, — нахмурился Мальцев. — Кире всего семнадцать.
Елизавета Андреевна смотрела, как говорится, в воду. Через месяц Кира срочно вышла замуж за подающего надежды молодого режиссера Бобровского и родила Мальцевым внучку Анжелику. Не успели они как следует порадоваться неожиданному счастью, как Кира развелась с первым мужем, потому что нашла второго — модного композитора Соловьева, от которого родила сына. Мальчика назвали Ванечкой в честь дедушки, и только он наконец оправдал ожидания Ивана старшего: увлекся историей, с удовольствием читал военные книги и ни на шаг не отходил от любимого деда. Второй брак Киры также не сложился, но она по-прежнему стремилась замуж. Константин же, напротив, упорно избегал женитьбы. Все это приносило немало хлопот, но наполняло дом движением настоящей жизни, с ее бесконечными коллизиями, громкими страстями и тихой радостью, когда большая семья собиралась за одним столом, во главе которого неизменно сидел Иван Сергеевич. Особенно хорошо было в новогодние праздники. В гостиной пахло хвоей, огромную, упирающуюся в потолок елку наряжали все вместе, весело и шумно ужинали, а с приходом полночи Елизавета Андреевна зажигала свечи, Кира садилась за рояль, и Иван Сергеевич с блаженством наслаждался трогательными мгновениями безусловного всеобъемлющего счастья. Дом стал его империей, его жизнью, его религией. И казалось, нет в мире ничего прочнее этой силы. Но однажды в дверь постучалось прошлое...

Бали
Это случилось в июле девяносто седьмого. Иван Сергеевич уже давно был на пенсии. Его проводили с почетом, наговорили, как водится, много приятных слов, подробно перечислили все заслуги, после чего Мальцев улыбнулся и произнес тихонько: “Как будто на собственных похоронах побывал...”
Но умирать он, конечно же, не собирался. Наоборот, почувствовав долгожданную свободу, Иван Сергеевич начал писать книгу — историю своего времени. Сутками  просиживал в архивах, изучая биографии, сверяя имена и даты. По старой памяти генерал Гаврилов даже открыл ему доступ к секретным документам. Правда, предупредил, что если кто “там” дознается — ему снесут голову вместе с погонами. “А зачем они тебе без головы?” — засмеялся Мальцев.
Был душный понедельник. Июльский зной расползался по кабинетам, любое движение сопровождалось волной горячего воздуха. Еще с утра Иван Сергеевич чувствовал себя неважно. Он снял пиджак, расстегнул жесткий ворот рубашки. Из пронумерованного ряда вынул ящик под номером сто сорок семь дробь девять — “первая волна эмиграции” — и стал перебирать бумаги. Но вдруг взгляд его остановился, пальцы замерли. В плотном ряду старых с завязанными тесемками папок стояло дело супругов Шиманович, желающих выехать на историческую родину в Израиль. Он медленно взял его и стал перелистывать страницы. На третьей значилось, что дочь Шимановичей Лия Аркадьевна отказалась покидать страну. Тем не менее среди бумаг изъятого личного архива семьи Иван Сергеевич обнаружил ее старый дневник. Улыбаясь по-детски неровному, скачущему почерку бывшей жены, Иван рассеянно перевернул несколько желтых от времени листов, пока неожиданно для себя не втянулся и не принялся читать. Как же он, оказывается, не знал Лии! И как же она любила его... Мальцев был в каждой строчке. “Мой Иван, любимый Ванечка, Ванюша...” По сути, дневник безраздельно посвящался ему одному. Вдруг буквы запрыгали еще сильнее, стали какими-то дрожащими. “Это конец, — писала Лия. — Сегодня в обед Ваня прислал водителя за папкой, которую в спешке забыл дома. Я стала искать ее в столе и обнаружила неотправленное письмо. Иван писал Алеше Серединскому, своему фронтовому другу. Писал о том, что влюбился, как мальчишка... Ее зовут Лизой, и она медсестра. Я знала, что рано или поздно это произойдет. Ведь он никогда не любил меня. Глупо было надеяться, ждать какого-то чуда... Нет, я больше не стану обманывать себя и мучить Ванечку. Видит Бог, он заслужил счастье. Одним словом, я приняла решение. Завтра скажу, что полюбила другого, и уйду. А иначе никак. Сам он не решится оставить меня, а жить так дальше просто невозможно...”
Вечером того же дня у Мальцева заболело сердце. Елизавета Андреевна подняла на ноги всех коллег кардиологов. Ни на секунду не отходила от постели мужа. Придя в себя, Иван Сергеевич повторял лишь два слова — два имени попеременно — Лия и Лиза. А через день у него случился инфаркт. Так Елизавета Андреевна осталась одна. 
Сначала ей казалось, что жизнь кончена. Закрывшись в своей спальне, она часами листала семейные альбомы и разговаривала с мужем. Домашние не знали, что делать. Они подходили к двери, прислушивались и вздыхали. Мир, созданный Иваном Сергеевичем, неожиданно рухнул. Но однажды Елизавете Андреевне приснился сон. Она увидела Ивана в окружении детей и внуков. У них были такие просветленные счастливые лица, что, проснувшись с улыбкой на губах, Елизавета Андреевна решила — надо жить. Ради него, ради детей, ради дома, в конце концов. Волевая и энергичная, она стала главой семьи, но даже по прошествии десяти лет место Ивана Сергеевича за большим столом по-прежнему оставалось незанятым. И часто, споря о чем-нибудь за обедом, Мальцевы по привычке поворачивали головы к пустому стулу в желании увидеть, как отреагирует на их реплики дед.
* * *
Все утро шел снег. Коснувшись земли, он тут же таял, превращаясь в кашицу под ногами хмурых прохожих. Бессмысленный снег... Такой красивый в воздухе и такой ненужный на земле. Битый час Елизавета Андреевна заставляла себя написать хотя бы строчку. Так бывает — ты пытаешься сосредоточиться, изо всех сил стремишься упорядочить мысли, а они, как нарочно, расползаются, разлетаются, скачут и Бог знает что еще творят. Ее статья “Антагонисты кальция в кардиологической практике” уже была заявлена в “Медицинском вестнике”, времени до сдачи оставалось совсем чуть-чуть, но как только ручка касалась безучастно белого листа, Елизавету Андреевну одолевало какое-то странное предчувствие. Словно маленький назойливый комар жужжал где-то за ухом... Она даже повернула голову, затем встала, прошлась по кабинету, три раза сказала: “Так”, один: “Это черт знает что!”, снова села за стол и уставилась на бумагу. В кабинет бесшумно вошла Матильда — кошка, которая однажды сама пришла в дом, да так и осталась жить. Она запрыгнула хозяйке на колени и, спрятав нос в уютных складках домашнего платья, довольно замурлыкала. Елизавета Андреевна погладила Матильду по шелковой спине. “Главное — понять, что тебя беспокоит. Найди причину — обретешь решение. Так... — еще раз повторила Елизавета Андреевна и с облегчением вздохнула. — Ну конечно же... Кира! Плохо я с ней вчера поговорила. Плохо...”
Это было странно, но Кира совершенно не походила на родителей. В отличие от властного Ивана Сергеевича и прямолинейной Елизаветы Андреевны, она имела необыкновенно легкий доверчивый характер. Была наивна и до неприличия влюбчива. В восемь лет, например, решительно заявила, что выйдет замуж за Штирлица. Тут же написала ему длинное письмо, в котором Елизавета Андреевна обнаружила пятьдесят четыре ошибки. Заканчивалось послание так: “Болше всиго мне нравица твае литцо.” Иван долго хохотал, а Лиза все сокрушалась и повторяла: “В кого она только пошла!” Потом Кира нежно полюбила директора школы — Эдуарда Леонидовича за то, что в четвертом классе на линейке он вывел девочку из общего строя и громко сказал остальным: “Смотрите! Именно так должна выглядеть настоящая советская пионерка”. У Киры всегда был идеально отглаженный галстук и до хруста накрахмаленный фартук. После такого публичного признания ее красоты, девочка решила изменить Штирлицу. Спрятав подальше его фотографию, она села под директорский кабинет и стала ждать. Уже все разошлись, уборщица тетя Валя трижды помыла полы, в холле погас свет, а он все не выходил. Наконец за дверью раздались торопливые шаги, и из директорского кабинета выпорхнула Тамара Николаевна — самая красивая учительница в школе. Она поправила прическу и удивленно спросила:
— Что ты здесь делаешь, Мальцева?
— Жду Эдуарда Леонидовича, — честно призналась Кира. — А вы не знаете, где он?
Дверь тут же распахнулась, и в коридор вышел директор. Он торопливо застегнул верхние пуговицы рубашки и уставился на девочку.
— Эдуард Константинович, — сказала она, поднявшись навстречу. — Нам нужно серьезно поговорить.
Получив отказ, сопровождаемый напутствием вроде “учиться, учиться, учиться!” и лишь потом жениться, но непременно на сверстнике, Кира поплелась домой и по дороге влюбилась в милиционера, который решил проводить девочку по темным опасным улицам. После него “женихами” по очереди были: папин водитель Михаил Богданович с большими, как у великана, руками, мамин коллега доктор Калачев, отмеченный за блестящий стетоскоп и пышные усы, Ален Делон, ясное дело — за красоту, и учитель музыки Аристарх Семенович Лесниковский, который имел забавную привычку не говорить, а напевать слова бархатным баритоном. От него у Киры по спине пробегала стайка испуганных мурашек. В общем, к семнадцати годам стало понятно — девушке нравятся взрослые, если не сказать пожилые серьезные мужчины. Именно таким был ее первый муж Петр Бобровский, кинорежиссер, специализирующийся на комедиях. Кира в то время только поступила в институт искусств на факультет киноведения. Увидев на съемочной площадке большого человека в красном вязаном шарфе, девушка почувствовала легкое головокружение и сладкий привкус ванильного пряника на языке. Непонятно каким химическим реакциям организма он был обязан, но именно этот привкус становился первым сигналом к большой и светлой любви. Когда через пять месяцев Кира усиленно прятала в складках легкомысленного платья упругий, словно футбольный мяч, животик, Елизавета Андреевна пришла на площадку, окинула презрительным взглядом Бобровского и произнесла не терпящим возражений тоном: “Следуйте за мной!” Актеры мгновенно смолкли. Петр удивленно вскинул мохнатые брови, но пошел. 
— Или вы немедленно женитесь на Кире, или я взорву к чертовой бабушке вашу киностудию, — вполне серьезно заявила Елизавета Андреевна. 
Свадьбу сыграли через неделю. А спустя год после рождения дочки Анжелики молодые развелись. Бобровский, как, впрочем, многие его коллеги по цеху, оказался неисправимым бабником. Кира ужасно страдала, она любила его настолько сильно, что от горя даже собиралась топиться. Для этого принесла в дом большой гладкий булыжник и попыталась обвязать его красной атласной лентой. Но та никак не хотела держаться, соскальзывала и вообще превращала трагедию в фарс. Тогда Кира пошла к матери и попросила веревку. Елизавета Андреевна внимательно выслушала дочь, а затем отправилась в библиотеку и вернулась с судебно-медицинским справочником. В нем отыскала страницу с фотографией утопленницы и показала Кире. Камень был возвращен на место, и мысли о столь неэстетичном способе ухода из жизни больше не приходили в ее голову. А через неделю находчивая Елизавета Андреевна познакомила дочь со своим бывшим пациентом, и место сорокалетнего режиссера занял сорокапятилетней композитор — угрюмый скептик с печальными глазами по фамилии Соловьев. Звали его Эрнестом. Процесс сочинения музыки этот непризнанный гений обычно сопровождал страстным, почти эротическим дыханием. Оно произвело неизгладимое впечатление на тонко чувствующую Киру. “Молодые” прожили почти шесть лет, родили сына Ванечку и благополучно разошлись. Как это ни парадоксально, но Соловьев тоже оказался бабником. Правда, скрытым. Он встречался с женщинами на тщательно законспирированных квартирах. Елизавета Андреевна сказала ему:
— Постарайся больше не попадать ко мне на операционный стол. Вдруг я забуду клятву Гиппократа...

На семейном совете было решено: внуки останутся Мальцевыми.
А теперь появился некто третий. Кира долго скрывала его от домашних. Она, как девчонка, тайком бегала на свидания, начала носить неудобные туфли на высокой шпильке, ярко красила губы, на любой вопрос отвечала с туманной улыбкой: “Все может быть, все может быть...” и виртуозно уходила от серьезного разговора. В конце концов Елизавета Андреевна не выдержала и за ужином произнесла “тронную речь”. Она сказала:
— Мои дорогие! Вы знаете, как я всех вас люблю...
— Мы тоже тебя любим, — почти хором ответили Мальцевы.
— Вы знаете, что я уважаю любое ваше решение...
— Ура! — коротко отозвалась Анжелика. — Значит, я могу проводить свои журналистские расследования?
— Нет, — так же коротко ответила Елизавета Андреевна.
— А я? — улыбнулся Костя. — Я могу, наконец, перестать слушать разговоры о женитьбе?
— Не слушай. Но это не значит, что я перестану о ней говорить.
— А мне, как я понимаю, об экспедиции на Кавказ лучше и не заикаться, — вздохнул Ваня.
— Правильно понимаешь, — улыбнулась бабушка и все дружно повернулись к Кире.
— Какая изысканная стратегия, мамуля! — засмеялась та. — Что ты хочешь услышать от меня?                  
Елизавета Андреевна не стала юлить, она просто спросила:
— Кто он?
Кира помедлила, окинула взглядом сидящих за столом домашних и сдалась:
— Бобровский.
— Мой отец?! — не поверила Анжелика.
— Этот развратник? — не сдержалась бабушка, хотя обсуждение достоинств Кириных мужей считалось семейным табу.
Кира сникла. Но Елизавету Андреевну было уже не остановить.
— Женщина должна иметь элементарное достоинство, — холодно сказала она. — Хотя бы какую-то гордость. Забыла, как собиралась топиться из-за него?!
Домочадцы затихли. Даже кошка замерла на полушаге. В воздухе повисло недоброе напряжение. 
— Нужно уметь прощать, — тихо сказала Кира. —  Именно в этом и проявляется душа человека...
Встала и вышла из столовой.
* * *
И вот теперь Елизавета Андреевна сидела над чистым листом бумаги и никак не могла начать статью. “Кира... Если этот женолюб снова обманет ее, задушу собственными руками, — думала она. — И Костя тоже хорош — дожить до тридцати трех лет и не найти достойной девушки? А Анжелика? Так и хочет влезть в какую-нибудь неприятность...” Единственный, кто радовал Елизавету Андреевну, так это Ванечка, да и тот засобирался на Кавказ. Весь в деда...
Внук действительно был необычайно похож на Ивана Сергеевича. Те же глаза, улыбка, мимика, жесты, интонации, все в нем напоминало Мальцева старшего. Каждый раз, уловив это сходство, Елизавета Андреевна невольно улыбалась и думала: “Он продолжается”. Ваню, как и деда, увлекало прошлое. После школы он поступил в университет на исторический и с головой ушел в исследования, ради которых был готов мчаться на край света. “И все-таки они у меня хорошие, — подумала Елизавета Андреевна. — Надо будет извиниться перед Кирой...”
На самом деле просить прощения она не умела, поэтому вечером, столкнувшись с дочерью в дверях гостиной, сказала:
— Я тут подумала... Если тебе уж так не терпится вернуть этого проходимца, я не против. Он, конечно, редкая сволочь...
— Спасибо, мамочка, — не дала договорить ей Кира.
Благодарно прижалась к Елизавете Андреевне и по-детски чмокнула ее в щеку.
За ужином царила почти праздничная обстановка. Все громко хвалили бабулин пирог с вишнями, Елизавета Андреевна улыбалась, как никогда, и Костя даже сочинил по этому поводу экспромт: “Добились все-таки подлизы улыбки нашей Моны Лизы”.
— Ой, совсем забыл! — встрепенулся Ваня. — Со мной такая интересная история произошла. Мы сегодня были в доме престарелых. Ну, помните, я вам говорил, что там живет старик, которому сто восемь лет. Ровесник века, живого царя видел, представляете?! Так вот, к нам на встречу пришло человек пятнадцать, сплошь “божьи одуванчики”, и среди них была одна сумасшедшая старуха...
Ваня сразу обратил на нее внимание. В отличие от остальных скромно одетых обитателей дома выглядела она довольно эксцентрично. Тонкий, почти девичий стан мягко облегало черное бархатное платье, на плечи была наброшена роскошная красная шаль, в пушистых седых волосах голубел нежный букетик незабудок, на губах розовела помада, а большие, удивленно распахнутые глаза были старательно подведены черным карандашом.
Старика, ради которого и заварилась вся каша, звали Варфоломеем Никитичем. Он постоянно качал головой, жевал безвольным, потерявшим очертания ртом и, еще не дослушав вопроса, забывал его начало. Ребята мучились около получаса, чтобы услышать фразу: “Да, я видел государя императора”. Все это время старуха не сводила глаз с Вани. А дождавшись перерыва, подошла к нему и спросила приятным, неожиданно молодым голосом:
— Как тебя зовут?
— Иван Мальцев, — ответил он.
А дальше произошло совсем непонятное. Старушка сначала как-то странно улыбнулась, потом губы ее задрожали мелко-мелко и на глазах появились слезы.
— Ваня... Ванечка, — прошептала она, по-птичьи, всем телом потянулась к рослому Ивану и поцеловала его в лоб.
Затем сбросила с плеч шаль, торопливо расстегнула воротник платья и сняла с шеи тонкую золотую цепочку с кулоном.
— Вот. Возьми, пожалуйста. Ничего не спрашивай, просто возьми и все.
Сказала и словно растворилась в воздухе. Иван лишь взглянул на странный подарок, поднял глаза, а ее уже нет...
— Так, где же он? — спросила любопытная Анжелика.
— Сейчас!
Ваня выскочил из-за стола и через минуту принес круглый кулон на блестящей цепочке. Внутри его на одной точеной ножке замерла серебряная балерина, тонкие руки были протянуты вперед, голову обрамлял венок из лилий.
— Как интересно, — протянула Анжелика, рассматривая кулон.
— Загадочная история, — хмыкнул Костя.
Иван вздохнул:
— Вообще-то жалко старушку. И вроде бы одета хорошо, накрашена, а вид несчастный.
— И что, ты даже не узнал, как ее зовут? — удивилась Анжелика.
Иван покачал головой.
— Я же говорю — она исчезла, — и, повернувшись к бабуле, спросил. — А ты что обо всем этом думаешь?
Елизавета Андреевна не ответила. Она медленно взяла протянутый ей кулон, молча вышла из-за стола и направилась в библиотеку. Мальцевы переглянулись.
Елизавета Андреевна подставила к стене стремянку, взобралась на последнюю ступеньку и сняла с верхней полки третий том медицинской энциклопедии. Перелистав несколько тяжелых страниц, она отыскала заложенную между ними старую фотографию Лии. Ту, единственную, которую удалось спасти, спрятав от беспощадного гнева Ивана. Лия на ней улыбалась и смотрела куда-то вдаль своими большими влажными глазами, а на ее груди размытой тенью лежал кулон с балериной. Снимок был не очень качественным и слегка поблек по краям, но Елизавета Андреевна не сомневалась — это был тот самый кулон.
На пороге библиотеки появилась Кира. Она прижалась щекой к косяку и стала молча наблюдать за матерью. Бесшумно вошла Матильда, мягко потерлась о Кирину ногу, мяукнула. Елизавета Андреевна вздрогнула и повернулась к дочери.
— Это она? — тихо спросила та. — Первая жена отца?
Елизавета Андреевна коротко кивнула. Помолчала немного и сказала:
— Он любил ее.
— Откуда ты знаешь?
— Это единственный снимок, который остался. Я спрятала. Другие твой отец уничтожил. Ничего не сохранил. Запретил вспоминать о ней, даже произносить имя. Она ведь его бросила, ушла к другому...
— Ты ревновала отца? — спросила Кира.
— Представь себе — да. Я и сейчас его ревную. 
— А ее ненавидишь? 
Елизавета Андреевна улыбнулась и, ничего не ответив, направилась к двери.
А через два дня, ближе к ужину по дому разлетелся ее громкий властный голос.
— Мальцевы! Прошу всех в гостиную.
Домочадцы лениво выползли из своих комнат и удивленно уставились на гостью. Рядом с Елизаветой Андреевной стояла хрупкая седая старушка в малиновой фетровой шляпке и поношенном кроликовом манто. У ее ног желтел большой кожаный чемодан. Увидев Ваню, старушка улыбнулась и поприветствовала его легким кивком головы.
— Ну вот, — сказала Елизавета Андреевна. — Кажется, все в сборе. Знакомьтесь, это — Лия Аркадьевна, первая жена вашего отца и деда. Мы поднимемся наверх, я покажу Лие ее комнату. А вы можете накрывать на стол. Ужин ровно в семь.
Так в доме Мальцевых оказалось сразу две бабушки. Одна по-прежнему оставалась жесткой и непреклонной Елизаветой первой, вторая тут же получила кодовое имя Бали — сокращенно от бабы Лии. “Остров сокровищ, — говорил о ней Костя. — Никогда не угадаешь, какой сюрприз тебя ждет завтра”. И действительно, уже на второй день дом стал напоминать цирк. В том смысле, что в нем регулярно раздавались взрывы хохота. Сначала Бали пыталась поставить Киру на пуанты и посмотреть на это зрелище сбежалась вся семья, затем обучила Константина карточным фокусам, и тот каждый вечер отрабатывал их на домашних. Потом предложила Ване разрисовать его комнату разноцветными крокодилами, а узнав о страсти Анжелики к журналистским расследованиям, научила ее маскироваться под мальчика-беспризорника. 
— Ты не жалеешь, что позвала Лию к нам? — спросила Кира мать.
— Конечно, нет, — улыбнулась та и, помолчав, добавила: — Зато теперь я знаю, за что ее так любил Иван...

Звучание
Все, чего он хотел, так это не таясь, открыто видеться с Верой. Привести ее домой, познакомить с семейством, показать свою комнату. Это было таким простым, таким естественным желанием, что иногда сознание Константина отказывалось верить в его несбыточность. Вот уже два года они, как преступники, встречались в безлюдных местах, снимали гостиничные номера, в которые приходили по очереди. Сначала абсурдность ситуации забавляла их, но со временем, превратившись в дикую, нелогичную, а посему очень неудобную повседневность, стала раздражать. В конце концов Вера сказала:
— Ты должен принять решение. Ведь ты же взрослый свободный человек.
Константин согласно кивнул, но ничего не ответил. Прошло еще три месяца тайных свиданий, и вот теперь, накануне его дня рождения, Вера решила уйти. Так говорят — уйти. На самом деле это значит раз и навсегда оборвать связь с другим человеком, вычеркнуть его из своей жизни или исчезнуть самому. Так, чтобы не было больно. Но что может быть больнее разрыва, когда любишь? Костя тенью бродил по большому дому, натыкался на вещи, рассеянно смотрел по сторонам, но никак не мог принять этого злополучного решения. А главное — он не мог позволить себе хотя бы кому-то рассказать о своих переживаниях. Домашние же в это время усиленно готовились к празднику. Они шептались по углам, придумывая для Кости подарки, и только Бали видела: с парнем что-то происходит. Ей так хотелось помочь, поддержать, развеселить его, но она не могла сообразить, как это сделать. Если бы знать, что его мучает...     

— Вот я и достиг возраста Христа, — улыбнулся однажды за ужином Константин. — Жаль, что это едва ли не единственное мое достижение...
— Ну что ты, Костик! — воскликнула Бали. — У тебя столько талантов!
И Лия Аркадьевна принялась загибать пальцы, перечисляя многочисленные достоинства Мальцева-среднего. Некоторые из них, правда, были сомнительного характера, например, умение исполнять сложенными ладонями “Собачий вальс” или способность собирать пальцами ног разбросанные по полу карты. Слушая Бали, домашние хохотали, лишь Елизавета Андреевна морщилась и повторяла: “Ну просто два сапога пара...”, имея в виду, конечно же, Лию и Константина. Они действительно были похожи. Не внешне, нет. Их роднила общность душ, какая-то удивительная, почти фатальная тяга к переменам, страсть к неизвестному, странному, иногда даже опасному. Но если на Бали Елизавета Андреевна махнула рукой, то у сына, по ее мнению, еще был шанс взяться за ум.
В семье Константин считался музыкантом-неудачником. Самый длительный стаж его трудовой биографии составлял ровно четыре месяца. Проработал он их в филармонии, правда, без особого удовольствия. Потому что все это время ссорился с руководителем оркестра — дирижером Кубиковым. Тот с первого дня невзлюбил Мальцева за склонность к импровизациям.   
— Играть нужно по нотам! — раздраженно говорил Кубиков, со свистом разрезая палочкой спертый воздух репетиционной комнаты.
Костя без сожаления покинул филармонию и устроился в ресторан “Рандеву”. Но оттуда его тоже выгнали. И, как это ни удивительно, — за трезвость. В паузах между музыкальными выступлениями участники группы с идиотским названием “Марсиане” дружно отправлялись в подсобку, где с удовольствием накатывали по сто трудовых, честно заработанных граммов. А если учесть, что этих самых пауз было до пяти за вечер, то к концу его музыканты вполне красноречиво оправдывали название своей группы. Костя пить не любил. По каким-то необъяснимым причинам его крепкий организм не принимал алкоголь. Вернее, сначала принимал, а потом, утром, отторгал с невероятными муками. Руководитель группы, он же вокалист по имени Федя и фамилии Грушка — крепко сбитый парень с масштабными синими наколками на обеих руках и конкретными взглядами на жизнь — сказал как-то, брезгливо щурясь на Мальцева:
— Не наш человек. Не наш.
Через четыре дня Костя уволился. Но если честно, он никогда не любил шансон, а от слов “Владимирский централ, ветер северный” его всегда слегка подташнивало. Потом была работа еще в двух оркестрах и четырех ресторанах. Константин давал частные уроки, играл в разных неформальных группах, но нигде не задерживался надолго. Вообще, надо сказать, Мальцев-средний был необычным человеком. Он обладал абсолютным слухом и владел семью совершенно разными инструментами. А началось все с того, что тридцать лет назад сестре Кире купили рояль. Она к тому времени уже училась в музыкальной школе и, как заверял Мальцевых преподаватель, подавала большие надежды.
— Что ж, профессия для девочки вполне достойная, — сказал тогда Иван Сергеевич.
— Хотелось бы верить, — как-то неоднозначно согласилась Елизавета Андреевна.
Что-то подсказывало ей: дочь обязательно изменит свое решение. Но рояль все-таки купили. Месяц Кира с почти маниакальным рвением терзала его гаммами, а потом вдруг резко возненавидела музыку. Возненавидела настолько, что от одного взгляда на инструмент впадала в истерику. Дом затих, но спустя неделю, когда раннее утро синими пятнами лежало на его сонных стенах, в гостиной раздались странные звуки какой-то восточной мелодии. Обрадованные Мальцевы спустились вниз, однако вместо Киры увидели своего трехлетнего сына. Костя сидел на высоком крутящемся стуле и сосредоточенно нажимал то белые, то черные клавиши попеременно. С этого дня большой блестящий инструмент стал его любимой игрушкой.
— Не лучшая профессия для мальчика, — покачал головой Иван Сергеевич.
— Увы, — вздохнула Елизавета Андреевна.
Ей, конечно же, хотелось, чтобы Костя стал врачом. Она часто представляла, как говорили бы о нем знакомые и незнакомые люди. Примерно так: “О, Константин Иванович — замечательный хирург! У него такие руки...” А Иван Сергеевич в это же самое время мечтал о дипломатической стезе сына. “Где сейчас ваш замечательный Костя?” — спрашивали бы у Мальцева-старшего коллеги. “Недавно вернулся из Лондона и сразу же уехал в Рим” — отвечал бы он им слегка небрежно. Ивану Сергеевичу очень хотелось гордиться сыном, рассказывать о его блистательной карьере, устраивать настоящие приемы в честь его возвращения. В своих фантазиях Иван Сергеевич напоминал ребенка. И чем старше он становился, тем ярче и сентиментальнее были эти фантазии. Но глядя на то, как сына влечет к роялю, каким первобытным интересом загораются при этом его большие зеленые глаза, Мальцевы поняли однажды и навсегда — ни врачом, ни дипломатом Косте не быть. Зато он с успехом окончил музыкальную школу по классу фортепиано и... неожиданно увлекся гитарой. Это было время, когда юные сердца будоражила группа “Кино”, все ждали перемен, носили кожаные плащи и с упоением сажали “алюминиевые огурцы на брезентовом поле”. Бунтарский дух сына не понравился Елизавете Андреевне, но, к ее счастью, он быстро прошел, и Константин вдруг занялся скрипкой.
— Ты с ума сошел! — говорил ему знакомый скрипач, — я десять лет руку ставил.
— Кто же виноват, что ты двоечник, — смеялся Мальцев-средний.
Мало-мальски освоив скрипку, он благополучно перешел к контрабасу, после взялся за барабаны, а затем, погостив у друга в Закарпатье, научился играть на трембите. За это время Иван Сергеевич трижды пытался серьезно поговорить с сыном.
— Поделись секретом, — вполне дружелюбно начинал он, — чем ты намерен заниматься в жизни?
— Не знаю, — честно отвечал Костя. — Пока не придумал...
— Пока? 
Иван Сергеевич вздыхал и, понимая всю бесполезность дальнейших разговоров, мрачно отворачивался к окну. Но Костя любил отца. Обожал мать. Просто не умел быть тем хорошим перспективным мальчиком с большим будущим, о котором так мечтали родители. Чтобы успокоить отца хоть какой-то определенностью, он сказал тогда:
— Думаю, что буду саксофонистом.
Иван Сергеевич покачал головой.
— Если мне не изменяет память, в списке твоих музыкальных достижений нет этого инструмента...
— Будет, — оптимистично пообещал Костя.   
И действительно, со дня последнего разговора с отцом Мальцев-средний купил новую блестящую игрушку и с увлечением, по шестнадцать часов в день извлекал из нее странные тягучие звуки. Чтобы вечерами не тревожить семейство, он выбирался с саксофоном на крышу. Дом Иван Сергеевич выстроил на высоком холме, так что с крыши был хорошо виден весь город. Он лежал в туманной долине и днем казался абсолютно серым. Зато ночью маленькие окна многоэтажек зажигались веселыми разноцветными огнями. Прищурившись, их можно было принять за спрятавшихся в высокой траве светлячков. Город светился и вдохновлял. Костя прислонялся спиной к черепичному склону крыши и играл любимые мелодии. В ночной тишине звуки казались необычайно чистыми. Они разлетались над долиной и таяли где-то далеко за домами. С каждым днем Костя играл все лучше и лучше. Он постоянно совершенствовал свое мастерство. Брал уроки, без устали слушал записи великого Майкла Брекера и в конце концов вполне прилично овладел саксофоном. Вскоре Костю пригласила к себе одна популярная джазовая группа. И вот настал день, когда вместе с ней Мальцев-средний вышел на большую сцену. Это был настоящий успех. Костя исполнил несколько сольных номеров, и зал взорвался аплодисментами. Публика кричала: “Браво!”, юные красавицы просили автографы, знаменитые музыканты жали руку, но, к сожалению, Иван Сергеевич не увидел всего этого. К тому времени отца уже не было в живых, а Елизавета Андреевна так и не сумела оценить Костин успех. Нет, она подарила сыну большой букет хризантем, сказала, что рада, и даже поцеловала в щеку. Но в ее взгляде, словах, движениях было что-то механическое, из разряда: что ж, лучше так, чем никак. Мальцева-среднего поздравляли друзья, сестра Кира со слезами на глазах повторяла, как сильно гордится им, племянники прыгали от восторга, а Елизавета Андреевна, исполнив материнский долг, снисходительно молчала. В тот день Косте как никогда захотелось добиться ее признания. Искреннего, громкого, каким обычно она награждала отца. Он едва сдерживал подступавший к горлу ком обиды. Принимая поздравления, тайком поглядывал на мать, но лицо той оставалось бесстрастным.
Через неделю Костя ушел в запой, потеряв работу в знаменитом джаз-банде. Несколько дней его организм отчаянно сопротивлялся, но Мальцев решил жить по принципу, чем хуже — тем лучше. Поэтому, каждый раз просыпаясь в каком-нибудь незнакомом месте от дикого приступа тошноты, он думал: вот и хорошо, так тебе и надо... У него появились новые, “сомнительные”, по словам Елизаветы Андреевны, друзья-музыканты, были какие-то девушки, много девушек. Одну, кажется, даже звали Изольдой. Костя посвятил ей пьесу под названием “Смерть Изольды”. Девушке она не понравилась. А вообще-то, женский пол всегда был неравнодушен к Мальцеву. Ничего удивительного, ведь ростом и фигурой он был точной копией своего отца: высокий, широкоплечий, по-спортивному подтянутый. Но Костя не то чтобы не любил женщин. Просто их внимание не вызывало в нем каких-то необыкновенных чувств, да и секс сам по себе был не сравним с музыкой. Когда Костя играл — он летал. Когда же спал с очередной восторженной поклонницей — думал о музыке. Дома Мальцев-средний предпочитал отмалчиваться. На вопросы матери о том, что с ним происходит, отвечал нарочито весело: “Кризис среднего возраста”. И, как ни странно, Елизавета Андреевна верила. А может быть, ей просто некогда было задумываться над другими версиями. Как раз в этот период ее любимый ученик Валентин Мохов защищал диссертацию. Елизавета Андреевна готовилась к его победе, как к своей собственной. Она ужасно гордилась профессиональными достижениями своего Валика. Именно он оказался для женщины той отдушиной, которой ей так и не удалось отыскать в собственных детях. Отдушина — это то, что идет от самой души, напрямую, без посредников. Или то, во что ты вкладываешь свою душу... Словом, Валентин Мохов стал истинным наследником дела известного кардиолога — Елизаветы Андреевны Мальцевой. А был он типичным ученым, таким лысеющим очкариком с длинным “умным” носом. Большой, нескладный, он постоянно спотыкался обо что-то, терял очки на собственном лбу, грыз ногти и говорил сложноподчиненными предложениями. Мохов был хрестоматийно рассеян. Мог явиться на службу в разных носках, свитере навыворот и даже в голубых теплых кальсонах вместо брюк, от чего очень быстро стал достопримечательностью кардиологической клиники. Поразительно, что, обладая таким холостяцким набором качеств, Валик каким-то чудом ухитрился жениться еще семь лет назад. Жену свою просто боготворил, хотя, увлеченный работой, мог сутками не замечать ее присутствия. Он был беззащитен и непосредствен, как ребенок, громко удивлялся ресторанным ценам и не верил в возможность существования некоторых текстов на эстраде. Например, однажды до колик в животе насмешил Елизавету Андреевну тем, что растерянно повторял: “Они поют: “Мы глаза и губы связали туго ниточкой одной”. Правда-правда, я сам слышал!” В общем, Валентин Мохов совсем не был похож на героя, но Елизавета Андреевна прощала ему абсолютно все за профессионализм и преданность избранному делу. Каждый вечер за ужином она с воодушевлением рассказывала новую историю о своем Валике и не уставала повторять о его диссертации:

— Это будет настоящий прорыв. Вот увидите, он получит Нобелевскую премию!
Домашние всерьез спорили о такой возможности, дружно хвалили Валика, Елизавету Андреевну, их гениальный совместный труд, а Костя...
Это случилось в разгар зимы. Он играл на вечеринке в маленьком ресторанчике. Праздновали чей-то юбилей. Весь вечер к Косте подходил крепко сбитый мужичок и задушевно просил сыграть “Гуд бай, Америка”. Костя играл — мужичок плакал. Потом наливал коньяк в два бокала, подходил к Мальцеву, произносил с чувством:
— Улетаю в Америку, старик. Навсегда! — затем протягивал коньяк и напевал, дико фальшивя: “Возьми банджо, сыграй мне на прощание!” Ну, давай, старик, за родину... 
И Костя пил. После четвертого раза он понял, что пальцы утратили точность попадания на кнопки, а вскоре и совсем перестали слушаться. После шестой Мальцев отключился и больше ничего не помнил.
Обнаружил он себя в какой-то маленькой комнатке, лежащим на чистой постели абсолютно мокрым и горячим, как будто в груди его дышал большой раскаленный шар. А на стуле рядом сидела девушка с красивым бледным лицом. Она шептала что-то и протирала влажной холодной салфеткой его пылающий лоб. Мальцев еще не знал ее имени, а уже понял, что влюбился. Впервые в жизни. Понял это потому, как вдруг, внезапно, без видимых причин почувствовал себя счастливым. Ее звали Верой. У нее был низкий бархатный голос, серые с желтыми кошачьими лучиками глаза и тонкие нежные пальцы. История их знакомства поразила Мальцева. Оказалось, что в ту морозную ночь Вера нашла его в буквальном смысле под забором. Она возвращалась от подруги и в свете качающегося фонаря увидела темное, уже слегка припорошенное снегом пятно. Сначала подумала, что это груда хлама, но затем все же решила проверить. Потом тащила бездыханное тело к такси, а после — в свою маленькую квартирку.
— Ты мне спасла жизнь, — улыбался Костя и целовал ее пальцы.
Так начался их странный роман. Они не расспрашивали друг друга ни о чем, просто наслаждались счастьем. Это была сумасшедшая любовь. Когда задыхаешься от невозможности в полную силу выразить переполняющие тебя чувства, потому что боишься утопить в них любимого человека. Когда дышишь с ним в унисон, думаешь о том же, что и он, и произносишь те же слова — секунда в секунду. В общем, Костя летал. Это было сильнее музыки. И музыка стала другой. Он играл Вере по ночам, она слушала его и тихо шептала:
— Ты мой гений.
Домашние заметили перемены. Они поздравляли Костю и передавали Вере бесконечные приветы.
— Когда ты приведешь ее к нам? — допрашивала брата Кира.
— Скоро, — расплывчато отвечал он.
Костя предвкушал успех, явственно представлял, как обрадуется мать. Он знал, что Вера обязательно понравится ей. Правда, Елизавета Андреевна была слишком занята, чтобы оценить преображение сына. Ее Валик вышел на финишную прямую. До защиты диссертации оставалось четыре дня. Елизавета Андреевна готовилась к триумфу. И вдруг...
Она пришла домой совершенно потерянная, накапала валерьянки и, тяжело переставляя ватные ноги, добралась до телефона. Долго звонила кому-то, но трубку никто не брал. Домашние не на шутку переполошились и умоляли Елизавету Андреевну объяснить, в чем дело.
— Это кошмар, — наконец сказала она. — Все пропало... Все прахом...
После долгих и подробных расспросов выяснилось, что от  Мохова ушла жена. Охлаждение между ними наступило значительно раньше, но Валик был уверен, что это временное явление, связанное с его чудовищной занятостью. Однако два дня назад она собрала вещи и сказала, что больше не любит Мохова, не хочет его обманывать, поэтому уходит совсем. Навсегда. То, что случилось дальше, стало потрясением и для самого Валика. Он вдруг понял, что потерял стимул для своих научных открытий. Просто выдохнул его вместе с именем уходящей жены. И теперь упрямо повторял, что ему больше не нужна диссертация, что он хочет уехать назад, в провинцию, и больше никогда, никогда-никогда не возвращаться в столицу.
Наконец Елизавета Андреевна дозвонилась.
— Валик, ты должен немедленно приехать ко мне. Ради всего святого! — сказала она, с трудом подавляя срывающиеся нотки волнения.
И он приехал. Еще более рассеянный, беззащитный, с поломанной дужкой очков, на которые нечаянно наступил в темноте. Елизавета Андреевна усадила его за стол и принялась отпаивать чаем. Домашние, как пчелы, суетились вокруг — носили мед и плюшки, громко шутили, рассказывая Мохову смешные анекдоты. Однако  Валик по-прежнему сохранял жалкий вид, особенно когда пробовал улыбаться. Но вот в комнату вбежала Кира. Она радовалась возможности внести свежую струю в этот унылый по определению вечер.
— Пришел Костя! — сияя, сообщила она. — И привел свою девушку!
Все повернулись к двери. Костя улыбался. Рядом с ним стояла нежная красавица с большими серыми глазами.
— Вера?! — тихо прошептал Валик и медленно поднялся из-за стола. — Что ты здесь делаешь?
Домочадцы застыли в немой сцене, очень похожей на ту, которую описал в своем бессмертном “Ревизоре” великий Гоголь.
Валентин Мохов так и не защитил диссертации. Он не выдержал двойного удара и в душевном потрясении покинул столицу. Елизавета Андреевна была в трауре. Косте она сказала всего лишь одну фразу:
— Я не хочу видеть эту женщину в нашем доме. Никогда.
С тех пор прошло два года. Два года их тайных встреч. Нет, Костя не перестал любить Веру. От невозможности делать это открыто его чувства лишь укрепились, но Вера... Она хотела определенности. И Костя разрывался между большим домом и большим чувством. Между матерью и Верой. Он должен был сделать выбор — окончательный и безвозвратный. Другого выхода просто не было. Он знал, что Елизавета Андреевна никогда не простит Вере своих разбитых надежд. Да и потом, в их большом доме действовал негласный закон — враг одного из Мальцевых автоматически становился врагом всей семьи. А дружба с врагом означала предательство. Поэтому ни одна живая душа не знала о том, что Костя продолжал встречаться с Верой. Пока накануне для рождения любимая не сказала:
— Ты должен принять решение.
Сначала Мальцев хотел напиться. “Может быть, на этот раз удастся замерзнуть под забором”, — подумал он. Но в этот момент в комнату вошла Бали.
— Когда мне исполнилось тридцать три, — сказала она, — эта цифра показалась мне чудовищной! Я ведь чувствовала себя ребенком. А ты что ощущаешь?
И Костя не выдержал — рассказал Лие Аркадьевне все-все-все. И чем больше он говорил, тем легче становилось на душе. Лия Аркадиевна слушала его не перебивая, а дослушав, встала и молча вышла из комнаты.
— У тебя несчастный сын, — сказала она, усаживаясь напротив Елизаветы Андреевны. — Ты знаешь об этом?
Елизавета оторвалась от книги и подняла на Лию удивленные глаза.
— Что ты имеешь в виду? То, что он до сих пор не может определиться с местом в жизни? Так это от легкомыслия и какой-то трудноопределимой наследственности. Увы, он пошел не в меня. И не в Ваню, к сожалению.
— Костя уникальный мальчик, — тряхнула головой Лия Аркадьиевна.
— Мальчик? В тридцать три года пора бы знать чего хочешь, — сухо ответила Елизавета Андреевна.
— Он ищет.
— Что, позволь спросить?
— Свое звучание.
— Что?
Бали улыбнулась:
— Каждый человек, Лиза, ищет свое звучание. Свой звук, с которым бы ему было легко и комфортно. Кто-то находит сразу, кому-то для этого требуются годы. Мы все разные. И должны позволять другим быть разными...
— Чего ты хочешь? — нахмурилась Елизавета Андреевна.
— Я хочу, чтобы ты позволила своему сыну жениться на Вере.
— Что?!
Елизавета Андреевна встала и медленно отошла к окну.
— Ты знаешь, что сделала эта женщина?
— Знаю. Она полюбила не того. С твоей точки зрения, — спокойно ответила Бали.
— Она предала умного доброго человека. Да она, если хочешь знать, лишила науку гения!
— Костя — твой сын, — тихо напомнила Бали.
— Правильно. Поэтому-то я и не хочу, чтобы он связывал свою жизнь с кем попало, — парировала Елизавета Андреевна.
— Он любит Веру. А она его. Это жизнь. Это судьба, и не нам ее редактировать.
— Она предаст Костю, как предала Валика. А впрочем, кому я говорю? Ты ведь поступила с Ваней точно так же.
На секунду в комнате воцарилось молчание, так что стал слышен легкий скрип половиц на первом этаже. Это Костя ходил из угла в угол, пытаясь решить свою сложную задачу.  
— Лиза, Лиза... — покачала головой Бали. — У меня никогда никого не было. Я не предавала Ваню. И ушла от него лишь тогда, когда случайно узнала, что он влюбился в тебя...
Лия Аркадьевна улыбнулась и покинула комнату. Елизавета Андреевна так и осталась стоять у окна.
В эту ночь они не спали. Проговорили в гостиной до утра. Вспоминали Ваню, бесконечно листали старый альбом с фотографиями, горько плакали, обнявшись, и, выпив по рюмке коньяку, смеялись, как в молодости, громко и беспричинно. Домашние удивленно прислушивались, но заглядывать в гостиную не решались.
А на следующий день, когда семья Мальцевых в полном составе собралась за большим праздничным столом, Елизавета Андреевна подняла бокал с шампанским и сказала:
— Пора тебе, Костик, обзаводиться семьей.
Все затихли. Бали одобрительно кивнула.
— Может быть, приведешь в дом свою девушку? — предложила Елизавета Андреевна. — Ее, кажется, зовут Вера?

Мы
Лимонная, невероятных размеров луна легла на крышу дома Мальцевых. В комнатах словно зажгли ночники, мягкий свет разлился по углам, а на стенах задрожали тени деревьев старого сада. Анжелика открыла глаза и села в постели. Ей было страшно, но отчего именно — понять она не могла. “Наверное, я лунатик, — решила девушка, — хорошо еще по карнизам с закрытыми глазами не хожу...” Анжелика уже собралась лечь, как вдруг услышала голос. Он доносился снизу, из гостиной. Слов было не разобрать, но их сдавленное звучание говорило о том, что разговор имел какой-то секретный характер. Анжелика прислушалась. “Мама? Или бабушка Лиза?” Врожденное любопытство заставило ее выбраться из постели. Мягко ступая на кончики пальцев, девушка скользнула за дверь и стала осторожно спускаться по винтовой лестнице. Дойдя до середины, замерла, потому что в дальнем углу гостиной увидела бабушку Лию. Бали сидела в кресле, как ребенок, подобрав под себя ноги. Ее хрупкое тельце было закутано в верблюжий плед. Прижав к уху трубку, она сосредоточенно слушала кого-то на том конце и коротко кивала. Потом, прикрыв рукой рот, заговорила все тем же приглушенным голосом.

— Но это слишком быстро для меня. Сколько мне нужно? Не знаю... Может быть, неделю, может, две. Все это очень не просто, — затем снова замерла, послушала и, как будто спохватившись, сказала: — Я все сделаю сама.   
Анжелика боялась пошевелиться. В гостиной воцарилась тишина. Она была настолько совершенной, что даже собственное дыхание показалось девушке чудовищно громким. Но тут защелкали колесики в старинных часах. Набрав нужный разбег, часы разрешились первым гулким ударом, и Лика бросилась по лестнице вверх. Когда умолкло эхо последнего — двенадцатого, девушка уже лежала под одеялом. Притянув его к подбородку, она неотрывно смотрела на дверь. Еще никогда Анжелика не слышала такого голоса у Бали. Но даже не это пугало девушку, а то, что бабушка хотела скрыть свой разговор от домашних. Любимица всей семьи Бали, смешная, открытая и непосредственная, в этот момент показалась Лике абсолютно незнакомым человеком. “А может, просто ночь сгустила краски? И эта луна...”, — засыпая, думала она.
Вообще, Анжелика сильно отличалась от остальных Мальцевых. Во-первых, непонятно в кого она пошла огненно-рыжим цветом волос, во-вторых — обладала невероятной энергией и волей к победе. Когда маленькой Лике было пять лет, с ней произошел один забавный случай. Во дворе детского сада рабочие вырыли яму. Собирались менять трубы, но что-то не сложилось, поэтому так и оставили на целый день. Воспитатели обнесли опасное место красной ленточкой и строго-настрого запретили детям приближаться. Однако туда все же ухитрился пробраться мальчик Вова с желтой пластмассовой лопаткой в руках. Пробрался и, разумеется, начал рыть. Все мальчики очень любят это дело. Причем выполняют его с особым усердием и сосредоточенностью. Как раз в это время с опозданием Кира привела Лику. Пока она раскланивалась в реверансах с воспитательницей, девочка обнаружила друга Вову.
— Ого, — выдохнула она. — Это откуда такая яма?
— Вырыл, — скромно ответил мальчик.
— Сам? — поразилась Лика.
— А то кто же еще, — хмыкнул он и, скривив рот, добавил: — Вам, девчонкам, этого не понять.
Тут же, стоя у красной ленточки, Анжелика поклялась, что выроет точно такую же яму. А может быть, даже и больше. Позаимствовала у кого-то лопатку и принялась за дело. Она копала смело и решительно, не отвлекаясь на такие глупости, как просьбы мамы и воспитательницы остановиться и пройти со всеми на обед. Даже заверения в том, что соседнюю яму вырыли рабочие, а вовсе не Вовочка, оказались бесполезными. Теперь это было уже не важно. Лику обидели, сказав, что у нее ничего не получится. Остановил ее лишь проливной дождь и гневная тирада завхоза дяди Гриши, после которой он взял строптивую девочку под мышку и, шлепая на ходу по попе, отнес в садик. С тех пор прошло много лет, Анжелика превратилась в очаровательную девушку — будущую журналистку, умницу и красавицу. Она научилась сводить с ума многочисленных поклонников, была общительна и мила, но фантастическое упрямство и привычка докапываться до самой сути любого начатого дела сохранились неизменными. С первого курса университета Анжелика мечтала о собственном журналистском расследовании. Ей ужасно хотелось очутиться на месте какого-нибудь коварного преступления. Остаться незамеченной, а потом по крупицам собирать материалы, чтобы в конце концов выйти на главного преступника: крупного бизнесмена или еще лучше — министра. И, конечно же, написать статью, которая, само собой, окажется настоящей бомбой. Просто разорвет в клочья информационное пространство, и она, Анжелика Мальцева, станет одной из самых знаменитых журналисток современности. Не то чтобы девушке сильно хотелось славы, просто она привыкла быть первой во всем. 
Утром следующего дня Лика проснулась рано, невзирая на субботу и возможность подольше поваляться в постели. Как только она открыла глаза, вчерашний случай тут же всплыл в памяти. Но сегодня она уже испытывала не страх, а любопытство. Хотелось поскорее увидеть Бали. Внизу было тихо, лишь с кухни доносился шум привычной утренней возни — мама готовила завтрак. В семье Мальцевых было заведено — всех кормила Кира, отличающаяся особым кулинарным талантом. А накрывать стол ей помогала Бали, имеющая склонность ко всякого рода “украшательствам”. Так, например, из-под ее виртуозных рук вместо обычных бутербродов выплывали забавные кораблики с сырными парусами, а скучные желтки глазуньи превращались в солнышки, обретая горчичные лучи и улыбки. Но сегодня Бали на кухне не оказалось.
— Ей нездоровится, — сказала Кира дочери.
Но к завтраку Лия Аркадьевна все же спустилась. Она была непривычно бледной или просто забыла положить румяна. Да, впрочем, и другой косметики на ее лице не наблюдалось, хотя утренний макияж для Бали был так же естествен и неотъемлем, как чашка кофе.
— Сделать тебе покрепче? — спросила Кира. — Если это давление, то кофе...
— Нет-нет, спасибо, — ответила Лия Аркадьевна.
Мальцевы переглянулись. Завтрак прошел как-то скомканно. Костя пытался шутить, Кира пробовала смеяться, Ваня говорил что-то невпопад, за столом повисали паузы. Наконец, Лия Аркадьевна встала и, поблагодарив всех, ушла в свою комнату.
— Ничего не понимаю, — нахмурилась Елизавета Андреевна. — А ну, признавайтесь, кто обидел Бали? Лучше сами скажите, а то ведь все равно узнаю.
Анжелика уже хотела поведать домашним о подслушанном ночном разговоре, но вдруг передумала. Зная тяжелый бабулин нрав, она была уверена, что та тут же отправится к Бали выяснять отношения. “Сначала сама все разузнаю”, — решила девушка. После завтрака она поднялась наверх и постучалась в спальню Лии Аркадьевны. Ответа не последовало. Лика приоткрыла двери и тихонько спросила.
— Бали, можно к тебе?
Комната была пуста. Вдруг из-под кровати донеслось какое-то шуршание, и оттуда показалась голова Лии Аркадьевны.
“Бабушка сошла с ума”, — было первым, что пронеслось в голове Анжелики.
— Я сейчас, деточка, — сказала Бали и нырнула обратно.
Лика осмотрела комнату. На столе, разинув кожаную пасть, лежал старый чемодан. Вокруг него на стульях, полках и кровати были разбросаны вещи. Среди шелковых блузок, шарфов и платьев Лика разглядела несколько серебряных ложечек, нефритовую шкатулку с украшениями и желтый от времени, потрепанный сборник стихов под названием “Мы” — самую ценную реликвию Бали, датированную тысяча девятьсот двадцатым годом. Здесь были Бальмонт и Пастернак, Ивнев и Хлебников, Третьяков и Рубанович... Лия Аркадьевна очень дорожила книгой и часто зачитывала домашним вслух любимые строчки.
— Бали, с тобой все в порядке? — наклонившись к кровати, шепотом спросила Анжелика.
Ответа не последовало. Наконец Лия Аркадьевна показалась вновь. В ладошке она держала горсть жемчуга.
— И как эта нить порвалась, ума не приложу? — вздохнула она. — Наверное, от старости...
— Ты куда-то собираешься? — осторожно поинтересовалась Лика.
— Нет-нет, просто решила перебрать свои вещи. А ты что-то хотела, деточка?
Анжелика на секунду задумалась. Она не знала, как правильно подойти к разговору, поэтому для начала спросила:
— Может, тебе нужна моя помощь?
Бали посмотрела на нее благодарным взглядом.
— Спасибо, деточка, но я справлюсь сама.
Сказала и принялась раскладывать вещи. Анжелика постояла еще немного, развернулась и вышла.
Но прошло еще несколько дней, и Мальцевы забеспокоились всерьез. Бали словно подменили. Она перестала смеяться, почти не разговаривала. После завтрака уходила из дома и возвращалась лишь к ужину. На все вопросы отвечала одинаково: “Все в порядке, не волнуйтесь, дорогие мои” и улыбалась так печально, что хотелось плакать.   
В четверг Анжелика решила: “Пора действовать!” Она не пошла в университет, а надела черные очки, розовую шифоновую косынку и отправилась вслед за Бали. Увиденное потрясло Лику. Сначала Лия Аркадьевна посетила ломбард, в котором провела почти час, затем отправилась в антикварную лавку, из нее — в магазин “Букинист” и, наконец, на блошиный рынок. Вот там-то произошло совсем удивительное: Бали огляделась по сторонам и, вынув из сумки серебряные ложечки, стала в ряд торговцев. Через полчаса она продала ложки какой-то грузной даме, не торгуясь, вышла из рынка и направилась в парк. Лика, как заправский шпион, держась на безопасном расстоянии, проследовала за ней. Бали вышла на аллею и остановилась у свободной скамейки. Парк был уже совсем зеленым. Свежая белизна бордюров слепила глаза, солнце играло в воде круглых фонтанчиков, вокруг них бегали дети в по-весеннему ярких легких курточках. Лика спряталась за деревом и приготовилась ждать. Но не прошло и пяти минут, как к Бали подошел мужчина — высокий, крупный, одетый в черный кожаный плащ. Они поговорили немного, после чего Лия Аркадьевна вынула из сумки кошелек, достала стопку денег и протянула их незнакомцу. Он взял купюры, коротко попрощался и быстро зашагал прочь. А Бали так и осталась стоять у скамейки, глядя ему вслед задумчивым взглядом.
Это было слишком даже для наделенной богатым воображением Лики. Она почувствовала, что просто расколется пополам, если немедленно не расскажет кому-нибудь об увиденном. Самым безопасным вариантом был Ваня.
— Странная история, — выслушав сестру, сказал он, — и что ты думаешь по этому поводу?
— Ясное дело, что этот тип — вымогатель! — резюмировала Лика.
— Шантажист?
— Вроде того.
— Но чем можно шантажировать Бали? Она же святая, — улыбнулся Ваня.
Лика согласно закивала:
— Я тоже думала об этом. Но, с другой стороны, что мы знаем о Бали? О ее прошлом? Чем она занималась после того, как ушла от нашего деда? А вдруг она была шпионкой?
Ваня расхохотался.
— Бали — шпионка?! Бред.
— Ну хорошо, — оскорбленно передернула плечами Лика, — тогда скажи, что ты думаешь по этому поводу?
— Думаю, что надо пойти и поговорить с ней начистоту.
— С ума сошел?! Если она молчит, значит, у нее есть на то причины. Мы можем все испортить. Предлагаю сначала все выяснить самим, а потом посмотрим.
На следующий день в парке уже было два шпиона. По настойчивому требованию Лики Ваня также надел темные очки и замотался в длинный зеленый шарф.
— Если Бали увидит нас, то умрет со смеху, — сказал он.

Но ей было не до смеху. На этот раз лицо незнакомца выглядело недовольным и раздраженным. Он также взял деньги, покачал головой, развернулся и пошел. Но Бали окликнула его, догнала и еще долго что-то говорила, заглядывая мужчине в лицо. Наконец они расстались. Лика с Ваней переглянулись и, не сговариваясь, двинулись вслед за незнакомцем. Он же завернул за угол, прошел пару кварталов и нырнул в маленькое кафе.
— Все. Пора расставлять точки над “i”! — грозно сообщила Лика.
В кафе было накурено и душно. Незнакомец сидел за столиком у окна и неторопливо листал страницы меню. Анжелика подошла и решительно села напротив, Ваня приземлился рядом.
— В чем дело? — чуть растерянно спросил мужчина.
— Значит, так! Слушайте меня внимательно.
Лика выдержала паузу и, пробуравив незнакомца убийственным взглядом, продолжила:
— Если вы собираетесь хоть как-то навредить нашей Бали, мы вас наизнанку вывернем, ясно?! Мы вас в тюрьму упрячем, где вы просидите до конца своих дней, это понятно вам? Чем вы ее шантажируете? Аферист...
— Кого? — совсем растерялся незнакомец. — Я не знаю никакой Бали...
— А Шиманович Лию Аркадьевну знаете? — спросил Ваня.
— Да. Это моя мать...
* * *
Был апрель шестьдесят пятого. С тех пор как Лия ушла от Ивана, прошло почти полгода. Казалось бы, срок немалый, но она по-прежнему болезненно остро переживала этот разрыв. Даже занятия с детьми в балетном классе, которые раньше вызывали неподдельную радость, наводили теперь смертную тоску. Лия была уверена — это конец. Она точно знала, что умрет очень скоро. Просто заснет и больше не проснется. Ей не было страшно или жаль себя. Ей было все равно. Именно потому она и забрела в цирк. До этого, неделю бесцельно шатаясь по городу, Лия уже побывала в зоопарке, краеведческом музее и на нескольких выставках, включая сельскохозяйственную и достижений химической промышленности. Цирк она не любила. Ей всегда было жаль зверей, вынужденных за кусок еды ломать свою природу. Но сейчас это не имело никакого значения. Лия хотела просто израсходовать время. Не важно — как и на что. Погрузившись в кресло, она практически отключилась, не видя бегающих по арене клоунов, прыгающих через горящие кольца тигров и бесстрашно летающих под куполом акробатов. Очнулась Лия от луча прожектора, после чего с удивлением обнаружила, что на нее смотрит весь зал.
— Не бойтесь, идите, — шепнул ей мужчина справа.
— Куда? — недоумевала Лия.
Оказалось, что ее зовет на арену фокусник в высоком черном цилиндре и усеянном звездами блестящем плаще. Рядом с ним на круглом одноногом столике возвышалась обшитая красным бархатом коробка. Все, что требовалось от Лии, — это убедиться в ее абсолютной пустоте и отсутствии второго дна, что она и сделала. А уже через секунду из коробки вылетело два голубя, вслед за ними был изъят за уши толстый кролик и выброшено несколько длинных разноцветных лент. Так Лия познакомилась с Ростиславом Быковым — потомственным факиром-иллюзионистом. После представления он напросился проводить ее домой, но на полпути неожиданно спросил: 
— А хотите посмотреть, как я живу?
Все эти полгода Лия старалась как можно реже общаться с родителями, приходила поздно и уходила чуть свет, ибо Шимановичи, фанатично любящие свою дочь, настойчиво стремились “сделать ее счастливой”. А именно — едва ли не каждый вечер приглашали в гости молодых неженатых мужчин из хороших еврейских семей. Так что домой идти не хотелось, и Лия приняла предложение Ростислава. Но утром, словно очнувшись, она сказала факиру, что им впредь не стоит видеться, и, быстро собравшись, ушла. “Все. Больше никаких знакомств и случайных романов”, — подумала Лия. Однако прошло немного времени, и факир Быков напомнил о себе давно известным способом. Впрочем, для Лии новость оказалась явной неожиданностью. Узнав о беременности, женщина испытала необыкновенный всплеск эмоций — что-то среднее между восторгом и страхом. Ведь она была уверенна в собственном бесплодии. В общем, невзирая на причитания Шимановичей, Лия решила рожать. Малыша назвали Аркадием в честь деда. Он рос энергичным и смышленым. Быстро научился читать и считать, обожал подвижные игры и истории про войну. Но однажды дед Аркадий на свою голову показал внуку детский фокус с “отрыванием” большого пальца руки. Незатейливая шутка произвела настоящий фурор. Ни о чем другом мальчик больше и слышать не хотел. Он забросил новый самокат, охладел к пистолетам, саблям и солдатикам. Днями напролет Аркаша осваивал набор юного фокусника, каждый вечер истязая домашних своими неуклюжими представлениями. Однако со временем его номера приобрели легкость и изящество и уже вскоре выглядели вполне профессионально. С тех самых пор Лия раз и навсегда уверовала в генетику. Но у безобидного на первый взгляд увлечения имелся один побочный эффект. Аркадий был необыкновенно азартен. В восемь лет он впервые взял в руки карты и, казалось, больше не выпускал их. Первым его наставником стал сосед Эдуард — тридцатилетний картежник-аферист. Он научил Аркашу играть в буру и дрейфус, очко и секу, терц и шестьдесят шесть. С энтузиазмом мальчик освоил преферанс, польский банчок, покер и бридж и очень скоро превратился в напарника Эдуарда. Никто из игроков не относился всерьез к такому тандему, поэтому ставки были легкомысленно большими, как и потрясения после игры маленького виртуоза. Шимановичи бились изо всех сил, но так и не сумели отлучить его от карт. Ему фантастически везло. Лия пыталась объяснить сыну, что фортуна — дама капризная, однако он не слушал мать. Наступило время эмиграций. Старики засобирались в дорогу. Аркадий наотрез отказался покидать родину. Ему везло все больше и больше. Лия осталась с сыном. Шли годы, с перестройкой игорный бизнес стал легальным. Казалось бы, настала золотая пора... Как и почему это случилось — непонятно, но удача вдруг отвернулась от Аркаши. Резко и неожиданно. Первый серьезный проигрыш его даже развеселил. Такой выпад со стороны судьбы он воспринял как шутку. Второй немного отрезвил и заставил сменить тактику. Но и это не помогло. После третьего Аркадий запаниковал. После четвертого — впал в депрессию. А вместе с ней пришла какая-то одержимость. Желание отыграться превратилось в навязчивую идею. Аркадий начал продавать вещи. Первой ушла большая библиотека Шимановичей. За ней — старинный фарфор и два кресла работы Михаэля Тонета. Лия тяжело переживала метания сына, но просьбы, уговоры и прочие попытки “вернуть его к жизни” не действовали. Микроскопическая удача окрыляла Аркадия, и из дома снова что-нибудь пропадало. Последний раз он играл в долг. Карта шла, и Аркаша мысленно ликовал. Он уже видел новую блестящую машину, роскошную виллу у моря, шумную вечеринку и восторженные лица очаровательных девушек с бронзовыми от загара телами. Но все оборвалось в одночасье. Проигрыш оказался огромным, и Аркадий заложил квартиру. Временно. С расчетом, что обязательно отыграется и выкупит ее. Так Лия очутилась в Доме для престарелых. Аркадий же пропал куда-то. И вот теперь, когда жизнь подарила Бали встречу с Мальцевыми, объявился с новой безумной идеей. Оказалось, что все это время он скитался по городам, вычисляя формулу идеального выигрыша. Решение пришло внезапно, но реализовать его было практически невозможно.
— Ты пойми, я должен поехать в Лас-Вегас! Я все просчитал, это будет сумасшедший куш! — задыхаясь от волнения, говорил Аркаша матери. А она слушала его и кивала.

* * *
Анжелика была права, Елизавета Андреевна не стала ходить вокруг да около, а прямо спросила Бали:
— Почему ты нам не рассказала о сыне? Я бы нашла на него управу!
Лия Аркадьевна удивленно вскинула брови.
— Управу?
— Ну да. Сколько можно тянуть из тебя соки?! Лас-Вегас он придумал... — сверкнула глазами Елизавета Андреевна.
Бали внимательно посмотрела на нее и тихо, но уверенно произнесла:
— Мой сын — несчастный мальчик. Он романтик. Живет иллюзиями. Лас-Вегас — самая большая его мечта. Я разобьюсь в лепешку, но сделаю все, чтобы она исполнилась.
— Так ведь он проиграется в прах! — громыхнула Елизавета Андреевна. — Если, конечно, вообще доберется туда.
— Проиграется? Пусть. Это его дело. Но помочь ему уехать я должна. Иначе он погибнет.
Женщины замолчали. И дом затих, как по команде. В тишине гулко пробили часы.
— Сколько тебе нужно денег? — спросила Елизавета Андреевна.
— Восемьсот долларов. Остальные уже есть.
— Хорошо. Я найду их.
— Нет, Лиза, денег я у тебя не возьму, — закачала головой Бали.
— Почему? Мы ведь одна семья...
— Это будет неправильно. Нет... Но я отдала букинисту на экспертизу свою книгу. Надеюсь выручить за нее эту сумму...
— Называется “Мы”?
— Да. Там Бальмонт, Пастернак, Хлебников... Помнишь?
Елизавета Андреевна прекрасно помнила этот сборник. Но, слушая Бали, она думала о том, что вряд ли за него можно будет получить такие деньги.
— Завтра букинист позвонит мне, и все решится...
— Ну да, ну да...
* * *
Магазинчик был длинным и узким. Книжные полки уходили под самый потолок. За прилавком возился продавец — маленький, похожий на суслика мужчина лет тридцати пяти с блестящей, идеально гладкой лысиной. На мелком носу его громоздились тяжелые очки с толстыми линзами. Периодически продавец нырял под конторку, шуршал там чем-то, затем возвращался и делал записи в большой аккуратно разлинованной тетради. Когда Елизавета Андреевна вошла в магазин своей царственной походкой, продавец встрепенулся, отложил тетрадь и подался навстречу гостье. 
— Слушаю вас, мадам.
— Ваш магазин принял на экспертизу сборник стихов под названием “Мы”. Сдала его Лия Аркадьевна Шиманович. Так вот, я хотела узнать, во сколько вы его оценили.
— А вы ей, собственно, кто? — вежливо поинтересовался продавец.
— Сестра, — ни секунды не думая, соврала Елизавета Андреевна.
Перспективы объяснять этому “суслику” перипетии их родственных касательств показались ей излишними.
— Ну что ж, я как раз собирался звонить вашей сестрице... — надул маленькие губки продавец. — Красная цена этому сборнику — двадцать пять долларов. И то с большой натяжкой. Состояние книги отвратительное, да и издание, я вам скажу, не редкое... В общем, любезная моя...

— Значит так, любезный мой, — не дав “суслику” договорить, властно произнесла Елизавета Андреевна и вынула из кошелька деньги. — Вот здесь восемьсот долларов. А вот еще пятьдесят. Вы позвоните Лие Аркадьевне и радостно сообщите, что покупаете сборник за эти деньги. А пятьдесят берете себе.
Продавец на секунду задумался, искренне не понимая смысла подобных махинаций.
— Соображайте быстрее, — поторопила его Елизавета Андреевна.
* * *
В пятницу утром все семейство Мальцевых провожало Аркашу в аэропорту. Он заметно нервничал, был возбужден и весел. Объявили посадку.
— Спасибо тебе, — сказал Аркадий матери. — И вам спасибо, что пришли проводить меня. Вернусь — закатим пир горой, — и, немного подумав, добавил мечтательно: — Я тебе, мамуля, дом куплю. Большой и светлый.
— Спасибо, — улыбнулась Бали. — Но дом у меня уже есть... Возвращайся сам.
Именно здесь, впервые, стоя в окружении Мальцевых, Лия Аркадьевна как никогда почувствовала причастность к большой семье. А в спальне на подушке ее ждала пожелтевшая от времени книга. Любимые Бальмонт, Пастернак, Хлебников... Но она пока не знала об этом.

По закону жанра
Кира поняла — пора ставить точку. Вспыхнувший недавно роман с бывшим мужем — режиссером Бобровским, оказался очередным блефом. “Вообще, романы с бывшими — наивная попытка вернуть собственную молодость, обмануть настоящее, — подумала она. — Как будто не было всех этих долгих лет, людей и событий... Но жизнь ведь не кино, где путем удачного монтажа можно склеить разрозненные куски, вернуться и освежить в памяти особо ценные кадры. С каждым днем прошлое все больше напоминает старую кинохронику: пленка утратила цвет, пожелтела, на ней появились пятна и царапины, да и некоторых лиц просто не различить. А начнешь реставрировать — все выглядит нелепо и искусственно, как румяный пряник из папье-маше...” В общем, Кира очень быстро ощутила натужность воскресших отношений. Бывший дарил цветы, говорил комплименты, водил ее в дорогие рестораны, где, встречаясь с кем-нибудь, гордо сообщал: “Моя красавица жена!” Но все это почему-то не вызывало прежнего трепета. Она ничего не чувствовала и со щемящей тоской вспоминала ту юношескую влюбленность, которую Бобровский подарил ей много лет назад. Кира предложила расстаться. Петр удивился. Он откровенно не понимал, почему.
Они прощались в узком коридоре киностудии. Мимо, деликатно прижимаясь к стенам, сновали люди.
— С твоим женолюбием ты очень скоро найдешь себе какую-нибудь юную звезду, — заверила Кира.   
— Я тебя люблю, — сказал Бобровский и, помолчав, добавил: — Может быть, нам нужно кого-нибудь родить?
— У нас уже есть дочь, — напомнила она.   
— Ее я тоже люблю, — кивнул Петр. — Кстати, я скоро приступаю к новой картине. Очень серьезный заказ. Целимся на “Нику”. А возможно, и “Пальмовую ветвь” оторвем... Через пару недель начну смотреть актеров. Пусть Лика подойдет. Есть ролька... Эпизод, но все-таки...
— А о чем фильм?
— О войне.
Кира удивленно приподняла бровь.
— Ты же всю жизнь комедии и мелодрамы снимал.
— Старею, — согласился Бобровский. — Но там будет любовь. Много любви.
Кира попробовала улыбнуться.
— Что я могу для тебя сделать? — участливо спросил бывший. — Мне сказали, что тебя уволили из “Мира кино”...
— Сократили. Скоро этот журнал вообще закроют.
— Могу пристроить в “Киномир”.
Кира усмехнулась.
— Забавно...
— Что? — не понял Бобровский.
— Нет, ничего. Устрой, если получится.
— О’кей. Позвоню. И ты, если передумаешь...
Кира улыбнулась и направилась к выходу. Бобровский вздохнул, проводил ее задумчивым взглядом, грузно развернулся на каблуках и пошел в другую сторону.      
Выйдя на улицу, Кира двинулась по тротуару вниз. Прямо за киностудией располагался старый парк. На его тенистых липовых аллеях студенты режиссерского факультета любили снимать Бунина. При этом каждый был уверен, что делает личное открытие. Сегодня парк пустовал. Лишь вдалеке под кронами цветущих акаций гуляла женщина с коляской, да у облупившегося, давно не действующего фонтана неспешно прохаживался седой старичок. Он был в круглых очках, длинном светлом плаще, черном, сдвинутом набок берете и с бородкой клинышком. В руках держал тонкую трость, которую перед каждым шагом энергично выкидывал вперед. “Живой штамп”, — мысленно усмехнулась Кира. Именно так в кино изображают профессоров — забавных гениев от науки. Домой идти не хотелось, поэтому она присела на скамейку и стала наблюдать за стариком. А тот, похоже, давно и энергично спорил сам с собой, недовольно бурчал что-то, останавливался, напряженно всматривался в глубину аллей, как будто силился вспомнить нечто важное, затем вспоминал, радостно всплескивал руками и с улыбкой победителя продолжал движение. Кира почувствовала умиление, словно видела перед собой ребенка. Вздорные амбиции старости так похожи на детские попытки доказать миру собственную значимость. “А ведь ему наверняка кажется, что вся вселенная замерла в ожидании гениального открытия”, — подумала Кира и улыбнулась. Старик, который в этот момент шел в?ее сторону, удивленно остановился. Он только сейчас понял, что находится в парке не один. На всякий случай оглянулся и, убедившись, что улыбка адресована именно ему, галантно раскланялся. Кира едва не расхохоталась, но вежливо кивнула в ответ. И уже в следующую секунду ругала себя за ненужную общительность. “Профессор” бодрым шагом направлялся к ней.
— Здравствуйте! — сказал он, слегка картавя. — Ну-с, барышня, мы с вами знакомы?
— Нет, — засмеялась Кира.
Последний раз барышней ее называли в институте больше двадцати лет назад.
— У вас свидание? — поинтересовался старик, перейдя на доверительный шепот.
Кира не успела ответить, потому что у фонтана появилось двое молодых людей. Один из них, маленький, кудрявый, с серьгой в ухе, махнул рукой и позвал: “Саня!”
Старик повернулся и помахал в ответ. 
— Прошу простить меня, милая барышня... Дела, — почтительно произнес он и пружинисто зашагал к фонтану.
Что-то странное и подозрительное было во всей этой ситуации, в облике старика, в его молодых друзьях... Внимание цеплялось за мелочи, как зазубрина на ногте цепляет тонкий шелк. Но Кира не захотела вникать в подробности случившегося. Просто отмахнулась от ненужного эпизода и стала думать о других, куда более важных делах. Однако группа у фонтана мешала сосредоточиться. Мужчины явно говорили о ней, перешептывались и смеялись. “Черт знает что такое! — разозлилась Кира и отправилась домой. К вечеру этот эпизод совершенно выпал из памяти, но на следующий день напомнил о себе неожиданным образом.
Она сидела в кафе и писала рецензию на спектакль — жалкую попытку по-новому (в который раз) трактовать несчастного Шекспира. Ее так и тянуло вместо слова “сон” написать “кошмар”. “Кошмар в летнюю ночь”... Хорошее название. Но рецензия была заказана хвалебная, и Кира уже больше часа билась над вступлением. “Если бы Шекспир смог присутствовать на премьере, — начала она, — он бы приятно удивился многообразию... многообразию... Как, оказывается, трудно врать... Даже за деньги”. 
— Здравствуйте, милая барышня! — раздался над ней знакомый голос.
Кира подняла голову и увидела перед собой улыбающегося парня лет двадцати семи. Длинная каштановая челка, высокие скулы, чуть раскосые, очень живые глаза...
— У вас свидание? — понизив тон, поинтересовался он.
— Вы... Мы с вами знакомы?
— Александр. Можно просто Саша, — представился парень, садясь напротив. — Мы разговаривали вчера в парке, за киностудией, помните?
— То есть вы...
— Ага!
Он засмеялся и вынул из кармана круглые профессорские очки.
— Я актер. Вернее, пока еще студент. Пятый курс. Играю у друга в дипломной работе.
— Старика?
— Профессора-палеонтолога. Вы ведь мне поверили? Нет, честно скажите, поверили же?
— Ну, в общем, да, — сдалась Кира. — Хотя... Ваш образ...
— Что?
— Он слишком стереотипен. Даже пародиен...
— Правильно! — обрадовался Саша. — Это и есть короткометражная пародия. Очень популярный сегодня жанр.
Они помолчали.
— А можно я угощу вас кофе? — поинтересовался он.
— Зачем? — засмеялась она.
— Странный вопрос. Могу я сделать приятное понравившейся женщине?
Потом, много дней спустя, Кира спрашивала себя, чем же подкупил ее этот парень? Своей непосредственной манерой разговаривать на равных? Да. Он общался легко и абсолютно искренне, как будто просто не замечал разницы в возрасте. А еще у него была очень хорошая улыбка, как у положительных героев старых кинолент, и чистый открытый взгляд, в котором она насчитала множество необыкновенных оттенков — от детского озорства до вполне взрослого мужского желания. Никто и никогда не смотрел на Киру так раньше. Они просидели в кафе до самого закрытия, потом Саша проводил ее домой и предложил снова встретиться. Кира, не раздумывая, согласилась. А ночью долго не могла уснуть. Ее бросало то в жар, то в холод. Она вспоминала особо приятные мгновения этого странного вечера, каждую минуту смотрела на сияющие в полоске луны настенные часы и думала о том, что просто не доживет до завтра. Но утром, когда по обыкновению с ночных мыслей спадает пелена романтических фантазий, Кира словно протрезвела и твердо сказала себе, что на свидание не пойдет. “Забудь. Он — мальчишка. Маль-чиш-ка. Вполне мог быть твоим сыном, если бы тебе вдруг взбрело родить в пятнадцать лет...” 
Была суббота. Кира маялась весь день, находя себе какие-то подозрительные для Мальцевых занятия. Сначала принялась протирать книги в библиотеке. Потом пересадила старый фикус, а после — до блеска начистила всю имеющуюся в доме обувь. Елизавета Андреевна внимательно наблюдала за дочерью, затем взяла ее за руку и отвела в бывший кабинет мужа. Следуя за матерью, Кира уже знала?— ей предстоит серьезный разговор. Все серьезные разговоры проходили в кабинете Ивана Сергеевича.
— Ну, рассказывай, — потребовала Елизавета Андреевна, прикрыв за собой дверь. — Бобровский поменял тебя на очередную профурсетку, да?
— Нет. Мы просто расстались.
— Ну, наконец-то! Не обижайся, но ты же знаешь — мне никогда не нравился этот твой непризнанный гений. Станиславский доморощенный. Феллини из Мелитополя...

— Ой, — сказала Кира. — Забыла! Он же снимает новое кино и зовет Лику на роль.
— Час от часу не легче, — нахмурилась мать. — Вспомни, с каким трудом мы отговорили ее от театрального...
— Мам, там всего лишь маленький эпизод, — улыбнулась Кира, а сама подумала: “Надо же, с этим свиданием совсем голову потеряла...” Потом посмотрела на часы и снова ойкнула. До встречи с Сашей оставалось ровно пять минут. Что произошло дальше — оказалось загадкой даже для самой Киры. Сначала сердце ее сжалось и перестало биться. А затем вдруг встрепенулось, белкой запрыгало в груди. Кира могла поклясться, что оно стало выстукивать четко и требовательно: “Иди! Иди! Иди!”
Уже через минуту она летела к стоянке такси и больше не думала ни о разнице в возрасте, ни о каких других аргументах против этой безумной, неожиданно свалившейся на нее любви.
— Прости, я опоздала...
— Пустяки... Какой-то час...
— А если бы я опоздала на два? — прищурилась Кира.
— Да хоть на четыре! — засмеялся он.
Их отношения напоминали игру, финал которой всегда оставался открытым. Рядом с Сашей Кира чувствовала себя юной девочкой. Они ходили босиком по траве, рисовали на песке портреты с натуры, купались в фонтане и целовались на последнем ряду в кино. Десятый день знакомства отметили на крыше под звездами. К этому времени Кире казалось, что она знает Сашу миллион лет и что еще как минимум миллион ждет их впереди.
— Бали, я потеряла голову, — смеясь, призналась она как-то Лие Аркадьевне.
— Я заметила, — улыбнулась та. — Ты похорошела невероятно. Я тобой любуюсь, деточка...
— Бали, скажи мне, это ведь не кончится? В крайнем случае — не так быстро...
— Что — это? Любовь? А кто он?
Кира вздохнула.
— Он актер... Студент пятого курса. Безумно талантливый, чертовски обаятельный и умный, как Эйнштейн! Но главное, он — это он. Я никогда в жизни ничего подобного не чувствовала... Только не говори об этом нашим, ладно? Особенно маме. Она не поймет. Я сама расскажу... потом...
Кира заглянула в лицо Бали.
— Ты осуждаешь меня?
— За что?
— Я ведь старше его... намного. Осуждаешь?
Лия Аркадьевна засмеялась.
— Я тебе завидую...
Кира сама себе завидовала. Она словно со стороны наблюдала за развитием этого фантастического сюжета и часто спрашивала:
— Все правда? Ты есть?
Саша смеялся.
— Я не просто есть. Я еще и пить!
Он разливал шампанское по бокалам.
— За тебя.
— За нас, — поправляла Кира.
Но однажды они встретились на квартире однокурсника, милостиво оставившего влюбленным ключи. Саша казался подавленным.
— Твой друг надолго уехал? — спросила Кира.
— На неделю. У него съемки.
— А ты чего такой грустный?
Он закурил.
— Я бездарный актер.
— Глупость какая! — возмутилась Кира. — Ты замечательный актер!
— Откуда ты знаешь? — улыбнулся он. — Ты ведь не видела меня в работе.
— Это не важно.
— Важно. Мне сегодня позвонили от Потемкина. Я провалил кастинг. Говорят: “Вы были недостаточно эксцентричны...” 
— Потемкин — старый маразматик. Приличные актеры у него уже давно не снимаются.
— А месяц назад меня послал Филиппенко.
— Они все — посредственные ремесленники!
— Да нет... это я...
— Ты — гений!
Она обняла Сашу за шею, поцеловала в макушку, прижалась щекой.
— В среду еще один кастинг, — сказал он. — У Бобровского.
Кира замерла.
— Говорят — очень перспективный проект. Хорошее может получиться кино...
— Ты будешь в нем играть, — прошептала она.
— Что?
— Ты будешь в нем играть, — тихо, но отчетливо повторила Кира. — Хочешь главную роль?
 * * *
Бобровский выслушал ее терпеливо и спросил:
— Ты с ним спишь, да?
— А это имеет какое-то значение? — улыбнулась Кира.
— Нет, просто интересно...
Петр вздохнул и, заложив руки за голову, грузно откинулся на спинку своего величественного кресла.
— А если он мне категорически не понравится?
— Этого не может быть, — твердо сказала Кира.
Бобровский расхохотался. Затем достал из нагрудного кармана измятый носовой платок, вытер выступившие от смеха слезы и уже серьезно продолжил:
— Кира, ты ведь профессиональный кинокритик и знаешь, что существует масса причин, по которым человек может не подойти на роль. Типаж, опять же...
— У него замечательный типаж, — уверила Кира.
Бобровский нахмурился:
— Ты, как ребенок, честное слово... И потом, у фильма есть продюсер, и окончательный выбор остается за ним.
— Я знаю, Петя, — смягчилась она. — Просто пообещай мне сделать все возможное, если Саша тебе понравится.
— Понравится? — засмеялся Бобровский. — Да я уже готов его с дерьмом смешать!
Потом внимательно посмотрел бывшей жене в глаза.
— Выглядишь просто потрясающе. Лучше, чем в молодости... Ладно, посмотрю твоего плейбоя, не волнуйся.
— Спасибо тебе! Ты мой ангел-хранитель.
Кира вспорхнула, поцеловала Бобровского в небритую щеку и растворилась за дверью.
— Хранитель... — проворчал режиссер. — Дуреха...
* * *
Тем временем подготовка к съемкам шла полным ходом. Лика притащила домой толстую папку со сценариями и раздала их Мальцевым. Отец предложил ей небольшую роль молоденькой медсестры Кати, которая была влюблена в главного героя — молодого лейтенанта Бориса. Он же в свою очередь питал страсть к жене командира — Вере. Любовный треугольник образовался легко. На роль Бориса был назначен Константин, Веру озвучивала Кира. Остальные Мальцевы тоже оказались у дел. Ванечка получил текст обманутого командира, чем вполне остался доволен. Бали взяла на себя образ старушки, обнаружившей влюбленных на своем сеновале. “Ой, кто тут? Выходи немедля!” — смешно репетировала она свой текст. А Елизавете Андреевне выпало играть самого маршала Жукова. Правда, у того было всего две реплики. “Ну что, сестричка, тяжело тебе? Передовая — не курорт...”, — грозно басила Елизавета Андреевна-Жуков. На что Лика-Катя бодро отвечала: “Справимся, Георгий Константинович!” Итак, Мальцевы сели в кружочек, открыли сценарии. 
— Сцена у костра. Натура. Ночь, — прочитал Костя и обратился к Кире: — Вера, там старшине плохо. Он бредит...
— Пойдемте, — с готовностью отозвалась она.
Дальше последовали пылкие признания в любви, Верины просьбы быть осторожнее и Катин возглас: “Товарищ лейтенант! Вас вызывает командир!”
— Чего ты так кричишь? — спросила внучку Елизавета Андреевна.
— Как же? — удивилась Лика. — Она ведь их застукала.
— Так что же, верещать на всю дивизию? Ты должна удивиться и растеряться...
Кира слушала их и не слышала. Она представляла себе Сашу в образе Бориса, любовалась собственными фантазиями и с грустью думала о том, что не может играть роль его возлюбленной. “Только бы Бобровский утвердил Сашу. Только бы утвердил...”
* * *
Лика пришла на съемки раньше назначенного времени. Поболтав с отцом и пошатавшись немного по площадке с декорацией землянки, она отправилась в буфет. Купила чай, пирожок с повидлом и уселась у окна.
“Товарищ лейтенант, выслушайте меня! — мысленно повторяла она роль. — Я давно вам хотела признаться...”
— Может быть, мне тоже стоит с кем-нибудь переспать? — вдруг донесся до ее ушей мужской голос справа. — Скажи, а у Бобровского только одна жена?
Лика обернулась и увидела кудрявого парня с серьгой.
— Тихо ты, дурак, — отреагировал его сосед — стройный шатен со скуластым лицом.
Дальнейший разговор проходил на пониженных тонах, и Лике пришлось обратиться в слух. Услышанное же совершенно выбило ее из рабочего состояния. Слава Богу, до сцены Кати и Бориса в этот день не дошли, и Лика, наскоро попрощавшись с Бобровским, побежала домой.
А на следующий день по коридору киностудии шли две старухи. Они остановились напротив съемочного павильона, и та, что была крупнее, решительно дернула на себя дверь. Сидящий у монитора Бобровский поднял голову и, не поверив своим глазам, спросил:
— Елизавета Андреевна?
— Здравствуй, Петр, — сухо поприветствовала она бывшего зятя. Затем обвела пристальным взглядом одетых в военную форму актеров и, остановившись на одном из них, приказала:
— Ты! Ко мне, быстро!
Парень от неожиданности растерялся, но подошел.
— Саша? — на всякий случай удостоверилась Елизавета Андреевна.
Он кивнул.
— За мной! — скомандовала она.
В коридоре Елизавета Андреевна резко развернулась.
— Ты что делаешь, а?
— Подожди, — мягко попросила Бали. — Может быть, Лика ошиблась... — и вежливо поинтересовалась: — Вы знакомы с Кирой Мальцевой, молодой человек?
— Да. А что?
— И вы ее любите?
Саша с интересом посмотрел на старуху.
— А почему вы решили, что я должен перед вами отчитываться?
— Да потому, что ты, гаденыш, использовал ее в своих корыстных целях! — взорвалась Елизавета Андреевна. — Ради роли соблазнил...
— Соблазнил? — развеселился он. — Может, еще скажете, что я, как честный человек, теперь должен на ней жениться. Да Кира сама мне эту роль предложила. Вы спросите, она...
Но договорить Саша не успел, поскольку был вплотную прижат к стенке. Елизавета Андреевна навалилась на него всем своим большим крепким телом и мертвой хваткой сомкнула руки на шее.
— Послушай, сопляк! Если Кира хоть слово узнает обо всем этом, если ты ее обидишь, я тебя вот так, голыми руками придушу, понял? Не слышу!
— Ты убьешь его! — испугалась Бали.
— Пусть ответит!
— Как же он ответит, Лизонька, ты ему горло сдавила...
Елизавета Андреевна ослабила руки.
— Ну?   
— Что — ну? — отдышавшись, спросил Саша. — Да я вообще не понимаю, что здесь происходит... Мы с Кирой встречаемся, и нам хорошо вместе!
— Вот и молодец, — смягчилась Елизавета Андреевна. — Так и говори. Сегодня букет ей пришлешь. И открытку. Поздравишь с новой работой.
— Ее взяли в журнал? Здорово...
— Здорово, — согласилась старуха. — А теперь иди.
Когда “лейтенант” скрылся за дверью, Бали сказала:
— Зря мы так. По-моему, он действительно ее любит.
— Да испугался просто, — хмыкнула Елизавета, поправляя прическу. — Чего перед смертью не скажешь...
Старухи постояли еще пару секунд и двинулись к лифту. А как только за ними закрылась дверь, в коридоре появилась Кира, поднявшаяся лестницей. Они чудом не встретились. Зато из павильона вышел Бобровский. Увидев бывшую жену, остановился, немного подумал и решительно направился к ней. Через пять минут они прощались. 
— Знаешь, это должно было случиться, — вздохнул Петр. — По закону жанра. Молодой парень, карьерист, мечтает стать звездой... Но ты не кисни, жизнь продолжается. У тебя новая работа... А хочешь, я сделаю так, что эта бездарь всю жизнь будет играть “Кушать подано”? Хочешь?

— Нет, — покачала головой Кира. — Он не бездарь. Дай ему роль...
На улице шел дождь. Она вышла из студии, раскрыла зонт и направилась к остановке. Подумала: “Вот и все. Вот и все...” А когда подкатил троллейбус, вдруг услышала:
— Кира!
Оглянулась. Гимнастерка на Саше промокла насквозь. Вода струями стекала по лицу.
— Послушай меня, все не так, — сказал он. — Вернее, сначала я действительно думал... А потом... Потом все изменилось... Ты мне нужна... Ну хочешь, я откажусь от этой чертовой роли? Хочешь?
— Иди под зонт, — улыбнулась она. — Простудишься...
* * *
Кира вернулась домой поздно вечером. В гостиной ее ждал огромный букет цветов. На столе красовался праздничный торт. Семейство выстроилось в ряд.
— Поздравляем с новой работой! — торжественно произнесла Елизавета Андреевна. — И еще...
Домашние переглянулись.
— Тут тебе открытка... Такой приятный парень...
— Очень приятный! — подхватили остальные.
Кира засмеялась:
— Я люблю вас, Мальцевы...

Лела
лизавета Андреевна горстями ела валидол и предупреждала возмущенным басом:
— Сначала убейте меня! 
Лия Аркадьевна гладила ее по руке и говорила:
— Все к лучшему, Лизонька, все к лучшему...
Кира нервно вздыхала и в подробностях вспоминала свою “неправильную” молодость, Костя призывал всех успокоиться, а Лика глупо хихикала и повторяла почти с восторгом:
— Вот это да! Кто бы мог подумать?
В общем, семейство Мальцевых штормило, и было ясно?— цунами не избежать.
А началось все месяц назад, когда в город с гастролями приехал знаменитый грузинский балет.
— Боже мой, — сказала тогда Бали. — А я ведь лет пятьдесят назад работала в Тбилиси. Целых три года. У меня была роскошная партия в “Сердце гор”. Блистательный спектакль. Блистательный!
Лия Аркадьевна встряхнула одуванчиком волос. 
— Так пойдемте же на балет, друзья мои! Вы ведь составите мне компанию?
Но Елизавету Андреевну в этот день пригласили почетным гостем на конференцию кардиологов. Кира не успевала выполнить заказ — дописать смешную рецензию на несмешную комедию и три вечера кряду мучалась приступами совести. У Кости планировалась запись оркестра на радиостудии, а Лика собиралась на свидание с мальчиком, о котором даже боялась мечтать. Какой тут может быть театр? Оставался Ваня. Бали посмотрела на него почти умоляюще.
— Я не очень люблю балет, — предупредил Мальцев-младший. — Я в нем ничего не понимаю. По сцене бегают взрослые мужики в обтягивающих колготках. Мне лично смотреть на них неприятно и даже стыдно.
— А девушки?! — взмолилась Лия Аркадьевна.
— Ладно, — снизошел внук. — Только ради тебя, Бали.
Бабушка Лия благодарно потянулась вверх и чмокнула его в щеку.
— Ты не пожалеешь!
* * *
Ваня не просто не пожалел. Выступление обрушило на него два часа сплошного восторга и не проходящего недоумения — как такое возможно? То, что вытворяли танцоры, противоречило всем законам физики и, казалось, было за гранью человеческих возможностей. Ваня потрясенно смотрел на сцену, Бали довольно косилась на него и украдкой вытирала подступавшие слезы. Перед глазами Лии Аркадьевны ожили и проплыли картинки ее балетной молодости, она вдруг с невероятной ясностью увидела давно забытые лица, услышала голоса. Когда все закончилось и раздался шквал аплодисментов, женщина просветленно смотрела на сцену и улыбалась. Как будто всю ее жизнь только что промыли кристально чистой водой. Ненужные переживания отсеялись, ушли на дно, а на поверхности памяти осталось лишь самое светлое и дорогое. Ваня наклонился к ней и прошептал:
— Спасибо, Бали!
Наконец зал немного утих, и возбужденные зрители потянулись к выходу.
— Лия! Шиманович, стой! — раздался вдруг крик из партера.
Бали удивленно повертела головой. Бесцеремонно расталкивая толпу, к ней пробиралась большая, абсолютно круглая, усатая старуха в красной шляпке с волнистыми полями.
— Софико? — тихо предположила Лия Аркадьевна.
Еще пять минут назад в ее памяти кружилась нежная, тонкая красавица по прозвищу Газель. “Теперь их будет две” — решила она, не в силах совместить прошлое с реальностью.
— Лийка! Да ты совсем не изменилась! — прогремела женщина, сминая в объятиях хрупкую Бали. — Про меня молчи, сама знаю, что похожа на шар!
— Софико...
— Лия...
Женщины снова обнялись.
— А кто этот юноша? — энергично поинтересовалась Софико.
— Мой внук Ванечка.
И повернулась к Ивану.
— Познакомься, Софико Бакрадзе — моя старинная подруга.
Они вышли на улицу. В воздухе пахло жасмином, на город опустилась вечерняя прохлада. Женщины остановились под окнами театра и не могли наговориться.
— А помнишь, как мы в Ленинграде на гастролях чуть гостиницу не сожги? Машка Карасева утюг в номере оставила...
— Помню... А в Самаре, помнишь, на “Спящей красавице” Сережка Харуляк упал и декорации завалил?
— Ага, а как мы в “Щелкунчике” партии перепутали и на сцену на десять минут раньше выпорхнули, помнишь?
— Так это же нас Генка Андрущенко разыграл!
Подруги хохотали. Ваня смотрел на них с умилением. Его воображение отказывалось рисовать женщин молодыми, но так было даже интереснее. Мальцев-младший живо представлял старух скачущими по сцене и улыбался. Особенно сильно веселила его красная шляпка Софико. За это время подруги успели пять раз попрощаться и столько же — договориться о встрече, что ровным счетом ничего не значило, потому как уже в следующую секунду на свет всплывало новое воспоминание. Чтобы не мешать, Ваня отошел в сторону и стал прохаживаться взад-вперед по узкому тротуару. Окна одной из комнат на первом этаже горели ярким желтым светом. Ваня машинально заглянул внутрь и остановился. Это был небольшой балетный класс с деревянными станками по периметру. У зеркальной стены занималась девушка в черном трико. Поднявшись на носочки, она медленно и старательно прогибалась назад, при этом правая рука ее описывала плавную дугу в воздухе. Девушка повернула лицо к окну, и у Вани перехватило дыхание. Она была не просто красива, а необыкновенна. Ее восточное, чуть вытянутое лицо казалось нарисованным: настолько прекрасны были глаза — огромные, с мягкой опушкой ресниц, нежный контур розовых губ, точеный носик с чувственными, слегка вздернутыми крыльями, изящный изгиб тонкой шеи... Она была похожа на статуэтку из сказки Андерсена. Сам же Ваня напоминал себе оловянного солдатика. Стоял как вкопанный, не в силах пошевелиться. В какой-то момент ему показалось, что девушка заметила его. От волнения Мальцев-младший перестал дышать.
— А мы тебя уже потеряли! — раздался сзади голос Бали.
Старухи взглянули в окно.
— Надо же, до сих пор у станка! —  засмеялась Софико. — И так каждый день. Упрямая девчонка...
— А кто она? — спросил неожиданно осипшим голосом Ваня.
— Лела. Моя внучка. Занимается в балетном классе при театре. Уже полгода как живет в вашем городе...
— А почему не в Тбилиси? — удивилась Лия Аркадьевна.
— О, этот вопрос принципиальный. Здесь же преподает мой ученик — Тате Чичинадзе, слышала? Ну что ты, он гений! Скоро о нем узнает весь мир. Татик дает такую школу, что многим и не снилось.
— Как же ты ее отпустила одну?
— Ой, не спрашивай. Дочка была против категорически. Давид, горячая голова, тот вообще скандал устроил: “Не поедет никуда и все! Хоть режьте меня на куски!”  
— Давид — это кто?
— Внук мой, брат Лелы. Ей семнадцать, ему — тридцать два. Так что он ей за отца был. Вахтанг, зять мой, погиб, когда Лелочке всего годик исполнился.           
Софико замолчала и стала любоваться внучкой.
— Так ты к ней в гости приехала? — спросила Бали.
— Ага. На недельку. Красивая она у меня, правда?
— Очень! — неожиданно для себя выпалил Ваня.
Софико засмеялась и постучала в окно. Лела остановилась и стала всматриваться в темноту. Разглядев бабушку, улыбнулась и помахала рукой. Ваня ощутил новый прилив волнения. Щеки его словно обожгло огнем, во рту пересохло, ноги стали ватными и колени слегка задрожали. Это новое, сладко?щемящее чувство было настолько необычным и сильным, что Иван даже испытал легкое головокружение. Ничего подобного с ним раньше не происходило.
— Пошли домой, — жестами позвала внучку Софико.
Лела решительно покачала головой и показала, что ей нужен еще один час.
— Вот такая она у меня, — довольно констатировала женщина. — Ладно, поеду готовить ужин.
Подруги в очередной раз попрощались, расцеловались многократно и, к Ваниному удивлению, разошлись в разные стороны. А ему так хотелось остаться у окна! “Ну поговорите еще немного!” — мысленно просил он старух.
Ночью у Вани поднялась температура. Он то и дело просыпался от озноба, кутался в одеяло и рассеянно наблюдал за невесть откуда взявшимися огнями в углу комнаты. Они роились, как светлячки, и становились то зелеными, то фиолетовыми, то пронзительно-красными. Ваня понимал — это всего лишь видения, галлюцинации?— и даже не пытался с ними бороться. А потом провалился в сон и увидел Лелу. Смеясь, она сбегала вниз по ступенькам крутой высокой лестницы. А он стоял внизу и ждал, раскинув руки. Но странная история — девушка бежала и в то же время оставалась на месте. Тогда Ваня сам начал подниматься по ступенькам. Это было мучительно трудно — реальность сдвинулась окончательно, и, чтобы преодолеть метр, ему приходилось бежать бесконечно долго. “Как в “Алисе в Стране чудес”, — мимоходом подумал он. Но вот расстояние стало стремительно сокращаться, и Лела буквально упала в его объятия. Ваня почувствовал ее тонкие пальцы на своих плечах, теплое дыхание у подбородка и мягкие, слегка влажные губы на своих губах... Он чуть не сошел с ума от счастья и, подспудно понимая, что происходящее — всего лишь иллюзия, очень боялся проснуться. Дело в том, что, несмотря на вполне взрослый вид — высокий рост и мужественную фигуру, Ваня оставался девственником. В отличие от многоопытных сверстников в свои восемнадцать лет он целовался всего один-единственный раз, в десятом классе, да и то по инициативе Лерки Савельевой — рано созревшей энергичной двоечницы. Поцелуй ему не понравился. Он показался каким-то липким и горьким. Потом природа странного вкуса разъяснилась. Оказалось, что “перед тем, как...” Савельева выкурила пару сигарет и, чтобы забить запах, съела ириску. В общем, Иван тогда сильно разочаровался. Но теперь было все по-другому. Лела пахла одуванчиками, жасмином и еще каким-то нежным, знакомым из детства ароматом. 

— Только не исчезай, пожалуйста! — шептал он ей. —  Только не исчезай...
Утром Ваня проснулся абсолютно здоровым. От высокой температуры не осталось и следа.
— А когда ты встречаешься с Софико? — спросил он первым делом Бали.
— Послезавтра, а что?
— Нет, ничего. Возьмешь меня с собой?
Лия Аркадьевна понимающе улыбнулась.
— Обязательно. 
Но находиться в ожидании целых два дня Ваня не мог. Поэтому, с трудом пережив четыре “резиновых” пары, отправился к театру. По дороге заглянул в цветочную лавку и купил огромный букет белых роз. О том, как он преподнесет их Леле, старался не думать. Просто боялся испугаться в последний момент. “Лучше знакомиться сразу, экспромтом, а там будь что будет...”
Как и вчера, Лела занималась в балетном классе одна. Ваня подошел к окну и стал наблюдать за ней. Сегодня девушка показалась ему еще красивее. Он смотрел не отрываясь, боялся пропустить малейшее движение. А она действительно была упрямой. Снова и снова прорабатывала один и тот же прыжок, поворот головы или взмах руки. Лицо ее при этом выглядело трогательно-серьезным, как у ребенка, которому доверили взрослое ответственное задание. Ваня глядел на девушку, улыбался и думал о том, что может стоять вот так сколько угодно, хоть целую вечность. Но занятие подошло к концу, Лела выпила минеральной воды из маленькой пластиковой бутылки, побрызгала на лицо, промокнула его полотенцем. Это были обычные движения, однако Мальцеву они казались невероятно изящными, пластичными и нежными, как самая красивая в мире музыка. Наконец свет в танцклассе погас. Ваня сделал решительный вдох и в тот же момент с ужасом понял, что не знает, через какую дверь выйдет Лела. Он так растерялся, что пару минут просто стоял на месте. Затем рванул к центральному входу театра, пулей взлетел по лестнице, потом вдруг передумал, побежал обратно и замер на полпути. Потому что увидел ее. Лела вынырнула из неприметной двери запасного выхода и огляделась. “Ну, с Богом!” — сказал себе Мальцев-младший, протянул букет вперед и уже шагнул ей навстречу, как вдруг прямо перед ним на тротуар выкатил черный блестящий джип. Дверь машины распахнулась, и из нее вышел рослый мужчина лет тридцати пяти. Он был одет в стильный пиджак, модные джинсы, обут в дорогую обувь с претензией на роскошь, позволительную лишь представителю высшего класса. Ваня не сильно разбирался в брендах, но на этом человеке было просто написано: “Смотрите все, я богат. Очень!” Лела улыбнулась и, потянувшись к мужчине, чмокнула его в щеку. Он тут же бесцеремонно обхватил ее за талию, прижал к себе, после чего грубо, по-хозяйски развязно поцеловал в губы. Мальцев чуть не вскрикнул от возмущения. Через минуту Лела с незнакомцем сели в автомобиль и уехали. А он остался, не замечая, что по-прежнему держит букет в вытянутой руке. А потом хлынул ливень, началась страшная гроза, и Ваня пошел домой. Промокшие люди ныряли в двери магазинов, как мыши в норы, по тротуарам неслись потоки мутной воды, а он брел, не разбирая дороги, прямо по лужам.
Ваня проболел неделю. Домашние сильно переполошились, решив, что у него воспаление легких. Но, слава Богу, все обошлось. Стоило Мальцеву лишь встать на ноги, как он тут же помчался к знакомым окнам театра. Ваня понимал, что Лела не свободна, но ничего поделать с собой не мог. Он почти физически задыхался от невозможности видеть ее.
Девушка все так?же занималась в танцклассе одна, так?же покинула его ровно в двадцать один ноль-ноль, так?же за ней заехал рослый незнакомец... Только теперь их встреча была совсем иной. Лела не улыбалась, а мужчина даже не пытался ее целовать. Девушка села в машину и задумчиво уставилась в пространство. На следующий день картина повторилась. А в пятницу случилось неожиданное. Лела простояла у черного хода театра почти полчаса, но незнакомец так и не появился. Она в последний раз огляделась по сторонам и решительным шагом двинулась по тротуару. Ваня пошел следом. Миновав два квартала, Лела свернула в подворотню и скрылась за дверью маленькой кофейни.
Он с трудом разыскал ее. Девушка забилась в дальний угол. Она беззвучно плакала. Сначала Ваня растерялся. Потом подошел к бармену, попросил стакан воды, поставил его перед Лелой.
— Вот. Выпей.
Девушка подняла на Ивана покрасневшие глаза.
— Что это?
— Вода.
— Мы разве знакомы?
— Пока нет. Я Иван. Можно просто Ваня.
— Лела.
Домой Мальцев-младший летел. Он старался идти, но мимо воли срывался на бег. Энергия, скопившаяся внутри, распирала его и несла над землей. Он смог не просто успокоить, но и развеселить Лелу. Они проговорили до самого закрытия кофейни. Говорили обо всем — о балетной жизни, о музыке, об истории, которую так любил Ваня. Не касались только личного. Впрочем, он и не хотел об этом слышать. Ваню переполняло счастье просто оттого, что эта девушка сидела рядом, говорила с ним. У Лелы был тихий бархатный голос и легкий, едва уловимый акцент. А когда она улыбалась, в зрачках удивительным образом загорались зеленые лучики.
— Ты очень красивая, просто необыкновенная, — осмелился сказать он.
— Спасибо, — ответила Лела. — А ты забавный.
— Не лучший комплимент для мужчины, — засмеялся Ваня.
— Ты не мужчина. Ты еще мальчик.
— Почему ты так считаешь?
— А сколько тебе лет?
— Двадцать, — сходу соврал он.
Лела покачала головой.
— Ну, хорошо, восемнадцать.
— Ты всегда врешь девушкам?
— Нет. Только когда очень хочу понравиться.
Они засмеялись.
* * *
Домашние сразу заметили перемены. Во-первых, Мальцев-младший постоянно улыбался. Без видимых на то причин. Во-вторых, он совершенно перестал учиться. Елизавете Андреевне позвонила ее старая приятельница, профессор Стравинская, и сказала:
— Если твой внук будет продолжать в том же духе — отчисление неминуемо.
Бабушка собрала семейный совет и произнесла длинную речь о том, какое будущее ждет Ивана после отчисления. Картина была исполнена трагизма. Особенно ярко Елизавета Андреевна живописала хронический алкоголизм, к которому рано или поздно приходят все неудачники. Ваня улыбался. Он думал о Леле. Они встречались уже больше недели, и сегодня Мальцев собирался поцеловать ее. От одной этой мысли кружилась голова.
Однако свидание не состоялось. Иван простоял у входа в ботанический сад почти час, звонил Леле, но телефон был отключен. Тогда он отправился к ней домой. Стучал минут пять. Никто не открыл. В какой-то момент Ване показалось, что за дверью скулит щенок. Потом все стихло. Но именно в эту секунду в его душе появилась и стала нарастать непонятная тревога. Мальцев вышел на улицу, обогнул дом и посмотрел на окна третьего этажа. Они были открыты.
— Лела! — позвал он.
Из соседнего окна высунулась рыжая девочка лет пяти. Она показала Мальцеву язык и скрылась.
— Лела! — крикнул он еще раз.
В это мгновение тюль в окне дрогнул. Ваня бросился к пожарной лестнице, в считанные секунды поднялся по ней, ступил на карниз и шагнул в комнату. Лела сидела на кровати в дальнем углу. На тумбочке возвышалась горка таблеток. Одним прыжком Мальцев оказался рядом, смахнул таблетки на пол, выплеснул на пол воду из стакана и опустился к ногам девушки.
— Ты же не успела ничего выпить, нет? Скажи, что нет!
Лела покачала головой.
— Зачем ты хотела это сделать?
— Я...
В этот момент хлопнула входная дверь, раздались быстрые шаги в коридоре, и на пороге комнаты появился мужчина-кавказец. Невысокий, но коренастый, он кошкой бросился к рослому Ване и без особого труда свалил его на пол. Потом сжал цепкими руками горло и заговорил с сильным акцентом:
— Я тебя задушу, щенок! Задушу, слышишь!
— Не надо, Давид! — закричала Лела. — Отпусти его, пожалуйста!
Парень разжал руки и скомандовал:
— Сядь.
Ваня поднялся. Отдышавшись, опустился в кресло.
— Это мой брат Давид, — объяснила девушка.
Кавказец одним движением подтянул тяжелый стул, сел напротив почти вплотную к Ивану и уставился на него прожигающим взглядом.
— Знаешь, что у нас делают с такими шакалами?
— Давид... — тихо вступила Лела.
— Молчи! — приказал он. — У нас мужской разговор.
И придвинулся ближе.
— Значит, ты отец ребенка? 
Ваня удивленно взглянул на Лелу.
— В глаза мне смотреть! — повысил голос брат. — Что ты собираешься делать?
Мальцев-младший расправил плечи, еще раз взглянул на испуганную девушку и сказал спокойным уверенным голосом:
— Жениться. Я собираюсь жениться. Не могу же я оставить ребенка без отца.
Давид явно был не готов к подобному ответу. Он откинулся на спинку стула и растерянно улыбнулся. Потом посмотрел на сестру.
— Зачем говорила, что он не хочет?
Лела устало вздохнула:
— Я тебе сейчас все объясню...
— Не надо ничего объяснять, — перебил ее Иван. — Я действительно сначала испугался. Но потом понял, что не смогу без нее. И вот пришел...
— Любишь? — прищурился Давид.
Мальцев кивнул.
Лела снова попыталась что-то сказать, но мужчинам уже было не до нее. Они отправились на кухню, где пили чачу, ели привезенный Давидом шашлык и придумывали имя ребенку.
— Назовем его Вахтанг! Как деда! — шумел кавказец. — Или — Георгий! Будет как царь Кахетии!
— А если девочка? — интересовался быстро опьяневший Иван.
— Зачем девочка? — расстраивался Давид. — У такого орла может быть только мальчик! Девочку вы сделаете потом. 
Когда усталый, но довольный брат уснул на диване, Лела сказала:
— Спасибо тебе, Ваня, но я так не могу.
— Кто он? Отец ребенка??— тихо спросил Мальцев. — Тот тип на джипе?
— Откуда ты знаешь? Хотя какая теперь разница...
Иван посмотрел на спящего Давида и вывел Лелу на балкон.
— Послушай меня. Мы поженимся, а потом сделаешь, как захочешь. Распишемся, и родственники не будут показывать на тебя пальцем.
— Ты очень добрый, — вздохнула Лела.
— Просто я люблю тебя...
* * *
В этот же вечер Ваня объявил о своем решении домашним. После чего произошли уже известные события. Валидол, слезы Киры и просьба Елизаветы Андреевны убить ее.
— Кто эта девица? — кричала бабушка.
— Ее зовут Лела.
— Лела? — замерла Лия Аркадьевна.
— Но когда? Когда ты успел сделать ей ребенка? — не унималась Елизавета Андреевна. — На каком она месяце? Я могу договориться об аборте.
— На третьем. И аборт мы делать не будем.

— На третьем? — Бали встрепенулась и удивленно посмотрела на Ваню.
Он едва заметно покачал головой. Бали понимающе кивнула в ответ.
— Только через мой труп! — провозгласила Елизавета Андреевна.
— Хорошо, — спокойно отозвался Мальцев-младший. — Доставь свой труп в загс по улице Маяковского. В следующую пятницу, в пятнадцать ноль-ноль.
Лика прыснула, Кира промокнула глаза черным от туши платочком, а Костя посмотрел на племянника с уважением и сказал:
— Надо же, весь в деда...

Родная
Значит, так, — сказала Елизавета Андреевна, — с загсом я договорилась: дату регистрации переносим на две недели вперед, иначе не успеем подготовиться. Свадьбу будем отмечать у нас. 
— А как же наша родня? — поинтересовалась Софико, которая в срочном порядке прибыла из Тбилиси.
— А что родня? Пусть приезжает. Места всем хватит. Вон какой у нас дом большой...
Софико расхохоталась. В голос и от души. Затем повернулась к Бали.
— Лия! Скажи, дорогая, сколько у меня братьев и сестер?
— Кажется, девять, — неуверенно предположила Лия Аркадьевна.
— Не кажется, а именно девять! Я — десятая. Пусть они не все дожили до сегодняшнего дня, но сколько родили детей — моих племянников и племянниц — дядюшек и тетушек Лелы? Сколько, я тебя спрашиваю?
— Вот этого я уже не знаю, — улыбнулась Бали.
— Тридцать два!
Софико довольно откинулась на спинку кресла.
— А сколько у этих детей своих детей — моих внуков и внучек, — я и со счету сбилась. А еще родственники по линии моего покойного мужа, пусть земля ему будет пухом. Дед Гургени, например. Он ни за что не пропустит свадьбы Лелы! Но как, скажи, дорогая, дед Гургени сможет добраться сюда? Ему скоро сто лет! А дядя Вахтанг из Коджори? У него семеро сыновей. Для него Лела — как родная дочка, так неужели он не побывает на ее свадьбе? Должен побывать! Семь его сыновей, семь невесток, двадцать три внука, дай им Бог здоровья. А Нани Арабули — моя двоюродная тетушка из Цхнети? Там весь поселок — наша родня. А Джаба Абакелия — наш знаменитый художник — мой племянник? А Георгий Гоголадзе с семейством? Потом Отари Чочишвили, Звиад Гегечкори... Такие люди! А наш двор? А родня из Кикети?
— Хорошо, хорошо! — сдалась Елизавета Андреевна. — Масштабы бедствия мне понятны...
— Какого бедствия? — насторожилась Софико.
— Лизонька шутит, — поспешила успокоить подругу Лия Аркадьевна.
А пока бабушки спорили по поводу предстоящей свадьбы, Ваня и Лела сидели за столиком в кафе. За окном шел дождь, струйками стекал по стеклу, превращая прохожих в размытые цветные пятна. Мальцев-младший смотрел на невесту и улыбался. Она же медленно размешивала ложечкой кофе и задумчиво глядела в чашку. Затем подняла свои огромные влажные глаза на Ивана.
— Ты правда меня любишь?
— Правда.
— Но мы же так мало знакомы...
— Это неважно.
Они помолчали.
— Ты мне честь спас, — тихо сказала Лела. — Знаешь, что означает для грузин честь? Я ведь свой род опозорила...
— Не говори так. Ты не виновата.
Лела с интересом взглянула на Мальцева.
— Ты так считаешь? Но ведь у меня будет ребенок! Чужой ребенок, не твой. Тебя это не пугает?
Иван покачал головой.
— Ты такой красивый, — вздохнула Лела. — Девушки должны по тебе с ума сходить...
— Пока еще ни одна не сошла, — улыбнулся он.
— Сойдет. Все впереди. Могло бы быть...
Лела опять вздохнула и посмотрела в окно. За ним промелькнул ярко-желтый зонтик, потом зеленый, важно прошествовал черный...
— Ты ведь свою жизнь ломаешь, Ванечка. Просто еще не понимаешь этого.
Мальцев взглянул на часы.
— По-моему, нам пора на осмотр.
В клинике было душно. Под дверью кабинета УЗИ сидели четыре беременные женщины. Они сосредоточенно обмахивались карточками. Когда Ваня и Лела вошли в коридор, женщины синхронно повернули головы и с любопытством посмотрели на них.
— Совсем еще дети, — шепнула одна другой.
— Вот видишь, — тихо сказала Лела. — Ни одного мужчины. Нужно мне было одной идти. 
В этот момент дверь кабинета открылась и из нее высунулась голова молоденькой курносой медсестры.
— Лела Каладзе, — почти торжественно объявила она и улыбнулась. — Заходи.
— А мне можно? — спросил Ваня.
— Если хотите, — хихикнула медсестра.
— Не надо, — попросила Лела.
Они скрылись за дверью. Ваня занял свободное место напротив кабинета. Женщины, не стесняясь, начали рассматривать его. Но странное дело, вместо неловкости, Мальцев испытал нечто среднее между гордостью и восторгом. Как будто действительно ему и только ему принадлежала самая красивая девушка в мире, как будто это он — Ванечка Мальцев, который никогда еще не был близок с женщиной, — должен стать отцом.
Дверь кабинета открылась, из нее выскользнула та самая курносая медсестра.
— Идемте со мной, — коротко бросила она Ивану, но повела его не в кабинет УЗИ, а куда-то за угол.
Там огляделась и быстро заговорила:
— А я вас совсем другим представляла. Постарше. Мне Лелочка много о вас рассказывала. Мы подруги. Наши мамы учились вместе в архитектурном. Потом тетя Нино уехала домой в Тбилиси. Но они по-прежнему общаются, часто созваниваются, в гости друг к другу ездят...
Она на секунду смолкла и резко выдохнув, продолжила:
— Это я проболталась. Про вас с Лелой. И про беременность. Когда все случилось, я своей маме рассказала. Она мне дала слово молчать, а сама взяла и тете Нино позвонила... Но я о другом с вами поговорить хотела. Вы, пожалуйста, не бросайте Лелу, ладно?! Она вас любит больше жизни. Иначе бы никогда вам не отдалась. У них, знаете, какие на этот счет законы строгие! Когда вы от нее в прошлый раз ушли, она чуть с ума не сошла. Лела не проживет без вас, понимаете? Я такой сумасшедшей любви еще ни разу в жизни не видела. Ну? Обещаете, что больше ее не бросите?
— Обещаю, — сказал Иван песочным голосом.
У него вдруг пересохло в горле, а язык стал непослушным и тяжелым.
— Спасибо вам, — шепнула девушка и благодарно сжала Ванино запястье. — Меня Аней зовут. Если что — обращайтесь. — Она по-шпионски выглянула за угол. — Мне пора. А вы не говорите Леле о нашем разговоре, ладно?
Мальцев кивнул, и девушка быстро вернулась в кабинет. А через пару секунд из него вышла Лела. Поискала глазами Ивана. Улыбнулась.
— Говорят, что все в порядке.
— Это хорошо, — попытался улыбнуться он в ответ.
— У меня на квартире полка книжная рухнула. Поможешь ее повесить?
Ваня наконец взял себя в руки.
— Прибивать рухнувшие полки — мое призвание, — очень серьезно сказал он.
Лела засмеялась.
* * *
Тем временем в доме Мальцевых проходили “громкие слушания”. Обе старухи не нуждались в микрофонах. Правда, было неясно, что вызывало больше вибраций — густой бас Елизаветы Андреевны или пронзительно-звонкий, как милицейская сирена, голос Софико. Когда дебаты заходили в тупик, Бали становилась между женщинами и, молитвенно сложив ладони, просила:
— Девочки, не ссорьтесь!
Софико настаивала на том, чтобы главные обряды, включая венчание, были перенесены в Тбилиси.
— Сначала мачанклоба, как в старину, — экспрессивно жестикулируя, говорила она.
— Сватовство, — переводила Лия Аркадьевна.
— Потом смотрины невесты, затем нишноба.
— Обручение.
— И только потом — корцили!
— Свадьба.
— У нас обрядов не меньше! А может, и больше, — не уступала Елизавета Андреевна. — И сватовство, и смотрины, и обручение есть. Но давайте, мои дорогие, вспомним, на каком невеста сроке...
— Ай, Лиза, — качала головой Софико. — Давай вспомним, кто ей ребенка сделал!
— Да я не об этом, — отмахивалась Мальцева. — А о том, что для женщины в ее положении все эти обряды могут быть крайне утомительны и вредны. Говорю как врач.
Старухи замолчали, задумались.
— А давайте, девочки, выпьем нашего вина! — лукаво щурясь, предложила вдруг Софико и повернулась к Елизавете Андреевне. — Ты ведь не будешь спорить с тем, что грузинские вина — самые лучшие в мире, да? Киндзмараули, гурджаани, хванчкара, ахашени, да?
— Да! — засмеялась Елизавета Андреевна. — С этим я точно спорить не буду.
* * *
Лела открыла дверь в комнату.
— Вот она.
Полка лежала в углу в окружении книжных стопок.
— Нужен инструмент, — по-деловому сказал Иван.
Когда-то давно дед учил его столярничать. В память об этом между большим и указательным пальцами Вани остался тонкий изогнутый шрам. Дед тогда произнес всего три слова: “Быть тебе гуманитарием”. Мальцев-младший потом долго был уверен, что последнее — какое-то особое ругательство, но спросить об этом домашних стеснялся.
— Есть инструмент, — кивнула Лела. — Вон, в углу ящик стоит. На балконе вчера нашла. Подойдет?
— Посмотрим, — ответил Иван и с видом знатока склонился над ящиком.
— А я пока блинчиков испеку. Хочешь?
— Спрашиваешь... 
Через десять минут полка висела на прежнем месте. Ваня был горд собой, но осадок недавнего разговора с медсестрой не давал ему покоя. Временами Мальцева-младшего охватывали страшные приступы ярости к отцу ребенка Лелы. Он вспоминал его самодовольное лицо, развязный поцелуй, которому девушка  покорно подчинялась... Иван ненавидел этого человека.
“А вдруг Лела до сих пор любит его? — думал он. — Хотя нет, как можно любить того, кто тебя предал?”
Ваня снял с самой высокой стопки верхнюю книгу в красивой обложке. Это была “История танца”, иллюстрированная старинными фотографиями. Он с интересом стал перелистывать страницы, как вдруг из книги выпал какой-то конверт и отдельно — мелко исписанный, сложенный вдвое тетрадный лист. Это было неотправленное письмо Лелы. На конверте, в колонке “получатель” значился адрес. Ниже — фамилия, имя, отчество — Брагин Евгений Антонович. Иван никогда бы не стал читать чужого письма, но оно было открыто, и глаза сами пробежали по строчкам.
“Любимый мой Женечка, — писала Лела. — Всю прошлую ночь я не могла уснуть, думала о тебе, о нас, о нашем ребенке... Представляла, как мы уедем далеко-далеко, как построим дом, посадим большой сад. Только ты, я и малыш. Или малышка? Я решила, что не буду узнавать пол ребенка. Мне это неважно, главное, что он — твой...”
Иван с тоской посмотрел в окно и почувствовал, как что-то острое и горячее больно защемило в груди. Он  положил письмо назад в книгу, вернул ее на место, конверт сунул в карман и быстро вышел за дверь.

— А вот и блины! Кому блины? Сладкие, медовые! — пропела Лела и удивленно остановилась на пороге комнаты. Позвала:
— Ваня! Ванечка, ты где?
На лестнице с лязгом стукнула дверь старого лифта.
* * *
Это был район дорогих, недавно построенных коттеджей. Иван быстро нашел обозначенный в адресе дом. На зеленой лужайке перед ним играл мальчик лет шести с массивным пультом в руках. Со скучающим видом он управлял большой блестящей машиной. Видимо, делал это уже не первый час. Ваня подошел ближе. Дверь дома открылась, и на крыльцо вышла полная женщина в ярко-розовом спортивном костюме.
— Тошик, пора обедать! — крикнула она мальчику.
Увидела Ваню.
— Вы ко мне?
— А это дом Брагиных? — спросил он.
— Да. Что-то случилось?
— Мне нужен Евгений Антонович.
В этот момент раздался автомобильный сигнал, и к воротам подкатил уже знакомый Ивану джип.
— В чем дело? — сухо спросил вышедший из него мужчина.
“Он”, — мысленно сказал себе Ваня, а вслух произнес:
— Мне надо с вами поговорить.
Мужчина недовольно поморщился.
— Я, молодой человек, на улице с незнакомыми людьми не общаюсь.
— Разговор касается Лелы.
Евгений Антонович замер, на секунду в его глазах появилась растерянность. Но он быстро взял себя в руки.
— Это по работе, — пояснил он жене. — Иди в дом, Наташа, я скоро буду.
— Кто такая Лела? — встревоженно спросила женщина.
— Одна сотрудница, которую я уволил, — сходу соврал Евгений Антонович. — Иди в дом.
Когда Наташа ушла, забрав сына, Брагин окинул Ивана  враждебным взглядом и тихо спросил:
— Ну что, пацан, шантажировать меня пришел?
— Нет.
— Тогда зачем?
— Хотел посмотреть на вас и спросить, за что вы так с ней? С Лелой?
— А ты кто такой? Глас правосудия? Малолетний герой? Павка Корчагин в поисках справедливости...
— Жених, — сказал Иван.
Брагин захохотал. Ваня расправил плечи и неожиданно стал выше. Желваки заиграли на скулах, в глазах мелькнула ярость.
— А ты... урод, — произнес он тихо. — За что она только любит тебя? Вот пойду и расскажу о твоих подвигах жене.
Евгений Антонович резко смолк и засуетился.
— Подожди, парень. Не обижайся, ладно? И не кипятись...
— А ты знаешь, что Лела хотела покончить с собой, знаешь? — едва сдерживался Иван. — Когда ты ее бросил...
— Да не бросал я ее! — крикнул Евгений Антонович, тут же испугался, огляделся по сторонам. — Не бросал. Она узнала о жене и ребенке и сама... Короче. Она сама сказала, что больше не хочет меня видеть.
— Так ты ей врал? Говорил, что не женат?
— А ты, когда девчонок снимаешь, сразу всю правду о себе выкладываешь? Досье предлагаешь или...
Брагин не успел закончить, потому что получил удар в челюсть. Лет в тринадцать Иван пробовал заняться боксом, но после того как сломал Мишке Кадырову — своему спарринг-партнеру — нос, решил завязать с этим травматическим видом спорта. “А может, передумаешь? — сокрушался тогда тренер. — Хороший  из тебя получился бы нокаутер”.
Евгений Антонович охнул и тяжелым мешком свалился на землю.
— Ты мне челюсть сломал, идиот, — простонал он, зажав ладонью подбородок.
Иван протянул руку.
— Вставай, жену с сыном напугаешь...
Брагин поднялся на ноги.
— Я любил Лелу. И до сих пор люблю, — глухо сказал он. — Я даже готов был развестись, но для нее семья — святое. А на Наташке я из-за бизнеса женился. Ее отец меня к себе помощником за это взял. Все по-честному... Вот сына только жалко...
— А как же ее ребенок?
— Чей ребенок?
— Лелы.
Иван внимательно посмотрел Брагину в глаза.
— Лелы? — удивился тот. — У Лелы будет ребенок? Она не говорила мне...
— Не говорила?
Мальцев забросил голову, посмотрел на облака, набрал полную грудь воздуха. Выдохнул. Евгений Антонович не сводил с него пристального взгляда.
— Значит, так, — наконец сказал он. — Для всех этот ребенок мой. И еще... Семнадцатого числа мы женимся. Думаю, ты должен об этом знать.
— Женя! Ну сколько можно ждать тебя? — нетерпеливо крикнула вышедшая на порог Наташа.
— Иду, — ответил Брагин.
При этом он не сдвинулся с места и все так же растерянно смотрел на Мальцева.
Иван развернулся и пошел прочь.
* * *
Решено было так: сватовство, смотрины, обручение и регистрация в загсе пройдет здесь, на родине Мальцевых. По этому поводу приедет несколько родственников Лелы. Потом вся компания, включая родных Ивана, дружно переезжает в Тбилиси, и там означенные выше церемонии повторяются в том же порядке, но уже по грузинским традициям и с заменой в последнем пункте: вместо регистрации — венчание.
Лела и Ваня не сопротивлялись. Наступило лето, экзамены были позади, и они почти все время проводили вместе. Часто ходили в кино, много смеялись и однажды поцеловались. Это случилось в “Детском мире”. Их окружали розовые слоны и большие плюшевые медведи. А напротив была полка с куклами в дорогих красивых нарядах.
— Если будет девочка, — сказала Лела. — Назовем ее Тамарой, ладно? В честь царицы...
— А если мальчик? — тихо спросил Иван.
— Если мальчик, то... я хочу, чтобы он носил твое имя, — ответила Лела.
Ваня с трудом сдержал восторженный вопль.
— А что? Иван Иванович Мальцев — очень даже неплохо, — засмеялся он. — Главное — свежо!
И вдруг они оказались очень близко. Так близко, что Ваня почувствовал тонкий, едва уловимый запах ее духов. Парфюмом Лела пользовалась очень сдержанно, ибо считала дурным тоном ярко выраженные ароматы. Мальцев инстинктивно потянулся к ней. Она ответила тем же. Поцелуй был сладким, точно таким же, как в давнем сне. Только реальные ощущения оказались намного сильнее. У Вани закружилась голова.    
— Ну и ничего, что он еще мальчик совсем, — успокаивала себя Елизавета Андреевна. — Лела — очень хорошая девочка. Да и правнук нам не помешает, правда, Лия?
Лия Аркадьевна согласно кивала, борясь с предательски подступавшим к горлу комком слез.
Как-то она осталась с Ваней наедине. Не сдержалась, заплакала.
— Ну что ты, Бали, не надо, — растерялся он.
— Я горжусь тобой, Ванечка, — сказала Лия Аркадьевна. — Ты — настоящий мужчина. Как твой дед. Я так тобой горжусь...
— Но ты ведь никому не рассказала правду? — встревожился он.
— Что ты, как можно?! Это же наша с тобой тайна, а тайны я хранить умею. Будь спокоен.
В пятницу днем приехали родственники из Тбилиси. Включая деда Гургени. На нем был старинный кавказский сюртук из плотного шелка, обшитый черным шнуром. Из него же были пуговицы и застежки на груди и запястьях. На поясе красовался роскошный инкрустированный перламутром кинжал. Дед Гургени был седым, как снег, при этом старался держать осанку и смотрел орлом.
— Он давно мечтал побывать в вашем городе, — пояснила держащая его под руку пышногрудая женщина.
— Манана, — представилась она. — Я — тетя Лелы.
Когда Елизавета Андреевна увидела полную прихожую гостей, то растерялась от неожиданности и спросила:
— Все к нам?
— Что ты, Лиза, какие все?! — засмеялась Софико. — Еще Нани с дочерьми подъедет, Вахтанг с сыновьями, наш Давид — мой внук, брат Лелы, потом Джаба, Звиад, Георгий...
* * *
В день бракосочетания во дворе дома Мальцевых был накрыт длинный стол. Он ломился от привезенных гостинцев, фруктов и вин. Кухня же разделилась на две части. В одной под руководством Елизаветы Андреевны женщины пекли свадебные пироги, жарили громадного гуся с яблоками и горами нарезали салаты. В другой — правила Софико. Здесь готовили хинкали, чахохбили, цоцхали, хачапури и сациви. Во дворе на большом мангале дымились ароматные шашлыки. Мужчины и женщины громко спорили о старинных обычаях. Энергичная Нани настаивала на том, что губы невесты, входящей в дом жениха, нужно обмазывать медом.
— Чтобы сладкоголосой и сговорчивой была...
— Вай, Нани! — спорила с ней Манана. — Невеста должна сырые яйца об косяк разбивать!
Дед Гургени, прислонившись к стене дома, уютно дремал на солнышке, Давид учил Константина какому-то особому песнопению, две матери — Нино и Кира — тихо шептались о чем-то в глубине двора.
— Как хорошо, Господи, — вздохнула Лия Аркадьевна. — Настоящая свадьба...
На порог вышел Ваня в праздничном костюме с белым цветком в петлице и букетом нежных роз.
— Вай, какой красавец! — всплеснула руками Манана. — Я всегда знала, что у нашей Лелочки царский вкус!
— Эй, жених, — шутливо крикнул Давид. — Пора за невестой ехать, да?
Пятеро мужчин, взяв с собой фрукты, бокалы и вино, шумно погрузились в два автомобиля. Иван сел в первый, махнул рукой стоящим на крыльце женщинам. 
Через пятнадцать минут они были на месте. Когда машины въехали во двор дома Лелы, кровь бросилась к Ваниному лицу: у подъезда стоял знакомый джип.
— Ну, выходи, жених! Чего сидишь? — хлопнул его по плечу Давид.
— Побудьте в машине все, — коротко произнес Иван. — Я сообщу, когда можно будет зайти.
— Как скажешь, — удивленно кивнул Давид.
Ваня поднимался по ступенькам и чувствовал, как с каждым шагом сердце норовило выпрыгнуть из груди. Остался один пролет. Не дойдя нескольких ступеней, он остановился на лестнице, взволнованно взглянул на дверь. Вдруг она распахнулась, и из квартиры вышел Брагин. Вслед за ним появилась Лела. На ней было воздушное белое платье, маленькие ромашки в волосах. Она сразу увидела Ивана, шагнула ему навстречу, требовательно спросила:
— Ты хотел, чтобы я осталась с ним?
— Нет, — покачал головой Мальцев.
— Тогда зачем ездил к нему домой?
— Я хотел, чтобы ты была счастлива. Просто нашел письмо и решил, что ты по-прежнему любишь его...
— Глупый, — улыбнулась Лела. — Это письмо я писала давно, когда еще не знала тебя... 
Она подошла к Ивану, положила ему руки на плечи.
— Ты еще не передумал жениться на мне?
— Не дождешься, — улыбнулся он.
— Ну-ну, — сказал Брагин и стал спускаться по лестнице.
Уже снизу крикнул:
— Моя совесть чиста, слышите?!
А потом была свадьба, шумное застолье, бесчисленные тосты, многоголосье песен и слезы счастья на глазах старух, которые в присутствии деда Гургени несомненно чувствовали себя молодыми девицами. Над домом Мальцевых зажглись звезды, большая луна повисла над столом...
— Ну вот, наша родня увеличилась человек на двести, — тихо сказала Елизавета Андреевна.

— Двести? — откликнулась Софико. — Пятьсот как минимум! Я тебя еще с Коте Нониашвили, моим двоюродным братом, познакомлю, у него в семье двадцать пять душ! А еще с дядей по отцовской линии — Звиадом Дзидзигури, он не смог приехать — внук заболел, самый младший, восемнадцатый по счету. А потом ты еще Медею Чихладзе не видела...  И Тину Абрамишвили — гордость нашу...
— Ну хорошо, хорошо, масштабы бедствия мне понятны, — засмеялась Елизавета Андреевна.

Нелюбовь
Анжелика влетела в дом и картинно замерла на пороге.
— Господа, внимание! Перед вами — лучшая студентка факультета. Так сказал декан!
— Умница ты наша, — хором защебетали женщины.
Лика протянула ладошку.
— Поздравления принимаются исключительно в твердой валюте.
— Ушлый же вы народ, журналисты, — заметил Костя.
— Нет, серьезно, сбрасывайтесь! Мне нужно купить новые джинсы, кроссовки и сумку.
— А иначе с тебя снимут звание? — предположила Елизавета Андреевна. — Быстро мой руки и садись кушать.
Семейство ужинало в полном составе. В торцах большого стола, как королевы, восседали бабушки, по бокам — Костя и Кира, Ваня и Лела.
Лика плюхнулась рядом с Костей. 
— С понедельника у нас начинается практика, — сообщила она, энергично ковыряя вилкой пирог. — Меня зовет “Уютный дом”, а я не хочу писать о кафеле и унитазах.   
— А чего хочешь?
— Чего-нибудь психологического. Из области человеческих отношений.
— Нет проблем, — заверила Елизавета Андреевна. — Я могу договориться с Карлом Францевичем.
— Это что, журнал так называется?
— Карл Францевич Бурмистров — мой старинный приятель и главный редактор издания “Дружная семья”.
— Здорово! Можно будет написать что-нибудь в духе Зощенко, — загорелась Лика. — Семья, как коммунальная квартира. Одна из линий — молодожены, у которых нет денег на собственное жилье, и милый дедушка со склерозом, который тихо, но регулярно входит в их комнату во время секса. Я напишу очень смешно. Ему понравится!       
— Это вряд ли, — покачала головой Елизавета Андреевна. — У Карлуши, может быть, и есть чувство юмора, но он им не пользуется. И вообще, он очень серьезно относится к своему журналу. Не любит всяких фривольностей.
— О чем же тогда писать?
— О чем угодно. Но глубоко и серьезно.
* * *
В редакции “Дружной семьи” царил величественный покой четких линий. Кабинеты за стеклянными стенами напоминали вагоны. Все столы стояли строго параллельно, телефонные аппараты — справа, лотки с бумагами — слева. Люди, облаченные в темные, скучных фасонов одежды, смотрели друг другу в затылки и размеренно “творили” за одинаковыми компьютерами. Лица у них были предельно сосредоточенными. Огненно-рыжая, пестро наряженная Лика тут же почувствовала себя инопланетянкой. Она отыскала дверь с табличкой “Главный редактор” и быстро нырнула в нее. В приемной за уже знакомым типовым столом сидела статная секретарша в сером костюме с высокой “бабеттой” на голове. “Такую прическу когда-то носила бабушка, — подумала Лика. — Может быть, я совершила прыжок во времени?”
— Представьтесь, пожалуйста, — попросила “Бабетта”, окинув гостью строгим взглядом.
— Анжелика Петровна Мальцева, — отрапортовала та.
Секретарша продублировала сказанное в селектор, дождалась ответного “Проси” и, царственно прошествовав к двери, открыла ее перед самым носом гостьи.
Карл Францевич Бурмистров находился в глубине длинного, как пенал, кабинета, но Лика обнаружила его не сразу. Сначала она, подобно сове, повертела головой в разные стороны и уже хотела спросить: “Эй, есть тут кто-нибудь?”, как вдруг услышала низкий скрипучий голос:
— Проходите, присаживайтесь.
Только теперь девушка заметила этого человека. Карл Францевич был настолько маленьким, что просто терялся в большом кресле на фоне уже вовсе не типового, а величественного и громоздкого стола из красного дуба. “Могу поспорить, что у него джип”, — подумала Лика, садясь напротив. На вид редактору было далеко за шестьдесят, но в сумерках его наверняка принимали за ребенка.
— Я глубоко уважаю вашу бабушку, — сказал он и сделал паузу.
— Я тоже, — невпопад ответила Лика.
Бурмистров приподнял бровь, постучал маленькими пальчиками по большой, как футбольное поле, крышке стола и продолжил:
— Тогда перейдем к делу. О чем вы хотите написать?
— А вы даете мне право выбора? — улыбнулась гостья.
— Мы живем в стране с демократическими устоями, — напомнил Карл Францевич.
— Тогда можно об инцесте? 
— Нет.
— Ладно. А о проблеме скрытых гомосексуалистов?
— Тоже нет. 
— О внебрачных детях?
— Не думаю.
— А как вы относитесь к адюльтеру?
— Я? Резко отрицательно, — проскрипел редактор. — Но проблема актуальна на сегодняшний день. Осудить супружескую измену как явление... Может быть интересно.
— Обязательно осудить? — осторожно поинтересовалась Лика.
— А вы хотели бы ее воспеть? — живо парировал Карл Францевич.
— Нет, но мне кажется, все не так однозначно... Вот вы, например, как бы поступили, узнав, что жена изменяет?
Бурмистров прищурился и выдал мхатовскую паузу. Затем, чеканя каждое слово, произнес:
— Изменяют люди мелкие и недостойные, так что жалеть о них в высшей степени неразумно. Что же касается моей жены, то мы вместе уже более тридцати лет. Наши отношения проверены временем.
— Ну а если бы? — настаивала Лика.
Ей не то чтобы хотелось позлить этого засушенного карлика, скорее, расшевелить в нем природные человеческие чувства. Заставить отказаться от отвратительного менторского тона. 
— Если бы моя супруга совершила подобный шаг, я бы, не задумываясь, вычеркнул ее из своей жизни, — отчеканил редактор и, слегка смягчившись, продолжил: — Но это мое субъективное мнение, а вы можете думать по-другому.
— Спасибо, — улыбнулась Лика.
— Не за что. Опросите друзей, знакомых, родственников наконец. Соберите общественное мнение, оценки экспертов, в общем, рассмотрите проблему под разными углами. Попробуйте провести творческий эксперимент. Возможен цикл статей. Не спешите, даю вам месяц.
— Спасибо, — еще раз сказала Лика. — Я могу идти?
— Идите, — разрешил Карл Францевич и по-отечески улыбнулся.
* * *
— Ну, рассказывай! — с порога потребовала Елизавета Андреевна. — Как там мой Карлуша?
— Жуть! Он не Карлуша, а Буратино! В том смысле, что абсолютно деревянный, — выпалила Лика.
— Зря ты так. Карл Францевич очень милый человек. Конечно, у него немало комплексов. Нелегко жить, когда тебя называют Мальчик-с-пальчик.
— Как все-таки странно устроен мир, — вздохнула Лия Аркадьевна, — когда женщину называют Дюймовочкой — это комплимент, а для мужчины Мальчик-с-пальчик равносилен оскорблению, — и спохватилась: — А со статьей-то что, деточка?
— Порядок. Карл Францевич дал добро на цикл. Приказал собрать общественное мнение. Опросить друзей и родственников. Провести творческий эксперимент.
— А о чем статья-то?
Лика хитро прищурилась.
— О влиянии инцеста на скрытый гомосексуализм.
— Чего-чего? — не поверила Елизавета Андреевна, и ее брови смешно подпрыгнули. — И Карлуша разрешил такую тему? Невероятно!
— Шучу, — успокоила ее Анжелика. — Буду писать об изменах. Адюльтер — как явление, которое нужно срочно заклеймить. И между прочим, это хорошо, что вы все дома. Начинаю опрос. Итак, бабуля, ты когда-нибудь изменяла деду?
— Никогда! — твердо ответила она.
— Ясно. А ты, Бали?
Лия Аркадьевна покачала головой.
— Я очень любила твоего деда, деточка.
— Ладно, — слегка разочарованно сказала Лика. — Перейдем к следующему поколению. Мама.
— Что ты! — замахала руками Кира. — Я всегда была верна своим мужьям. Это они мне изменяли.
— Костя?
— Я тоже ничем таким не отличился...
— Ваня?
Вместо ответа брат поцеловал Лелу в круглый, как мячик, живот, и она благодарно чмокнула его в макушку.
— Все ясно! — совсем расстроенно констатировала Лика. — Живу в семействе ангелов. От нимбов глаза слепит. И что же мне делать?
— А хочешь, деточка, я тебя сведу с Марианной Тумановой? — вдруг спросила Лия Аркадьевна.
— Ты знакома с Тумановой? — не поверила Лика. — Она же звезда! Я ее книги запоем читала.
— А я, представь, ее на горшок в детстве сажала. Когда она была еще Машей Ивановой — дочкой моей школьной подруги. Марианна Туманова — псевдоним.
— И ты, Бали, до сих пор молчала?! — возмутилась Лика.
— Да как-то повода не было...
* * *
Писательница женских романов Марианна Туманова имела ту степень популярности, при которой имя автора становится нарицательным. Например, когда, уличая подругу в излишней фантазии, говорят: “Брось заливать, Туманова!” Или запутавшись в сердечных делах, восклицают: “У меня прямо как в романе Тумановой!” Марианна настолько виртуозно раскладывала по полочкам самые сложные ситуации, что ее книги можно было с легкостью назвать пособиями по любовным проблемам. Ее умное большеглазое лицо часто мелькало на страницах глянцевых журналов, смотрело с рекламных плакатов и появлялось в самых разных телевизионных программах.
Лика вышла из такси и с удивлением осмотрелась. Это был скромный дачный поселок. Маленький кирпичный домик за дощатым забором прятался в тени старого сада. Прямо над головой повисли красные, налитые соком яблоки, а над вытоптанной в траве дорожкой зеленым туннелем плелся виноград. 
Навстречу Лике вышла тонкая женщина с копной кудрявых, собранных в низкий хвост волос. На ней был легкий длинный сарафан с замысловатым орнаментом, на ногах — уютные плетеные шлепанцы.   
— Маша, — представилась хозяйка.
— Лика, — ответила та осипшим от волнения голосом.
— Что, не узнали меня? — засмеялась Туманова.
Она действительно совсем не была похожа на свою гламурно-глянцевую копию. Тем более в обрамлении дикого сада и покосившегося от времени заборчика.
— Я думала, у вас большой загородный дом, — простодушно заметила Лика.
— Есть такой. Но работается мне лучше всего здесь. Это дача моих родителей. Входите.
Они прошли по тенистой дорожке и оказались в большой круглой беседке с резными карнизами. В центре ее стоял невысокий столик, на нем возвышался пузатый никелированный кофейник, в котором Лика немедленно увидела свое смешное вытянутое отражение. Вокруг стола на широких деревянных лавках лежали мягкие, собранные из разноцветных лоскутков подушки. Маша забралась на них, поджав ноги.
— Садитесь, как удобно, — предложила она гостье.

Лика сделала то же самое. Девушки посмотрели друг на друга и засмеялись.
— Лия Аркадьевна — потрясающий человек, — сказала Туманова. — Кстати, вы на нее похожи.
— Бали мне не родная бабушка, — немного виновато произнесла Лика. — Она — первая жена моего деда.
— Это неважно. Близкие по духу люди со временем становятся похожими друг на друга. А почему — “Бали”?
— Бабушка Лия — от первых слогов...
— Понятно. Хотите кофе?
— Очень.
Маша улыбнулась и невероятно изящно наполнила чашки дымящимся напитком. Та неотрывно наблюдала за каждым движением знаменитой писательницы. “До чего же все просто и по-королевски грациозно. Эта рука, нежный изгиб тонкой шеи, плавная линия спины...” Лике немедленно захотелось стать похожей на Туманову, купить точно такой же причудливый сарафан, сесть на мягкие расшитые подушки и налить кому-нибудь ароматного кофе. Она даже стала перебирать в уме возможные кандидатуры, но все они оказывались слишком мелкими для столь значительного ритуала.
— Вы собираетесь писать об изменах? — нарушила тишину хозяйка.
— Да. Это будет статья. Но мне хотелось бы в ней приблизиться к книжному слогу.
— А вы сами изменяли кому-нибудь? — вдруг спросила Туманова, и в ее больших глазах заиграли зеленые лучики.
Анжелике было стыдно признаться, что, дожив до двадцати трех лет, она еще не имела серьезных отношений с мужчинами, поэтому ответила вопросом на вопрос:
— А вы?
Маша засмеялась.
— Не поверите, я замужем двадцать два года и все это время верна мужу.
— Сколько же вам лет? — изумленно воскликнула Лика и тут же спохватилась. — Извините за бестактный вопрос. Я такая глупая...
— Ничего страшного. Мне сорок.
— Не может быть! То есть, я хотела сказать, что вы отлично сохранились.
— Сохраняются мумии, — снова засмеялась Туманова. — Но все равно, спасибо за комплимент. А что касается измены, так от нее никто не застрахован.
— А ваш муж?
— Изменял ли он мне? Надеюсь, что нет. У нас любовь...
Маша на секунду умолкла, глядя куда-то в глубину сада. Потом негромко заговорила:
— Знаете, я часто думаю, что антоним любви вовсе не ненависть и даже не равнодушие, а нелюбовь. На первый взгляд кажется как-то слишком просто, да? Но нелюбовь — такое же самостоятельное чувство с миллионом оттенков и настроений. Я сейчас пишу новый роман с таким названием. О том, как к двум очень близким людям пришла нелюбовь. Тихо, на мягких лапах... Думала, все решится миром. Но женщина не смогла с этим жить и... умерла.
— Нет, так нельзя! — вдруг крикнула Лика. — Люди встречаются, любят друг друга, думают, что так будет всегда, но потом что-то меняется и они расстаются, чтобы еще раз испытать судьбу. И это нормально. Я как раз хочу написать о том, что с изменой любимого человека жизнь не заканчивается. Оставьте ей шанс!
— Кому?
— Вашей героине.
— Но вы совсем ее не знаете, — растерялась Маша. — Она просто не может иначе. Она слишком любит его... Хотите, я вам почитаю уже написанное?
— Конечно! — обрадовалась гостья. — Очень хочу.
С этой встречи они стали подругами и перешли на “ты”. Целую неделю каждый день Лика приезжала в дачный поселок. Девушки занимали свои привычные места в беседке, забираясь с ногами на подушки, и Туманова читала новые главы своего романа. Иногда они просто разговаривали, и Анжелика с удовольствием рассказывала о своей уникальной семье. Но время шло, а статья стояла на месте. 
— Зря я, наверное, ввязалась во все это, — вздыхала Лика. — Что я могу знать о мужчинах?
— Ну, опыт — дело наживное, — смеялась Маша. — Так говорил мой дедушка.
— А мой любил повторять: “Держи глаза открытыми”.
— А знаешь что! — оживилась Туманова. — Поехали на курорт. Там столько экземпляров для твоей статьи, только успевай записывать.
— Закрутить роман с женатым? — поморщилась Лика.
— Не обязательно. Можно просто наблюдать.
* * *
— Вот только курортных романов нам и не хватало! — всплеснула руками Елизавета Андреевна.
— Совершенно согласна с тобой, — кивнула Бали. — В наше время это опасно. Можно попасть на афериста или даже маньяка. Кроме этого, ты можешь влюбиться...
— И заразиться! — настаивала Елизавета Андреевна.
Лика замотала головой.
— Вы не понимаете. Я не собираюсь ни с кем спать. Буду просто наблюдать за мужчинами.
— Ах, значит, ты так представляешь себе курортные романы? — скептически прищурилась бабушка. — Ну-ну... Не знаю, как твоя мать, но я категорически против!
— Мне тоже эта идея не нравится, — откликнулась Кира.
— А я думаю, нашей девочке давно пора взрослеть, — вступил в разговор Костя и тут же получил подзатыльник уже от своей матери. 
Все одновременно загалдели и замахали руками.
— Мальцевы, не ссорьтесь! — взмолилась Лика. — Я ведь не одна собираюсь ехать, а с Машей.
— Еще лучше! Две девицы в поисках приключений. С какой такой Машей?
— С Марианной Тумановой.
В комнате воцарилось молчание.
— Маша — серьезная девушка, — заверила Бали.
Однако едва успела Анжелика получить от родственников добро на поездку, позвонила Туманова.
— Представляешь, перенесли презентацию моей книги.
— Ты же ее еще не дописала... — растерялась Лика.
— Да нет же, это мой предыдущий роман. Называется “Сон”. Потом будет эфир на телевидении. Но если получится, я к тебе обязательно приеду, не расстраивайся...
Лика, конечно же, расстроилась. Она уже успела представить себе, как они будут вдвоем гулять по набережной, загорать, сидя в уютных шезлонгах, пить мартини вечером в кафе и весело обсуждать окрестных кавалеров. А еще — как люди станут узнавать в Маше Марианну, просить автографы и как она, Лика, будет прятать снисходительную улыбку и украдкой понимающе переглядываться с Тумановой. Мечты рушились. Тем не менее надежда на скорый приезд подруги заставила Анжелику соврать домашним. Или точнее — сказать им полуправду, мол, писательница прибудет в Крым следующим рейсом. А дальше — время понеслось, словно в лихо смонтированном кино: энергичные наставления бабушек в аэропорту, бурное прощание, короткий перелет, солнце, отель, море во все окно...
Вечером, накупавшись до легкого посинения, Лика вернулась в номер и, по-армейски быстро натянув на себя майку и джинсы, отправилась в лобби-бар. Первый вечер разочаровал ее, потому как совсем не оправдал ожиданий. Единственным, кто пытался познакомиться, был безобразно толстый, лысый тип лет пятидесяти, который для начала поинтересовался, нет ли поблизости родителей Лики, а потом стал говорить всякие гадости. Следующий вечер оказался ничуть не лучше. Сначала к девушке подкатил сомнительный субъект, не снявший черных очков даже в полумраке бара. Правда, тут же выяснилось, что он искал свою малолетнюю дочь, чтобы убить “дрянь такую”. Затем двое симпатичных парней спросили, не заметила ли Лика, куда ушли две красивые блондинки, сидевшие у стойки бара. Потом был какой-то алкоголик, назвавшийся кинорежиссером и заснувший на полуслове. За ним — навязчивый тинейджер, жалобно просивший пятьдесят долларов взаймы. В общем, замечательная идея творческого эксперимента трещала по швам. “Грубая действительность тяжелым башмаком дала пинка моим наивным фантазиям”, — мысленно прокомментировала ситуацию Лика и окончательно решила — поездка не удалась. Она уже хотела отправиться в номер паковать вещи, как вдруг увидела его.
На секунду реальность замедлилась, словно в кино. Сначала в голубом сигаретном дыму нарисовался рослый мужской силуэт, на мгновение замер и двинулся навстречу. С каждым шагом он становился все отчетливее, и Лика успела разглядеть крупное красивое лицо, греческий нос с едва заметной горбинкой, немного тяжелый, но волевой подбородок, плотно сжатые губы, умные, слегка прищуренные глаза и замшевые мокасины от Gucci. Лика вообще имела цепкий взгляд. На вид незнакомцу было чуть за сорок, но во всем его облике читался какой-то особый опасный опыт. “Такими обычно изображают плохих парней в классических фильмах о мафии”, — подумала она. Мужчина скользнул взглядом по Лике и, не дойдя пары метров, свернул к боковому столику. Сев на кожаный диван, разложил перед собой какие-то бумаги и углубился в чтение. 
— Что, и сегодня не пришел? — раздался вдруг голос сбоку.
Рыжий официант протирал бокалы и насмешливо смотрел сквозь них на Лику.
— Чего? — не поняла она.
— Ну ты кого-то все время ждешь, а он не приходит и не приходит... Угостить тебя мартини?
—  Нет, спасибо.
— Сама отдыхаешь? — не отставал официант.
— А почему вы мне все время “тычете”? — возмутилась Лика. — И вообще, я не отдыхаю. Я на задании.
— ЦРУ или ФБР?
— У меня журналистское расследование, — холодно отчеканила Лика. — Я пишу о курортных романах.
Официант неожиданно звонко засмеялся. Успокоившись, очень серьезно пояснил:
— Чтобы о них писать, нужно хотя бы один завести, но... — Он замялся. — С таким видом у тебя ничего не получится.
— То есть?
— Ну, надо как-то накраситься, надеть что-нибудь сексуальное. Ты же на курорте! А то эти джинсы, майка...
— Понятно, — перебила его девушка. — Будь здесь. Никуда не уходи!
— Куда ж я уйду? С подводной лодки... — вздохнул официант. — Я на работе.
Лика вбежала в номер, безжалостно вытряхнула содержимое чемодана на постель и выдернула из пестрой кучи легкомысленный белый сарафан в желтый горошек, который бабуля упрямо называла кофточкой. Надев его, метнулась к зеркалу, где косметичку постигла участь чемодана. Через несколько минут у стойки бара появилась ярко накрашенная эффектная девица на высоченных шпильках.
— А так? — спросила она удивленного официанта.     
— Нет слов! — выдохнул он.
Лика довольно хмыкнула и незаметно посмотрела в сторону заветного стола. Незнакомца не было. Зато в этот вечер она исписала целый лист под заглавием: “Типичные курортные комплименты”. На следующий день, выбрав еще более экстравагантный наряд, Лика завела первое знакомство. Правда, в самый разгар флирта объекту позвонила жена, и он суетливо ретировался. Так в блокноте появилась новая фраза: “Жены — магические существа, способные воздействовать даже не расстоянии”.
Стрелки часов клонились к двенадцати, но спать не хотелось, и Лика решила прогуляться. В конце концов ей надоело толкаться в толпе праздно шатающихся курортников, поэтому она свернула с шумной набережной и пошла вдоль парка. И сделала это совершенно напрасно. Из боковой аллеи прямо перед Ликой вынырнули двое подвыпивших парней, и один на ходу схватил ее за руку.
— Стоять! — радостно выкрикнул он и потянул девушку за собой.

— Отпусти! — попыталась вырваться она, но парень вцепился мертвой хваткой.
— Сколько ты хочешь? — по-деловому спросил второй, подхватывая Лику с другой стороны.
И тогда она закричала: “Помогите-е-е-е!”, изо всех сил замахала руками и, вырвавшись, побежала вдоль дороги. Парни бросились следом, и неизвестно, чем закончился бы этот ночной марафон, если бы рядом с Ликой не притормозила иномарка.
— Садись, — послышался голос из салона.
Она запрыгнула в машину, и та рванула с места.
— Спасибо! — с трудом переводя дыхание, сказала Лика и благодарно посмотрела на спасителя. Это был он — вчерашний незнакомец.

Что ты знаешь о женьщинах?
Лика сидела на берегу и считала волны. “Если верить Айвазовскому, девятая должна быть самой большой, —решила она. — Пять, шесть, семь, восемь...” Девятая даже не коснулась кончиков пальцев. Зато одиннадцатая захлестнула пеной до самых колен, и девушка начала новый отсчет. Но как ни старалась отвлечься, мысли упрямо скатывались назад — во вчерашний день. Если бы Лика была автором бульварных романов, то написала бы примерно следующее: “Таинственный незнакомец буквально вырвал несчастную из лап двух опьяненных винным угаром бандитов и стремительно увез в ночь”. Но она получила прочное журналистское образование и привыкла опираться на факты, а те выглядели совсем не романтично. Было так: избавившись от домогательств двух нетрезвых курортников, Лика запрыгнула в вовремя подоспевший автомобиль и увидела того самого мужчину из бара. Он, конечно же, спас ее, однако вместо увлекательной игривой беседы у них состоялся совершенно прозаичный разговор:
— Давно ты зарабатываешь таким способом? — спросил незнакомец.
— Каким? — не поняла Лика и тут же подскочила, осененная догадкой. — Да вы что?! Вы подумали, что я... Нет!
— Нет?
— Конечно, нет! Фу, какая гадость. Остановите машину!
— Ну нет и нет, зачем так кипятиться? — улыбнулся он. — Мало ли кто как одевается... 
— Я журналистка! — едва не выкрикнула Лика.
— Понятно.
— Что вам понятно? Я пишу статью о курортных романах. Провожу эксперимент. А эти двое просто пристали ко мне.
— Понятно, — еще раз кивнул незнакомец.
У него было спокойное, непроницаемое лицо и чуть прищуренный ироничный взгляд.
— Знаете что! — еще сильнее вспыхнула Лика.?— Я не давала вам повода так обо мне думать. И вообще, куда мы едем?
Он пожал плечами.
— Подальше от результатов вашего эксперимента. А куда вам нужно?
— В отель “Приморье”, — буркнула она и на всякий случай добавила. — Я там живу, а не то, что вы думаете...
Оставшийся отрезок пути они молчали. Вот, собственно, и все. Конец истории.
Анжелика вздохнула. Она никак не могла понять, что вызывает в ней большее беспокойство: тот факт, что незнакомец принял ее за девицу легкого поведения, или утрата иллюзий, которые, конечно же, родились в ее неуемном сознании. В тот вечер в баре Лика успела выдумать целую историю о скромной журналистке и грозном предводителе мафиозного клана. Ее вообще тянуло к загадочным и опасным мужчинам. И вот теперь фантазии оказались в прошлом. “Вряд ли мне встретится еще один такой же колоритный тип”, — подумала девушка. Она вгляделась вдаль. Горизонт был размыт дымкой серо-голубых облаков, море сливалось с небом, а где-то посередине на волнах качалась красавица-яхта со снежно-белыми парусами. Лика достала блокнот и написала: “Курорт вовсе не гарантирует вам сказки. И прекрасный принц на деле может оказаться чужим, холодным и безучастным персонажем из совсем другого жанра”.
— Как статья? — раздался вдруг над ее головой мужской голос. — Получается?
От неожиданности Лика вздрогнула и обернулась. Рядом с ней стоял вчерашний незнакомец. Но теперь вместо претенциозного летнего костюма и дорогих мокасин он был облачен в просторную футболку, дырявые джинсы и обыкновенные пляжные сандалии. 
— Вы что, следите за мной? — спросила Лика.
Мужчина улыбнулся, как показалось, снисходительно.
— Вообще-то я избегаю общения с криминальными авторитетами, — сказала она.
— А я похож на преступника? — удивился он.
— Да. Именно так выглядят все известные мне мафиози. 
— И много их среди ваших знакомых?
— Слава богу, ни одного. Но я люблю итальянское кино.
— А я предпочитаю старые советские фильмы, — снова улыбнулся мужчина.
— Хотите вызвать симпатию? — холодно спросила она. — Зря стараетесь. Вчера вы меня сильно обидели. Что вам нужно сегодня?
— Да вот, решил помочь вам со статьей, —проигнорировав вызывающий тон, миролюбиво произнес он.
Лика покачала головой:
— Не выйдет. Не будет чистоты эксперимента. Для подопытного вы слишком много знаете.
Незнакомец на секунду задумался и предложил:
— А давайте притворимся, что видим друг друга впервые. После чего изобразил неподдельный интерес, каким обычно наделяют героев романтических комедий и, плюхнувшись рядом на песок, спросил:
— Девушка, можно с вами познакомиться? Меня зовут Ростислав.
— Извините, но я не знакомлюсь с первым встречным, — гордо сообщила Лика. — Вот если бы вы спасли меня, вырвав из лап каких-нибудь негодяев, — другое дело. А так... — Они посмотрели друг другу в глаза и расхохотались.
Это мало походило на эксперимент. Но и банальным курортным романом назвать их отношения также было нельзя. Днем Ростислав занимался делами, а вечером они отправлялись к морю или в горы на пикник. Забирались на какую-нибудь опасно высокую скалу, садились на самый край и любовались закатом над морем. Молча наблюдали за тем, как огромное южное солнце ложилось на горизонт, а потом медленно и величественно уходило в воду. Соединение сиюминутной опасности с безграничной вечностью давало какие-то особенные ощущения. Оказалось, что им обоим в жизни не хватало сумасбродства. Лике — по причине неуемного рыжего темперамента, Ростиславу... Девушка многое бы отдала, чтобы узнать, почему этот респектабельный богатый мужчина обратил на нее внимание. Объяснять все тривиальной курортной интрижкой ей не хотелось. Гораздо приятнее было думать, что это любовь. Но Рост, так называла его она, был человеком закрытым. Он говорил о чем угодно, кроме чувств. Вообще, тема личной жизни и возможного будущего была под негласным табу, и Лика, как могла, давала понять, что не собирается вторгаться в запретную зону любимого. То, что это любовь, она осознала однажды ранним утром, когда проснулась от щекочущей ресницы пушинки. Долго не могла сообразить, почему та трепещет и откуда в номере ветер. Потом поняла — ветром было его дыхание. Прерывистое и беспокойное, как у ребенка... Во сне Рост выглядел моложе и казался таким родным, что Лика едва не разрыдалась от умиления. Ей захотелось погладить его по голове, прижаться щекой к щеке и, не дав окончательно проснуться, спросить: “Я у тебя одна? Скажи правду. Или нет, просто скажи — “да” . Что тебе стоит?” Но она никогда в жизни не решилась бы на подобное. Более того, в отношениях Лика усиленно изображала свободомыслие и независимость. Она играла в раскованную современную девицу, для которой их курортный роман —?не более чем увлекательное приключение. Однако с каждым днем все чаще смолкала, уходила в себя, даже не замечая повисших пауз и удивленного взгляда Ростислава. В день отъезда она совсем сникла. Думала только об одном — как бы не разреветься в аэропорту.
Была суббота. Он помогал ей собирать чемодан. Долго смотрел на прозрачный пакет с ракушками, а потом вдруг спросил:
— Что ты делаешь в воскресенье?
— В которое? — растерялась она.
— В следующее, конечно.  Держи, — Рост протянул леденец. — На случай, если укачает в самолете.
— Спасибо, — ответила Лика, приняв подарок с серьезным лицом отличницы.
Она так растерялась от неожиданного вопроса, что не могла придумать достойного ответа.
— Почему ты молчишь? Ты не хочешь меня видеть? — удивился Ростислав. — Скажи что-нибудь.
И девушка сдалась. Она вдруг поняла, что не может больше участвовать в этой дурацкой игре. 
— Конечно же, я хочу тебя видеть. Очень хочу! Я так ждала этого, так переживала... Спасибо.
— За что? — улыбнулся Рост. — Я, если честно, сам переживал. Думал, вдруг откажешь? Решишь, что курортный роман?— еще не повод для близкого знакомства. Ты ведь у нас девушка прогрессивная...
— Как же я люблю тебя! — засмеялась она. — Скорее бы воскресенье...

* * *
С этого момента время размякло и потянулось. Перелет показался Лике невыносимо длинным. Она считала минуты и злилась на нерасторопность пилотов, медлительную кокетливость стюардесс и сонное безразличие сморенных жарой пассажиров. Лике хотелось, подгоняя всех их, крикнуть: “Быстрее! Быстрее! Быстрее!” Как будто ускоренный перелет мог гарантировать досрочный приход следующего воскресенья. Выскочив из аэропорта, она метнулась к стоянке такси и лихо скомандовала:
— Жмите на полную! Плачу два счетчика.
А потом всю дорогу руководила процессом обгона.
— Сумасшедшая девчонка, — пробурчал водитель, не без удовольствия пересчитывая полученные деньги. 
Добравшись домой, громко крикнула с порога:
— Мальцевы, есть кто-нибудь живой?
— Боже мой, наша деточка приехала, — вышла из гостиной Бали. — Прости, что не встретили тебя в аэропорту. У нас тут такая кутерьма завертелась... Костя уехал со своей группой на гастроли, Лелу положили на сохранение, что-то не так с плодом, но говорят — ничего страшного. Тем не менее Ванечка из больницы не выходит — днюет там и ночует. Бабушку твою пригласили прочитать лекцию на симпозиуме в кардиологическом центре, Кира отправилась на премьеру какого-то французского фильма, названия которого я вторую неделю не могу выучить. Потом будет писать рецензию. В общем — все при деле. А я жду сантехника, у нас кран в ванной протекает.
— Как же я за всеми вами соскучилась! — взвизгнула Лика, стискивая в объятиях старушку.
— Ну как ты отдохнула? — спросила та и заглянула в глаза внучки. — Подожди-подожди... Да ты влюбилась, деточка?
— Ой! Что, так прямо и видно?
— Даже без очков! — заверила Бали. — Кто он?
— Он?
И тут Лика поняла, что не знает, кем работает Ростислав. Вроде бы занимается фондовым рынком. Или нет...
— Он банкир, — недолго думая, ответила она.
— Настоящий?

— Ну не игрушечный же, Бали!
— Женат? — поинтересовалась Лия Аркадьевна и тут же замахала руками. — Прости, пожалуйста. Можешь не отвечать. Не мое это дело.
“Если бы я сама знала, женат он или нет”, — подумала девушка, но, чтобы успокоить бабулю, сказала:
— Разведен.
— Вот и хорошо, — быстро подхватила эту версию Бали. — Идем, напою тебя чаем. Я такие чудесные ватрушки испекла...
Единственным человеком, которому Лика могла рассказать все начистоту, была Маша, но та оказалась за границей, и девушке пришлось ждать целых три дня. Наконец Туманова вернулась и позвонила сама.
— Мы с тобой, как две лягушки-путешественницы, — засмеялась она. — Какие у тебя новости?
— Ой, их столько! Мне срочно нужно с тобой посоветоваться! Можно приехать? 
— Можно, — весело разрешила Маша. — Только я не на даче, а дома. Записывай адрес.
Это был трехэтажный особняк с белыми колоннами и мансардой. Зеленая лужайка для гольфа, сад камней, маленький пруд с ажурным мостиком, большой бассейн с шезлонгами и зонтиками по периметру, в общем, все атрибуты красивой жизни. На сей раз Туманова соответствовала своему гламурно-тусовочному образу: безупречный макияж, прическа, роскошное шелковое платье.
— А я с корабля на бал. Чуть ли не из аэропорта пришлось ехать на телевидение. Так что не успела еще умыться и снять эту сбрую, — улыбнулась она.
— А где снималась?
— “Звезда на ладони”, знаешь такую программу? Это когда известные люди будто бы вовсю откровенничают с ведущей.
— Будто бы?
— Ну конечно. Никто в таких программах не говорит правды. Есть имидж. Например, в соответствии с ним ты — веселый разгильдяй. Публика привыкла видеть тебя таким, она любит в тебе именно эти черты. Вот и будь добр — веселись и разгильдяйствуй. А что у тебя в душе на самом деле, никому не интересно.
— Грустно, — вздохнула Лика.
— Да нет, все правильно. Мы ведь сами делаем выбор. У каждого есть свой внутренний цензор, который определяет границы допустимого... Ну ладно, хватит об этом. Пойдем скорее, выпьем кофе, и ты мне все расскажешь. Хотя я сама вижу, что поездка удалась. 
— Да! — оживилась Лика.
Она сгорала от нетерпения ярко, с мельчайшими подробностями живописать свой удивительный курортный роман. Просто не могла удержаться, поэтому сходу выпалила:
— Я влюбилась!
— Правда? Подожди, давай сядем, ты расскажешь мне все с самого начала. 
Маша поставила на поднос кофейник с чашками, и подруги отправились в гостиную.
— Ну, давай, кто он?
Девушка решила начать издалека.
— Это было так смешно. Представляешь, сперва я увидела его в баре и подумала, что он мафиози, а потом...
Вдруг Лика умолкла и больше не смогла выдавить ни слова, потому что наткнулась на знакомый взгляд. С каминной фотографии смотрел он. Вообще-то, в модной стеклянной рамке их было двое. Ростислав обнимал Машу со спины, а ее милая кудрявая головка лежала на его широком плече. Лика огляделась. Фотографии были повсюду. И на каждой — они вдвоем. Менялся лишь фон —Эйфелева башня, Колизей, Парфенон, пирамиды...
— Все в порядке? — встревожилась Туманова.
— Ты очень фотогенична, — не придумав ничего другого, сказала Лика.
Сердце ее подпрыгнуло к горлу и замерло, не желая возвращаться на место.
— Спасибо. А это Слава, мой муж, — пояснила писательница. — Я когда-то тебе о нем говорила.
— Слава?
— Ну да. Кстати, он сейчас должен прийти, и я вас познакомлю.
“Сейчас я упаду в обморок”, — пронеслось в Ликиной голове, и она словно увидела себя со стороны — бедную, растерянную, с беспомощным взглядом.
— Да что с тобой? — испугалась Туманова.
— Думаю, я просто перегрелась на солнце, — прошептала Лика.
— Сегодня же пасмурно...
— Да? Значит, отравилась...
В этот момент в коридоре раздались шаги. Девушке они показались раскатами грома. От неотвратимости встречи ее бросило в жар. Спина мгновенно стала мокрой, на лбу выступила предательская испарина.
— А вот и Слава, — сообщила Туманова.
Лика в оцепенении повернула голову. Он вошел в комнату и остановился.
— Знакомься, это Анжелика — моя подруга.
— Очень приятно.
— Мне тоже, — заставила сказать себя девушка. — Но, знаешь, Маш, мне действительно нехорошо. Ты не обидишься, если я пойду?
— Нет, конечно. А может, полежишь в моей спальне? Там тихо и прохладно...
— Нет, — вспыхнула Лика, но тут же взяла себя в руки. — Я тебе позвоню.
Она бродила по городу в каком-то полусонном забытьи. Машины и люди проплывали мимо, словно кометы, оставляя хвосты. Как будто кто-то невидимый лениво водил кистью, размазывая вязкие краски по шершавому холсту. Лику мутило. Ей не хватало воздуха и невыносимо хотелось пить. Но подойти к киоску и купить воды не было сил. Поэтому она брела дальше, не зная, который час и куда ее, собственно, занесло. Звонок услышала не сразу. Долго искала в сумке телефон, потом рассеянно смотрела в экран, а он дрожал и расплывался.
— Алло, — поднесла трубку к уху.
— Лика, это я, Ростислав. Нам нужно встретиться.
— Нет.
— Что значит  “нет” ? Я прошу тебя.
— Нет. Я хочу побыть одна.
— Тогда, может быть, завтра?
Они встретились через неделю, в то самое запланированное воскресенье. Лика осунулась и выглядела смертельно усталой. Рост, наоборот, был исполнен решительного напора.
— Я все обдумал. Мы будем вместе.
— А Маша? — удивилась девушка.
— Что — Маша? Мы уже давно с ней чужие люди.
— Неправда. Она не переживет расставания.
— Ты о чем? Маша реалистка. Трезвая и рассудительная. Она давным-давно самостоятельная, уверенная в себе женщина. Ты просто путаешь реальность с вымыслом. Да, ее героини — эфемерные создания, способные умереть из-за предательства или неразделенной любви. Но сама Маша не такая. И потом, нас действительно уже ничего не связывает. Так бывает — отношения закончились. Как вода в колодце. Ушла куда-то, а куда — никто не знает.
— Это ты так думаешь. А она... Она тебя любит.
Вдруг Лика застыла, осененная догадкой.
— Я поняла. Ее новый роман... Он называется “Нелюбовь”, ты читал его?
— Нет.
— Господи, он же о вас! Она предчувствовала расставание и описала свою смерть. Смерть героини, которая не смогла жить с нелюбовью...
— Ты опять смешиваешь реальность и вымысел.
— Нет-нет... Все так и есть.
— Послушай, — сдерживая раздражение, сказал Рост, —Маша умная и хитрая. Она очень ловко манипулирует людьми, умеет вызывать жалость и сострадание. А мы с тобой...
— Нет, — покачала головой Лика. — Не говори о нас с тобой. Мне нужно время, чтобы серьезно все обдумать. А пока пообещай, что не оставишь ее.
— Но почему, объясни? — взорвался Ростислав. — Все из-за какого-то дешевого бульварного романа? Это же бред! Типичные писательские фантазии.
— Что ты знаешь о женщинах... — вздохнула Лика.

* * *
Лето подошло к концу. Она сдала статью и, получив одобрительную рецензию, стала готовиться к занятиям в университете. Она не отвечала на звонки Ростислава, а с Машей старалась говорить коротко, ссылаясь на сумасшедшую занятость. На самом же деле Лика пребывала в глубочайшей депрессии, которую заметили все домашние. Елизавета Андреевна долго крепилась, затем потребовала объяснений.
— Все в порядке, ба...
— В порядке? Ты же высохла вся! Как тень бродишь по дому... Скажи, кто тебя обидел, и мы с ним разберемся.
— Не сомневаюсь.
— Может, у тебя что-то болит? — допытывалась мать.
— Все в порядке, — упрямо твердила Лика.
А вечером, дождавшись, когда все уснут, пробралась в комнату Бали. Лия Аркадьевна сидела в кресле-качалке в желтом кругу света от старого торшера. Укутавшись в плед, она читала своего любимого Оскара Уайльда и довольно покачивалась в такт музыки. Лика подошла, присела на пол у кресла и молча склонила голову ей на руки. Бали встрепенулась, сняла очки, осторожно погладила девушку по волосам.
— Мне плохо, — тихо сказала Лика. — Я обманула тебя. Он женат. И не просто на какой-то неизвестной женщине... Он женат на Маше.
— Тумановой?
— Да.
— Вот уж действительно жизнь богаче вымысла, —грустно усмехнулась Бали. — И что ты собираешься делать?
— Не знаю. Я не могу вот так поступить с ней.
— А с ним? Ты его любишь?
— Очень.
Они помолчали.
— Но ведь ты сама говорила, что отношения не вечны, —напомнила Лия Аркадьевна. — Люди встречаются, любят друг друга, думают, что так будет всегда, но потом что-то меняется, и они расстаются, чтобы еще раз испытать судьбу. Это нормально.
— Нет, — замотала головой Лика. — Это нормально, когда оба хотят одного и того же. А если один из них страдает...
— Может, тебе стоит поговорить с ней?
— Нет, что ты! А вдруг она на самом деле не переживет такого удара? Господи, я только сейчас поняла, ведь это же двойное предательство, Бали! Я и он. Любимый и подруга.
— Ну, допустим, подруга ты ей всего каких-то два месяца, — уточнила Лия Аркадьевна.
— Не в этом дело. Она доверила мне свою книгу. Она никому другому ее не читала. Мы стали очень близки за это время... Что мне делать, Бали?
— Не знаю... Правда, не знаю. Любить его. И ждать...

* * *
А наутро почтальон принес толстый конверт с заказным письмом.
— Анжелика Петровна Мальцева! — громко объявил он получателя. — Вот здесь распишитесь.
Затем не выдержал и с любопытством спросил:
— Это что, письмо от той самой Тумановой?
Девушка вскрыла конверт. В нем оказалась рукопись романа и небольшая записка: “Здравствуй, моя милая Лика. Я долго думала и решила изменить финал. Так будет лучше. Почитай, если найдешь время и желание”.
Лика закрылась в своей комнате, развернула рукопись, отыскала последнюю главу и стала читать.
“Мне снился длинный состав. Он мелькал перед глазами, а в просветах между вагонами я видела тебя. На той стороне. Он был бесконечным, этот поезд, а ты улыбался. Я кричала, махала руками, мне хотелось подпрыгнуть и перелететь к тебе. Но я разучилась летать. Наконец вагоны закончились, я рванула вперед и застыла на рельсах. Тебя уже не было. Ты исчез. Вот только как это произошло, когда — неясно... Странный сон, правда? А утром я поняла, что заболела. Тиканье часов над головой казалось невыносимым, скрип половиц, лязг трамвая за окном... Ты пришел, как обычно, в полдень. Обед на столе. Пара дежурных фраз.
— Ты заболела?

— Да. Насморк. И горло. Наверное, ангина.
Я не стала говорить, что причина моей болезни — твоя нелюбовь. Это слишком сложно. Я спрячусь в теплые носки, обмотаю шею старым шарфом и стану жалеть себя, обманутую, тихо плача у окна. Когда ты уйдешь. А сейчас...
— Как суп?
— Вкусный.
— Есть салат и жареные колбаски. А к чаю пирог.
— Замечательно.
Ты очень красиво ешь. Как лев, настигший свою слабую добычу. У тебя твердый взгляд и крепкие руки. Вот сейчас ты допьешь свой чай, встанешь, поцелуешь меня в щеку и уйдешь. А я вернусь в свою комнату. Там, в нижнем ящике стола, под стопкой старых журналов лежат маленькие желтые таблетки. Три блестящих блистера, стянутые резинкой. И услужливый стакан воды на столике у постели. Все так просто. А главное — быстро. Нужно только закрыть глаза.
— Спасибо, очень вкусный обед.
— На здоровье, уже идешь?
— Да. Сегодня буду поздно.
Я улыбаюсь и вдруг говорю:
— Можешь совсем не приходить.
— Что?
— Не мучай себя. И меня тоже. Уходи к ней. Твоя нелюбовь опасна. Она передается воздушно-капельным путем, как грипп. И дает осложнение на сердце. А я и так уже больна. Уходи.
Ты молчишь. На пол падают ключи от машины — рука не поверила в возможность сказанного и удивленно разжалась.
— Нет, правда, — продолжаю говорить я, не веря собственным ушам. — Зачем нам быть вместе? Только потому, что это удобно? Какая глупость...
И целую тебя в щеку. Как друга. Как ты меня весь последний год.
— Ну давай же, иди. А то опоздаешь.
Ты даже не оправдываешься, не спрашиваешь, откуда я знаю о твоей измене. Какая разница, ведь это ничего не меняет. Скрип двери, удаляющиеся шаги и тик-так, тик-так, тик-так... Я выброшу эти часы. Когда-нибудь потом. А сейчас... Я иду в спальню, открываю нижний ящик стола и из-под стопки старых журналов вынимаю маленькие желтые таблетки. Три блестящих блистера, стянутые резинкой. Раз... И первая тонет в стакане. За ней следует вторая, третья, четвертая... Этот стакан теперь произведение искусства. Экспонат для шедевра в стиле поп-арта. Я бережно несу его по коридору. Двумя руками, как бомбу. Вхожу в ванную и на счет три выливаю содержимое в беззащитное горло раковины. Надеюсь, это не отравит ей существование... Ну вот и все. Теперь я свободна. От теплого шарфа и иллюзий, монотонно тикающих часов и твоего безучастного голоса в телефонной трубке. Я свободна! Конец истории”.
Лика медленно отложила рукопись в сторону. В этот момент зазвонил телефон. Она взглянула на экран. Тот высветил четыре большие буквы: “РОСТ”. Лика легла на пол, раскинула руки и стала считать звонки. “Пять, шесть, семь, восемь...”

Предчувствие
Елизавете Андреевне приснился сон. Будто бы Кире пять лет, она взобралась на верхушку высокого дерева и не может спуститься. Сидит и плачет. А внизу — сама Лиза, покойный Иван Сергеевич, Костя, Лия, Лика и Ванечка, все бегают, суетятся, охают, ахают. Дерево гнется, словно мачта, кажется, вот-вот сломается.
“Прыгай, доченька, я тебя поймаю!” — крикнула Елизавета Андреевна, вытянула вперед руки и проснулась. За окном в кромешной тьме лил холодный октябрьский дождь, горстями швырял тяжелые капли в стекло, ветка старой яблони царапала карниз, фонарь качался на ветру, и на стенах спальни плясали черные тени ночного сада. Елизавета Андреевна села в постели. Сон немедленно соединился с реальностью, образовав в душе смутную нарастающую тревогу, сумрачное ожидание чего-то неотвратимого. Женщина нащупала на холодном полу тапочки и, накинув халат, вышла из спальни. Конечно, своим ночным визитом она вполне могла напугать Киру, но Елизавета Андреевна была человеком с непреклонным характером и уж если что-то решала сделать, то остановить ее мог только муж, которого, увы, уже давно не было в живых.
Кира спала, как в детстве, — на животе, обхватив руками подушку, и выглядела очень счастливой. Елизавета Андреевна немного успокоилась и на всякий случай заглянула в комнату Кости. Лицо сына также не вызывало тревоги. “Вот и хорошо”, — сказала она себе и отправилась к внукам. Лика ворочалась и бормотала что-то во сне, Ванечка и Лела дышали тихо и абсолютно синхронно. Елизавета Андреевна с облегчением вздохнула и решила напоследок заглянуть к Лие.
К своему удивлению, она обнаружила ее сидящей в кресле у окна. Старуха куталась в плед и бормотала что-то в ночное окно.
— Лия! — тихонько позвала Елизавета Андреевна.
Бали встрепенулась и, близоруко щурясь, стала вглядываться в темноту.
— Это ты, Лиза?
— Я, кто же еще. А ты чего не спишь?
— Мне приснился страшный сон, — прошептала Лия Аркадьевна. — Как будто Кира...
— Сидит на дереве?! — изумленно подхватила Елизавета Андреевна.
— Почему на дереве? Нет. Как будто она плывет на маленьком плотике. А вокруг — открытое море и ни души.
— Очень странно, — сказала Мальцева и поведала Бали собственный сон.
В эту ночь они так и не уснули, все ломали головы над коварными сновидениями. Мрак за окном подсовывал самые невероятные версии: от неизлечимой болезни до таинственного похищения. Старухи тревожно прислушивались к надрывным стонам ветра и вздыхали.
А утром после завтрака, когда семейство разбрелось по своим делам, а на небе неожиданно засияло солнце, они сварили крепкий кофе, открыли бутылочку французского ликера и взглянули на ночное происшествие совершенно другими глазами.
— Давай смотреть в корень, — энергично вступила Елизавета Андреевна. — И дерево, и плот символ чего?
— Природы? — философски предположила Бали.
— Ну причем здесь природа, Лия?! И дерево, и плот — все это символы одиночества. Одиночества, от которого и страдает наша Кира.
— Логично.
— А мы машем руками, бегаем вокруг и ничем не можем помочь.
Лия Аркадьевна с пониманием кивнула.
— Но ведь мы можем! — громогласно возразила себе же Елизавета Андреевна.
— Как?
— Элементарно! Кире нужен мужчина.
— Да, но...
— И никаких “но”! Если она сама не в состоянии найти достойную партию, то этим должны заняться мы.
Старухи ненадолго умолкли, перебирая в уме возможных кандидатов. Однако все они оказывались либо давно и безнадежно женатыми, либо не настолько достойными, как хотелось бы.
— Вспомнила! — торжественно объявила наконец Елизавета Андреевна. — Андрюша Зябликов!
Этого мальчика она впервые увидела еще в студенческие годы. Андрюша был сыном Лидии Капитоновны Зябликовой — ее научного руководителя. С лицом будущего светила медицины этот семилетний гений наблюдал за мамиными опытами и, не по-детски щурясь, сопровождал их весьма толковыми замечаниями.
— А ты бы видела, как лихо он препарировал лягушек! — воскликнула Елизавета Андреевна.
Бали поморщилась. Мальчик с окровавленным скальпелем в руках не вызывал в ней должного восторга. 
— Он, конечно, старше Кирочки лет... лет на десять, — подсчитала Мальцева. — Но разве это большая разница?
— А вдруг он уже женат? — засомневалась Бали.
— Что значит — вдруг? Он был женат, но лет семь назад развелся. Мы как-то мельком виделись с Лидией Капитоновной, и она жаловалась, что у Андрюши никак не складывается личная жизнь. Зато теперь сложится! — сказала она так, как будто все уже окончательно решилось, и принялась листать страницы старенькой записной книжки. — Главное, чтобы старушка была жива-здорова...
Лидия Капитоновна невероятно обрадовалась звонку, а на вопрос “женат ли ее Андрюша?” со вздохом сообщила:
— Увы. Его влекут другие берега.
Елизавета Андреевна напряглась.
— Не может быть... Это очень неожиданная новость.
— Но ты не думай, Лизочка, — спохватилась старушка. — Он не хронический!
— То есть?
— Он выпивает, конечно, но это все от жизненной неустроенности...
— Ах, вы об этих берегах! — с облегчением выдохнула Елизавета Андреевна.
— Ну да, а ты о чем подумала?
После сорокаминутной беседы с Лидией Капитоновной было выяснено главное — Андрюша готов жениться. Дело оставалось за малым — добиться того же от Киры.
— А если он ей не понравится? — не сдавалась Бали.
Больше всего на свете она ценила женское право на свободу волеизъявления.
— Не выдумывай, — отмахнулась Елизавета Андреевна. — У Киры отличный вкус.
Обладательница отличного вкуса тем временем маялась на закрытом просмотре третьесортного боевика, на который должна была написать рецензию. Ситуация осложнялась тем, что продюсер “нетленки” был близким другом главного редактора журнала, в котором работала Кира. Без лишних реверансов главред сказал:
— Хорошая рецензия пиару не помешает.
То есть, какой ей быть, априори не обсуждалось. Эмоции могли варьировать лишь в рамках “хорошо — отлично — восхитительно”. Это страшно угнетало Киру. Она мрачно смотрела на экран и злорадно думала: “Вот напишу все как есть: главный герой — тупой и несимпатичный. На фестивале идиотов он точно был бы председателем жюри. Героиня — шизоидная нимфоманка с явными дефектами речи. А главное: о чем этот фильм?” Постепенно мысли Киры покинули экранное пространство и поплыли в другом направлении. Она вспомнила юность, свою первую любовь, два неудачных брака, последний роман с мальчиком едва ли не вдвое младше ее...
“Может быть, я и несчастлива потому, что всю жизнь делаю не то, что следовало бы? — подумала Кира. — А что следовало бы? Выйти замуж на третьем курсе за надежного во всех отношениях, но страшно заурядного Петю Мамонтова? Ходил за мной хвостиком, молчал и сопел, как щенок... А что? Увез бы меня в свою деревню, нарожала бы ему там кучу детишек, научилась бы доить корову...”
Кира так увлеклась, что даже не заметила, как постепенно ирония ушла, а перед внутренним взором предстала сентиментальная пастораль: зеленый луг усыпан желтыми одуванчиками, чуть справа за кустом боярышника — корова, белая, с большими черными кляксами на боках. На Кире кружевное платье до пят, в руках глиняный кувшин с парным молоком, а вокруг — дети. Играют в зеленой траве, кувыркаются, смеются. Аж пятеро... А если приглядеться, то все шесть. Сзади раздается хруст веток. Из леса выходит Петя Мамонтов. Босой, белая рубаха навыпуск, штаны закатаны, а на плече — вилы. Сено убирал. Кира протягивает ему кувшин и говорит: “Попей свеженького, только что надоила...” Потом — монтаж. Детей уже нет, зато Кира и Петя лежат в стогу. Вот-вот займутся любовью. Над головой — звездное небо, из леса доносится стрекот цикад, а из деревни голоса — девушки возвращаются с покоса и поют. Что-то вроде “Зачем ты в наш колхоз приехал, зачем нарушил мой покой”. Петя склоняется над ней низко-низко, касается губами шеи и... раздаются аплодисменты.

Кира открыла глаза. На сцене у экрана стоял тучный мужчина лет пятидесяти — тот самый продюсер. Он промокнул платочком лоб, благодушно улыбнулся и сказал:
— Очень рад, что наш фильм вызвал столько приятных эмоций. Спасибо, господа...
Кира встала и пошла к выходу. На улице беспросветно лил дождь, от утреннего солнца не осталась и следа. Мысленно пожалев о бездарно потраченном времени и упущенной возможности погреться под последними теплыми лучами, Кира отправилась домой писать рецензию. 
К вечеру все было готово. Освободившись от неприятного бремени, она спустилась к ужину. Семейство Мальцевых собралось полным составом. Трапезничали, как обычно, шумно и весело. Рассуждали о рекламе, новой моде на прически, пробках на дорогах и экологическом кризисе. С появлением Киры заговорили о кино.
— Даже вспоминать не хочу, — махнула она рукой. — Это был не фильм, а сплошное недоразумение. Что почем — непонятно. Одни трупы вокруг.
— Бедненькая, — пожалела Киру Бали. — И что же ты написала?
— Как всегда: “Лабиринты событий уводят нас в глубокое подсознание”. Да ерунда все это...
Зазвонил телефон, и Елизавета Андреевна скрылась в коридоре. Оттуда вернулась, сияя радостной улыбкой.
— Представляете, объявился Андрюша Зябликов — сын моей институтской преподавательницы! Хочет передать мне от нее привет — справочник по кардиологии Кроуфорда и Шриватсона. Я приглашу его к столу, вы не против?
Елизавета Андреевна обвела вопросительным взглядом присутствующих и подмигнула Лие Аркадьевне.
— Это тот героический Зябликов, который лягушек резал? — уточнил Костя.
— Не резал, а препарировал.
— Историческая личность, — согласилась Кира. — Я из-за него, между прочим, чуть не пострадала. Он так маму впечатлил, что она просто мечтала сделать из меня хирурга. Помню, я этого Зябликова задушить была готова, хоть в глаза ни разу не видела.
— Вот именно! — отрезала Елизавета Андреевна. — Не видела и не говори. Милейший ребенок!
— Можно вопрос? — подала голос Анжелика. — Ты этого мучителя лягушек когда в последний раз встречала? Лет сорок назад?
— Какое это имеет значение? — поджала губы  Елизавета Андреевна. 
Раздался звонок в дверь, и уже через минуту стало ясно — вопрос Лики не был праздным. Когда Андрюша Зябликов переступил порог, в гостиной повисло неловкое молчание. Перед Мальцевыми стоял худой сутулый мужчина лет пятидесяти с лицом глубоко пьющего человека. И даже идеально выглаженная белоснежная сорочка, галстук и строгий костюм не спасали ситуации. Елизавета Андреевна представила себе, как старенькая Лидия Капитоновна старательно готовила своего непутевого отпрыска к знакомству, и ее сердце сжалось от сострадания. 
— Андрюша? — на всякий случай спросила она.
— Что, постарел? А вы совсем не изменились, — улыбнулся Зябликов, обнаружив неровный ряд желтых зубов.
— Ну, что же вы стоите? Садитесь с нами ужинать, — спохватилась Лия Аркадьевна, указывая на место рядом с Кирой.
Елизавета Андреевна сделала страшные глаза, мол, все экстренно отменяется, но было поздно. Предложение жениться Зябликов понял буквально, поэтому тут же заговорил с будущей невестой.
— Мне много о вас рассказывала мама, — церемонно произнес он.
— Ваша мама? — удивилась Кира. — Но мы с ней почти не знакомы.
Елизавета Андреевна взяла огонь на себя. 
— Мы тоже много говорили о тебе. Чем ты занимаешься сегодня?
— Да так, — неопределенно покачал головой Андрюша, — все больше читаю... Кстати, вот.
Он вынул из кармана и протянул женщине справочник по кардиологии. А затем как-то очень быстро потянулся через весь стол, ухватил графин и наполнил свою рюмку.
— Это вода, — сказала Кира.
— Правда? — удивился Зябликов. — Вы держите в графине воду? А где же...
— Нигде. Мы не пьем.
— Даже за знакомство? — не поверил гость. — Но это как-то не по-христиански...
Жестом фокусника он достал из внутреннего кармана пиджака бутылку водки, натренированным движением свинтил крышку.
— Ну, будем знакомы? 
Отсутствие желающих поддержать компанию не смутило Зябликова. Уже после третьей рюмки Андрюша полностью расслабился и с удовольствием рассказывал душещипательные истории о взлетах и падениях великих людей. Так Мальцевы узнали, что в список гениальных алкоголиков можно смело внести Македонского и Сократа, Сенеку и Цезаря, Рембрандта, Гофмана, Эдгара По, Альфреда де Мюссе, Поля Верлена и Бетховена. Часам к одиннадцати Зябликов засобирался домой, но вдруг вспомнив о цели своего визита, замер, наклонился к Кире и интимным тоном спросил:
— Мы с вами еще увидимся, мадам?
— Непременно! — заверила Кира.
А когда гость, галантно поцеловав ей руку, скрылся за дверью, расхохоталась.
— Вы видели это? Жених!
Старухи многозначительно переглянулись.
На следующий день они решили быть осмотрительнее и выбирать лишь проверенных кандидатов. Акция приобрела неслыханные масштабы и длилась почти неделю. Под предлогом “Давно тебя не слышала” Елизавета Андреевна и Лия Аркадьевна обзвонили всех старых знакомых и методом “научного тыка” выведали у них все подробности о неженатых родственниках мужчинах. Таковых набралось пятеро, однако трое были забракованы после “очной ставки”. Двое оставшихся успешно прошли “кастинг” и получили подробные инструкции. Так первым с Кирой “случайно” встретился  Владимир Алексеевич Черемушкин — зубной техник с голливудской улыбкой. Дело было на художественной выставке. “Жених” хорошо подготовился, благодаря чему сразил двух гламурных девиц рассказом о трагических судьбах Ван-Гога и Гогена, но на Киру отчего-то впечатления не произвел. Вернувшись домой, она, смеясь, рассказывала матери о клеившемся к ней неприятном типе со вставными зубами. 
— Такой позер! Собрал вокруг себя толпу девиц и давай: “А вы знаете, что Гоген расплачивался своими полотнами, которые шли на подстилки котам и заплаты для домашних туфель?” Ну знаем, дальше что?
Старухи внимательно выслушали Киру и тут же внесли коррективы в будущий план действий. Второму жениху — энергичному служащему страховой компании Василию Григорьевичу Шейко было рекомендовано вести себя поскромнее. По плану он должен был явиться в дом Мальцевых и застраховать его. Для этого женщины подобрали подходящий день и час, когда Кира оставалась одна.
— Это несложно. Встретишь его, почитаешь документы, узнаешь условия страховки,— наставляла дочь Елизавета Андреевна.
— Напоишь его чаем, — ненавязчиво советовала Бали.
Все складывалось более чем удачно, но к пяти часам дня, когда элегантно одетый Василий скромно, но убедительно рассказывал Кире о всевозможных видах страхования, домой вдруг вернулась Лика, у которой на последней паре разболелась голова. Вслед за ней явился Костя, у него отменилась репетиция. И наконец Ваня с Лелой, передумавшие идти в кино.
— Слава Богу, — говорила потом Кира. — Я бы с ума сошла, такой нудный этот ваш агент. 
Старухи пришли в замешательство.
— Я даже не представляю, в кого она такая капризная? — недоумевала Елизавета Андреевна. Один позер, второй, понимаете ли, зануда.
Она вздохнула и констатировала:
— Что ж, надо признать, что мы сели на мель...  
— А знаешь, Лиза, как еврейские родители в старину искали женихов для своих дочерей? — встрепенулась Лия Аркадьевна. — Они шли к синагоге и говорили там: “У меня есть невеста”.
— Ты предлагаешь мне идти в синагогу? — вздернула бровь Елизавета Андреевна.
— Нет. Я сама туда пойду. Как обычно, в субботу. И осмотрюсь... А что? Между прочим, еврейские мужья самые надежные в мире. Они не пьют, не дерутся, не гуляют и все заработанные деньги приносят домой.
— Не с нашим счастьем, — хмыкнула Мальцева. — Вот увидишь, нам обязательно достанется пьющий бабник или мот.
Бали покачала головой.
— Ты совершенно не знаешь нашей культуры...
— Кстати, о культуре. Наша Кира, как ты понимаешь, не еврейка...
— Ничего страшного, — заверила Бали. — Сейчас такие браки не редкость. Разве что ортодоксы чтят традиции...
На следующий день Лия Аркадьевна таки отправилась в синагогу. И таки встретила там старого знакомого — бывшего художника театра, в котором работала лет сорок назад. Арон Малкес недавно приехал из Штатов повидаться с родными, в числе которых был и сын Натан.
— Никак не хочет уезжать, — пожаловался отец. — Что тебя, спрашиваю, держит? Ни семьи, ни детей, одна работа на уме...
— Очень хорошо, — оживилась Лия Аркадьевна. — Хочешь, мы его женим?
— Чтобы ему было за что держаться? — грустно усмехнулся Арон.
— Ну почему же? Думаю, Кира с удовольствием пожила бы в Америке.
— Правда? Знаешь, Натан и сам не прочь завести семью, вот только времени у него на это не хватает.
— А кем он работает?
— Держит свою рекламную компанию. “Эдем” называется, слышала?
— Нет. Но реклама — хороший повод. Нам подходит...
Официальная версия выглядела так: Натан Аронович, посвященный в истинные подробности предстоящего дела, заказывает Кире некий рекламный текст. Кира пишет его, Натан вносит коррективы и прочее. Таким образом они тесно общаются, приглядываются друг к другу, и Натан делает Кире предложение. Она, в свою очередь, впечатленная многочисленными добродетелями, а также достатком и социальным положением жениха, отвечает ему взаимностью. И все, дело в шляпе. Другого исхода старухи просто не рассматривали. Но первая же встреча будущих влюбленных преподнесла сюрприз.
Войдя в кабинет директора рекламного агентства “Эдем”, Кира увидела красивого рослого мужчину средних лет. Он радушно улыбался, выходя ей навстречу. Правда, длилось это всего три, от силы пять секунд. По мере приближения, директор как-то мрачнел, улыбка сползла с его лица, уступив место недоумению.
— Так вы не еврейка? — в конце концов разочарованно протянул он.
— В каком смысле? — растерялась Кира.
— В прямом.
— А что, это может как-то повлиять на качество рекламного текста? Или он должен быть на иврите?
— Да нет же, но... ваша мама... Она ведь еврейка?
— Кто вам такое сказал? И при чем здесь мама? — начала терять терпение Кира.
Натан Аронович примирительно улыбнулся.
— Извините меня еще раз. Видимо, произошла какая-то путаница. Мы можем перенести нашу встречу?
Кира фурией влетела домой и с порога потребовала объяснений.
— Ну надо же, — вздохнула Лия Аркадьевна, — он таки ортодокс...
— Вы можете толком объяснить, что все это значит? Мама, не молчи! Что ты наплела про меня этому Натану Ароновичу?   

— Ты сама виновата, — перешла в наступление Елизавета Андреевна. — Ну, допустим, Зябликов — алкоголик, Малкес — ортодокс, но Владимир с Василием чем тебе не угодили?
На некоторое время Кира потеряла дар речи. Она стояла и изумленно взирала на старух. Словно карты в пасьянсе в ее голове складывались недавние эпизоды знакомств, проясняя общую картину. Увидев ее со стороны, Кира начала смеяться. Смех перерос в безудержный хохот, так что слезы брызнули из глаз.
— Это истерика, — шепнула Бали.
Елизавета Андреевна налила дочери воды. Но Кира успокоилась сама, вытерла глаза салфеткой и уже серьезно спросила:
— Неужели я выгляжу настолько безнадежной?

* * *
Целый день она бродила парком. Клены разбросали листья, те шуршали под ногами, и Кира, как в детстве, стала выбирать самые красивые. Вскоре в ее руках вырос большой желтый шар. Последнее вечернее солнце коснулось его тугим лучом, мягко скользнуло по Кириной щеке и скрылось за свинцовой тучей. Тут же, бритвой разрезав небо, сверкнула молния, над головой прокатились гулкие раскаты грома, и хлынул ливень. Практически мгновенно. Вместе с ним налетел ветер, поднял мокрые листья и понес их куда-то по растревоженной аллее. Еще минуту назад мирно прогуливающиеся люди засуетились, стали раскрывать зонтики, а те рвались из рук, как будто хотели догнать ветер. Кира нырнула в кафе на углу, стряхнула капли с волос и села за столик у окна. Положила на него свой желтый букет, а он тут же распался, и несколько листьев плавно слетело вниз. Кира проводила их взглядом и впервые пожалела о том, что не была художницей. Вообще, во всей этой картине: мокрых листьях на полу, сером дожде за окном, мягком свете фонарика на стене — читалась какая-то прощальная гармония тихого угасания. Природы, любви, надежды. Казалось, что впереди — эра сплошного одиночества. Лучшего повода для депрессии нельзя было и придумать. Правда, Кира вдруг с удивлением ощутила предчувствие чего-то важного. Возможно, самого главного в жизни. Но если бы ей сейчас сказали, с кем будут связаны эти ожидания, она бы ни за что не поверила. Впрочем, пока Кира не заходила так далеко. Она смотрела в окно и улыбалась. Просто так. Без видимых причин.

Сейчас или никогда

ира уже пожалела, что согласилась встретиться с Маргаритой. Маргарита Баранова — тучная тетка в мохнатом пончо, с тремя подбородками, кавалерийскими усами, которые она не удаляла из какого-то сложно объяснимого принципа, и пугающей манерой повышать голос по любому поводу — была ее старой подругой. Когда-то они вместе занимались в студии бального танца, и Маргарита даже солировала. Затем обе поступили в театральный институт на факультет киноведения. А потом подруга вышла замуж за военного политрука и исчезла. Появилась лишь год назад. Муж, как выяснилось, ее бросил, оставив на память полное собрание сочинений Карла Маркса и эту отвратительную привычку форсировать голос. Вообще, в Маргарите дивным образом сочетались фельдфебельские замашки и недюжинный интеллект. Ее речь была похожа на искрометный доклад, который она читала в большом зале без микрофона.
— Секса у меня уже давным-давно не было! — сообщила Баранова. 
Посетители кафе мгновенно затихли и повернули к подругам головы, но женщина проигнорировала их любопытное внимание.
— Чувства, застывшие как студень! — красноречиво продолжила она, сверля Киру маленькими поросячьими глазками. — Вопрос “что надеть?” вызывает полное безразличие. Близость мужчин не волнует совершенно. Хотя каких мужчин?! Мужчины вымерли, как класс. В тридцать это или инфантильные романтики, или циничные буржуа — менеджеры, брокеры, юристы и предприниматели, короче — “калькуляторы” с красными от хронического недосыпа глазами. Сорокалетние либо женаты, либо ищут девиц помоложе. Тем же, кто разменял пятый десяток, уже не до любви. Поголовно лечат простатит и жалуются на политику. Так что живу одна. Но не плачу! Пишу во все издания подряд под псевдонимом Л. Д. — “Ложка дегтя”. А как у тебя дела?
Посетители дружно перевели взгляды на Киру.
— Все нормально, — тихо ответила та, желая поскорее закончить щекотливую тему.
— Я слышала, ты дважды развелась! — огласила зал Баранова. — Дети от разных браков?
Кира кивнула.
— А у меня нет детей. Мой муж был импотентом, — сообщила она.
Некоторые из посетителей развернулись к подругам вместе со стульями и стали устраиваться поудобнее.
— Послушай, а помнишь, как на третьем курсе за мной увивался Лешка Коробейников? — неожиданно сменила тему Маргарита.
— Конечно, помню. Он еще обещал на руках тебя всю жизнь носить...
— Ага! Посмотрела бы я на него сегодня! — зычно хохотнула Маргарита. — А помнишь, как в тебя втюрился этот деревенский парень... Как его... Петька Мамонтов, о!
— Да, — улыбнулась Кира. — Я о нем недавно думала...
— Все ходил за тобой, как теленок, молчал и вздыхал, молчал и вздыхал... Где они теперь наши Лешка с Петькой? — мечтательно пропела Маргарита, подперев квадратным кулаком толстую матрешечью щеку.
— Лешка — редактор белорусского журнала “Кино и мы”, — сказала Кира. — А Петя... наверное, где-нибудь в своей деревне...
Она тут же представила на днях навеянную пастораль: зеленый луг, Мамонтов в белой рубахе с вилами наперевес, кувшин парного молока в теплых ладонях...
— Иди ты! Неужели редактор?! — прервала ее мысли Баранова. — Ну надо же, Лешка — и редактор! Не за того я замуж вышла... Кстати!
Она с грохотом развернулась и сняла со спинки стула расшитую бисером торбу.
— У меня кое-что для тебя есть.
И вынула узкий длинный конверт.
— Что это?
— Пригласительный на презентацию студии “Триумф”. Серьезная, между прочим, компания. Собирается снимать авторское кино.
— А почему сама не пойдешь? — удивилась Кира.
— А! — отмахнулась Маргарита. — Там один тип будет, я его на дух не переношу.
Кира вынула из конверта пригласительный, повертела в руках.
— Сходи, — больно хлопнула ее по плечу подруга. — Чего дома в выходной киснуть? Обзаведешься новыми связями, а может, и соблазнишь кого-нибудь, а?
Баранова развязно подмигнула, после чего обвела присутствующих внимательным взглядом и громче обычного констатировала:
— Хорошо посидели, подруга. Вот только народ вокруг любопытный. Хлебом не корми — дай кого-нибудь подслушать.
* * *
Презентация проходила в помпезном зале городской филармонии. В канделябрах горели свечи, столы ломились от щедрых угощений, на небольшом подиуме играл облаченный во фраки оркестр, меж мраморных колонн неспешно прогуливались нарядные гости. Кира мгновенно оценила ситуацию и мысленно порадовалась, что надела новое вечернее платье.
— Мальцева, ты? — раздался голос сзади.
Она обернулась и увидела Эллу Ганину — известную в киношных кругах фотожурналистку. Маленькая, всклокоченная, похожая на воробья, Элла обожала жареные факты и была падка на всякого рода сенсации. На плече у нее болтался не по размеру большой кофр с фотоаппаратом.
— Ну, как тебе все это? — неопределенно спросила она, отрывая липучки на кофре. — Вот посмотришь, ближе к ночи все наклюкаются и подерутся.
— Думаешь?
— Как пить дать! Видишь, сколько спиртного на столах?
Элла щелкнула пару раз влево и вправо.
— Потом можно будет выложить в Интернете репортаж: “Банкет “до” и “после”.
— А если не подерутся? — засмеялась Кира.
— Как это?!
Прозвучали фанфары, и к микрофону поднялся тучный мужчина лет пятидесяти. Он поприветствовал собравшихся каким-то неуклюжим речевым оборотом, вроде: “Мы рады лицезреть в вашем лице будущее лицо отечественного кинематографа”. После выступили два улыбчивых молодых человека, которые оказались соучредителями студии “Триумф”. Напутственное слово сказала звезда ночного эфира — Алиса Шолохова, а затем на большой экран вывели кадры какого-то нового фильма. Все это время Элла энергично щелкала фотоаппаратом и без умолку тарахтела Кире на ухо.
— Вон тот, рядом с лысым, видишь? Ну длинный, в очках за штуку баксов... Миллионер! Занимается нефтяным бизнесом. При этом страшный киноман. А еще посмотри на вон ту девицу...
— В красном?
— В лиловом! Жена генерального продюсера третьего канала. Семь пластических операций, не считая липосакции. А вот этот рыжий в костюме от Armani — мафиози. Вообще, говорят, что “Триумф” — очередное прикрытие — машина для отмывания денег. Сама посуди, кому сейчас нужно авторское кино?
Кира не стала спорить. Она медленно переводила взгляд с одного посетителя на другого, с легкой досадой констатируя, что среди них нет ни одного по-настоящему интересного мужчины. Впрочем, один все-таки был. Рослый, широкоплечий, с не по сезону загорелым лицом, стильной бородкой, в очках с тонкой оправой. На фоне достаточно однообразной толпы он выглядел экзотическим гостем.       
— О, это очень крутой парень! — с жаром зашептала Элла. — Продюсер из Штатов.
— Американец? — удивилась Кира.
Мужчина выглядел классическим европейцем. В его манерах, движениях, взгляде было что-то от англичанина. По крайней мере, держался он спокойно и уверенно, с достоинством настоящего лорда.
— Американец? — повторила она свой вопрос, но Ганина не успела ответить.
Оркестр заиграл танго, и таинственный продюсер, пересекая зал, двинулся им навстречу.
— Ой, — встрепенулась Элла, — он идет к нам!
Она расправила плечи и даже сделала шаг вперед. Но продюсер прошел мимо Ганиной, остановился напротив Киры и жестом пригласил на танец. Кира, конечно же, растерялась.
— Вы ко мне? — глупо улыбаясь, уточнила она.
Мужчина кивнул и улыбнулся в ответ.
— Но я очень давно не танцевала танго, — смутилась Кира, — отдавлю вам ноги...
— Это не страшно, — заверил он. — Идемте.
Кира сделала первый шаг и перестала чувствовать под собой пол. Просто взлетела, да так и осталась в воздухе. Еще никогда у нее не было настолько сильного, уверенного в себе партнера. Он так виртуозно вел ее, что просто не оставлял шанса на ошибку. Тело Киры полностью подчинялось его воле и напору. Она вдруг осознала, что до мельчайших подробностей помнит каждое движение этого, казалось бы, давно забытого танца. Вышедшие на танцпол люди отступили в сторону и стали наблюдать за ними. Кира чувствовала спиной восхищенные взгляды, она парила над паркетом и мысленно удивлялась гибкости собственного тела. Потом все смешалось, слилось в один бесконечно длинный кадр. Мимо нее по кругу пролетали мраморные колонны, лица гостей, высокие фужеры с шампанским... У Киры закружилась голова, и она прикрыла глаза. А когда открыла, то поняла, что музыка стремительно приближается к коде. Три последних движения и резкая точка в конце. Несколько секунд в зале царило полное молчание. Затем раздались одинокие хлопки, и, наконец, присутствующие разразились шквалом аплодисментов. Продюсер отвел Киру на прежнее место, учтиво поклонился и как-то очень быстро исчез.

— Офигеть! — громко выразила свой восторг Элла. — У меня аж мурашки по коже побежали, смотри...
Она протянула вперед тонкие, как у ребенка, руки. Кира растерянно посмотрела на них, затем на толпу, в которой только что растворился незнакомец, и снова почувствовала легкое головокружение. Сняла с подноса проходившего мимо официанта бокал с шампанским, сделала большой глоток.
— Танцевать с самим Мамонтовым — это круто! — завистливо отметила Элла.
— Что? — окончательно вернулась в реальность Кира.
— Круто, говорю, танцевать с самим Мамонтовым!
— Его фамилия Мамонтов? — тихо спросила она. — А имя?
— Кажется, Петр Андреевич. Или, подожди, Сергеевич? Нет, точно Андреевич. Петр Андреевич Мамонтов. Это же его фильмы — “Фиолетовая луна” и “Донской граф”. Он их продюсер, неужели не смотрела?
Кира покачала головой. Она действительно не видела этих лент, да и сейчас ей было совсем не до них. Кира скользила взглядом по лицам гостей, пытаясь сквозь дымовую завесу разглядеть выразительные черты незнакомца.
“Но этого не может быть, — думала она. — Петю Мамонтова я бы узнала сразу. Он рыхлый, бесформенный, неуклюжий. Хотя, столько лет прошло...”
— Я должна его найти, — скорее самой себе, а не Ганиной, сказала Кира.
— Кого?
— Петю Мамонтова...
— Ах, уже и Петю?! — хихикнула журналистка. — Это вы во время танца успели так сблизиться?
— Нет, еще в институте, — серьезно ответила Кира. — Мы учились на одном курсе.
— Правда?! — не поверила Элла.
— Правда. Если это, конечно, он...
И Кира двинулась в толпу. Пару раз ее хватали за руки знакомые критики, режиссер Скворцов осыпал блудливыми комплиментами, неизвестный молодой человек подшофе громко выразил свой восторг по поводу феерично исполненного танго, но Пети она так и не нашла. Вздохнула, подумала: “Может, это был сон? Или наваждение?” и решила идти назад, как вдруг услышала  голос:
— Вы подарите мне еще один танец?
Кира замерла, развернулась и внимательно посмотрела на мужчину. Она попыталась умозрительно восстановить портрет Пети Мамонтова, затем также умозрительно наложила его поверх лица продюсера и сказала себе: “Ничего общего”. Это было совершенно очевидно. Разве что... глаза. Какой-то знакомый блеск мелькнул в них на мгновение. Мелькнул и погас.
— Почему вы молчите? — улыбнулся продюсер.
— А я должна что-то говорить? — растерялась Кира, напрочь позабыв о предыдущем вопросе. — Ах да... танец! Вы хотите меня пригласить снова?
— Именно.
— Что ж, я не против. Кстати... — она удивленно вздернула брови, — откуда вы узнали, что я умею танцевать танго?
— Догадался, — простодушно ответил он.
И тут Кира решила пойти ва-банк. “Ну чем я рискую?  Если этот красавец — просто однофамилец Пети Мамонтова, значит, так тому и быть”.
— Можно задать вам один вопрос? — учтиво поинтересовалась она.
Мужчина кивнул.
— Мы с вами нигде не встречались раньше?
Кира не знала почему, но в последнюю секунду вдруг решила придать вопросу более обтекаемую форму.
Продюсер внимательно посмотрел ей в глаза и шумно выдохнул.
— Ладно, сдаюсь. Я видел вас во сне. Причем неоднократно.
— Понятно, — кивнула она. — Еще увидимся...
Развернулась и пошла назад искать Ганину.
— Кира! — вдруг окликнул ее мужчина.
И только теперь она узнала этот голос. Вернее, интонацию, мелодику, мягкое “к”, немного протяжное “и”...
— Петя? Это все-таки ты... Петя Мамонтов, мой студенческий воздыхатель...
— Кира Мальцева, самая красивая девушка на курсе, — с улыбкой ответил он.
Они засмеялись, затем, ощутив неловкость, одновременно смолкли.
— Никогда в жизни не узнала бы тебя, — призналась Кира.
— А ты совсем не изменилась. Еще больше похорошела.
— Не ври. Двадцать лет прошло... Почти. Ты стал таким...
— Каким?
— Серьезным. “Крутым”, как сказала Элла Ганина...
— А это еще кто?
— Журналистка. Со мной рядом стояла, маленькая такая...
Петр Андреевич окинул взглядом зал. Народ разошелся не на шутку. В стробоскопическом свете мелькали поднятые над головой руки танцующих, остальные, разбившись на группки, активно общались, силясь перекричать музыку, в углу громко спорила подвыпившая компания мужчин.
— На втором этаже должно быть тихо, — сказал он. — Ты не против пойти поговорить?
Там действительно было тихо. В дальнем закоулке холла  уютно расположились два глубоких кресла и круглый столик на изящной ножке. Их окутывал полумрак ночных теней, лишь мягкая полоска фонарного света падала на спинки из-за плохо задернутых гардин. Она легла на лица Киры и Пети, когда они сели в кресла, и это придало картине какой-то особый таинственный штрих. Минуту они молча смотрели друг на друга.
— Ты молодец, — прервала наконец неловкое молчание Кира. — Я, кстати, думала о тебе недавно, представляла твою деревню...
— Воображала меня на тракторе? — улыбнулся он.
— Нет, с вилами на сенокосе... А ты... Как это получилось?
Вопрос повис в воздухе. Кира всмотрелась в темноту, пытаясь разглядеть выражение его глаз.
— Благодаря тебе, — вдруг сказал Мамонтов.
— Что?
— Все лучшее в моей жизни произошло благодаря тебе, — пояснил он и почувствовал, что не может больше сидеть, встал и отошел к окну.
Он помнил каждую их встречу, как будто это было вчера. Кира, конечно же, не придавала тем рядовым событиям никакого значения. Ее больше привлекали взрослые состоявшиеся мужчины, а Петя... Смешной, неуклюжий, с не сходящим стыдливым румянцем на пухлых щеках... Но как же он любил ее! Даже мысленно притрагиваясь к золотистым локонам, чувствовал бешеное сердцебиение. Он искал любой повод для разговора, но когда находил — вдруг понимал, что не может произнести ни слова. Язык становился деревянным, движения скованными, взгляд начинал предательски блуждать, как у душевнобольного. Петя презирал себя в такие минуты. Он и так был предметом насмешек сокурсников. Все они удивлялись, как этот робкий косноязычный парень вообще смог поступить на такой факультет? Да, Петя Мамонтов не умел говорить, зато умел виртуозно излагать свои мысли на бумаге. В комнате институтского общежития под кроватью, в картонной коробке из-под обуви, он хранил три десятка писем к Кире. Петя не отправлял их. Какой там! Он, наверное, умер бы от стыда, прочти она хотя бы одно из них. Особенно после того подслушанного разговора... Произошло это в спортзале на физкультуре. Забыв зачетку, Петя вернулся к своему шкафчику, а на обратном пути услышал доносящиеся из раздевалки голоса девчонок.
— Интересно, он хотя бы раз в жизни с кем-нибудь целовался? — хохотала разбитная толстушка Маша Пирогова.
— А мне это совсем не интересно, — отрезала Кира. — И если бы вы постоянно не говорили, что Мамонтов ходит за мной по пятам, я бы его даже не заметила. И вообще хватит, я больше не хочу о нем слышать.
Он постоял еще немного, а затем пошел по коридору на ватных ногах. Именно в тот день и родилось это решение. От злости, отчаяния и стыда. Первое желание было по-детски наивным. Петя записался в кружок бального танца и стал разучивать танго.
— Зачем вам это, Петр? — удивленно поинтересовалась строгая полячка, худая как трость учительница танцев Аделаида Августовна. — У вас отсутствуют какие либо данные. Абсолютно нет гибкости, пластики, чувства ритма, азарта... Лишний вес, наконец. Боюсь, вам вряд ли удастся справиться со всем этим. Не теряйте времени зря...
И тогда Петя пошел в спортзал. Он тренировался каждый день, до головокружения и дикой боли в мышцах, по вечерам пробегал не меньше пяти километров, и за полгода потерял двадцать килограммов. Под лишним весом неожиданно обнаружилась стройная пропорциональная фигура, широкий торс и крепкие длинные ноги. Петя вернулся в танцкласс и с энтузиазмом принялся заново штурмовать танго. Уже через два месяца упорных занятий Мамонтов стал лучшим учеником придирчивой полячки.
— В моей жизни это первый случай столь фантастической одержимости, — призналась Аделаида Августовна. — Не иначе здесь замешана женщина...
Но Кира к тому времени уже вышла замуж за кинорежиссера Бобровского, и Петя понял: чтобы добиться ее внимания, он должен стать успешным. А еще лучше — знаменитым. Выбранный способ оказался вполне продуктивным. Петя научился разговаривать с людьми, освоил азы кинопроизводства... И вскоре усилия принесли первые плоды — Мамонтова назначили директором одной из съемочных групп Одесской киностудии. Он решительно взялся за дело, и после трех удачных проектов о нем заговорили как о настоящем профессионале. Петю пригласили в Москву. Потом грянула перестройка, наступило время разброда и шатания, и Мамонтов по вызову бывшего коллеги уехал за границу. А когда жизнь в стране стала потихоньку налаживаться, вернулся, создал собственный продюсерский центр. С тех пор так и жил на два дома — на родине и в Штатах. Там у него осталась жена, с которой Петя развелся несколько лет назад, и дочь, которую супруга усиленно прятала от упрямого русского мужа.
...Внизу стало совсем тихо, последние гости презентации прощались с хозяевами. На второй этаж доносились случайные звуки: чей-то смех, кашель, шаги...   
— Можешь не поверить, но я помнил о тебе всегда, — сказал Петя. — В каждый свой приезд специально узнавал, где ты, чем занимаешься... Как мальчишка, мечтал оказаться рядом, но так, чтобы ты увидела, каким я стал. В голове прокручивал сотни сценариев нашей встречи. Глупо, конечно... Но, знаешь, если бы не ты, то Петя Мамонтов так и остался бы толстым, пугливым неудачником.
Кира украдкой вытерла подступившие слезы. Еще ни разу в жизни ей не приходилось слышать подобного признания.
— Все это так... удивительно, — вздохнула она. — И твоя история, и наша случайная встреча...  
— Она не была случайной, — улыбнулся Петя.
— Вот как? — встрепенулась Кира и догадалась: — Баранова? Ты договорился с Маргаритой, чтобы она отдала мне свой пригласительный? Да?
Мамонтов довольно закивал.
— Авантюрист...
— Я вдруг понял — или сейчас, или никогда, — тихо сказал он. — Ритка, кстати, тоже не узнала меня. А когда узнала, тут же согласилась помочь. Правда, в конце на всякий случай поинтересовалась, не хочу ли я поухаживать за ней вместо тебя...
Кира засмеялась.
— Ну надо же! А я все думала, чего это она так настаивала на нашей встрече...

Они снова замолчали. Возникла та самая неловкость — неизбежный предвестник развязки любой истории. Сказанное далее должно было стать итогом всего разговора.
— Я хочу спросить тебя, — начал первым Петя и осторожно коснулся ее ладони. — Ты могла бы со мной встречаться теперь? 
— Это предложение? — улыбнулась Кира.
Мамонтов кивнул.
— А подумать можно?
Он посмотрел на часы:
— Две минуты.
— Щедро, — засмеялась она. — Тебе очень идет командный тон...
Внизу раздались шаркающие шаги. Заслышав голоса на втором этаже, старенький сторож филармонии опасливо поднялся на пару ступеней и грозно спросил:
— Эй, там есть кто-нибудь? Выходи! 
Кира и Петя подошли к перилам и посмотрели вниз. Сторож посветил фонариком им в лица.
— Чем это вы там занимаетесь, молодые люди? А ну-ка быстро спускайтесь, все разошлись давно.
Они вышли на улицу. Моросил мелкий дождик. На тяжелом, налитом свинцом небе плыла полная луна. Она то пряталась за тучу, то вдруг выныривала на чистый островок неба, и тогда крыши домов приобретали удивительный серебристый оттенок. Кира поежилась и запрыгнула в услужливо распахнутую дверь дорогого автомобиля. Мамонтов сел за руль. Он ждал.
— Можно, я отвечу тебе завтра? — почувствовав его немой вопрос, сказала она. — Мне нужно подумать. Все это настолько странно и неожиданно... Можно?
— Конечно. До завтра я подожду, — улыбнулся он.  
Машина мягко тронулась с места. За окном, скользя в промытом дождем воздухе, поплыли ночные витрины, фонари, продрогшие деревья, одинокие прохожие, и Кира снова, как в танце, спасаясь от головокружения, прикрыла глаза.

На расстоянии любви
Падал снег... Огромными хлопьями ложился на крышу дома, старый сад, вымощенную кирпичом дорожку. Он опускался настолько медленно и величественно, что Лия Аркадьевна и Елизавета Андреевна невольно смолкли и завороженно стали смотреть в окно. Старухи сидели в пустой гостиной за накрытым столом. Прошло уже больше получаса, но они не притронулись к завтраку. Сначала говорили о каких-то незначительных вещах, мол, надо бы оплатить счета, заменить кран в кухне, купить новую занавеску в ванную... Они обе прекрасно понимали, что все эти разговоры — всего лишь наивная попытка уйти от главного, сделать вид, что ничего не произошло, но продолжали механически произносить слова и даже улыбались. Старухи отчаянно заполняли внезапно нахлынувшую пустоту. Они очень боялись признаться друг другу в страхе перед предстоящим днем, за которым обязательно наступит вечер, ночь, потом придет завтра, послезавтра, и бог знает сколько еще вот таких же неясных, непривычных, пугающих дней...
А началось все три недели назад. В доме Мальцевых царила суета. Вызвана она была неожиданным событием. В воскресенье ровно в полдень за окном раздались звуки вальса. Елизавета Андреевна раздвинула гардины и ахнула. На площадке перед домом стоял военный духовой оркестр. Музыканты были в парадных мундирах, белых перчатках, инструменты сверкали на солнце, в общем, картинка выглядела абсолютно нереальной. Мальцевы припали к окнам. Оркестр сыграл марш, и дом тут же отозвался звонком в дверь.
— Что все это значит? — прошептала Лия Аркадьевна.
Вариантов, объясняющих столь странное явление, ни у кого не оказалось. Ванечка пошел открывать дверь. Сначала в дом вплыл огромный букет хризантем, из-за которого не было видно вошедшего. Затем из-под белоснежного качающегося шара цветов вынырнула голова Пети Мамонтова.
— Ой, — растерялась Кира. — Это ты?!
Петя взволнованно кивнул, направился к ней едва ли не строевым шагом и вручил букет. Теперь уже Кира утонула в нем по самую макушку.
— Спасибо, — раздалось из глубины “клумбы”.
— Кто-нибудь, поставьте его в воду! — скомандовала Елизавета Андреевна.
Костя принял букет у сестры и направился в кухню. Петя поправил галстук, прокашлялся и развернулся к старухам.
— Елизавета Аркадьевна и Лия Андреевна! — торжественно, заметно волнуясь, сказал он.
— Наоборот, — прошептала Кира.
— Что?
— Елизавета Андреевна и Лия Аркадьевна.
— Да, конечно, — кивнул Петя и продолжил: — Сегодня я имею честь просить у вас руки самой удивительной женщины в мире...
— Боже мой, как это трогательно! — недослушав, воскликнула Бали и принялась промокать глаза кружевным, специально приготовленным для подобных случаев платочком.
— Подожди, — одернула ее Елизавета Андреевна и, пряча улыбку, сурово заверила. — Видишь, тут от меня все зависит.
— Я прошу руки вашей дочери, — выдохнул Петя.
— Что же, я думаю...
— Подождите, — вклинился Костя. — А что думает по этому поводу невеста?
— Невеста согласна! — с готовностью откликнулась Кира.
— Тогда... — нарочито помедлила Елизавета Андреевна. — Тогда будем праздновать помолвку!
— Ура-а! — закричали Мальцевы.
А потом забегали, накрывая на стол, и дом стал похож на муравейник.
— Но почему так помпезно? — допытывалась у Пети Кира.
— Тебе не понравилось?
— Очень понравилось. Просто все как-то необычно, с театральными эффектами...
— Захотелось тебя удивить. А еще... — Петя хитро сверкнул глазами, — как-то застраховать себя от отказа. Знаешь, мне с детства казалось, что перед военными не устоит ни одна девушка. А поскольку я штатский, пришлось нанять оркестр. Правда, сначала была идея приехать на танке, но не получилось.
— И слава Богу. У Бали сердце слабое, да и у мамы тоже. Возраст...
Мальцевы пировали до глубокой ночи. Пили чай с пирогами, пели старые песни, вспоминали детство. Каждый — свое. А затем Петя сказал, что хочет увезти Киру в Америку. Что у него там очень выгодный контракт, что Кира, как мечтала, наконец, увидит океан и побывает в Голливуде. Что они обязательно вернутся и отпразднуют свадьбу на родине. Когда это будет? Трудно сказать, возможно, в апреле, но, скорее всего, не раньше мая...
В эту ночь старухи не спали. Они так и остались в гостиной до утра, размышляя над создавшейся ситуацией.
— Главное, чтобы Кирочка была счастлива, — повторяла Лия Аркадьевна. — Ну что она здесь теряет? А Петя ее любит.
— Любит, — соглашалась Елизавета Андреевна, — еще с института. Если бы ты видела, каким он смешным и неуклюжим был...
— А теперь — красавец...
— Красавец...
— И умный...
— Конечно, умный! Дураки нам не нужны...
Вскоре Кира уехала.
А после все завертелось и покатилось, как снежный ком по крутому склону. Лела и Ваня узнали пол будущего ребенка. Он оказался мальчиком, и эту замечательную новость немедленно сообщили в Тбилиси. Оттуда услышали категорическое заявление бабушки Софико — Лела должна рожать дома. Так хочет дед Гургени, недавно отметивший свой столетний юбилей, брат Давид и дядя Вахтанг, обещавший в честь знаменательного события привезти из Коджори семерых своих сыновей с невестками и детьми. А еще тетушка Нани, Отари Чочишвили — крестный отец Лелы, двоюродный кузен Звиад Гегечкори, многочисленная родня из Кикети и, наконец, знаменитый племянник Софико — художник Джаба Абакелия, решивший написать портрет Лелы с младенцем. Последний аргумент окончательно сломил сопротивление Елизаветы Андреевны.
— Ну, если портрет... — слегка рассеянно сказала она, понимая, что дело вовсе не в этом.
Будь Лела ее внучкой — ни за что не отпустила бы от себя, а так... Правду говорят: мальчик в семье — отрезанный ломоть.
— Ба, мы только родим и сразу же вернемся! — уверял Ваня. — Правнука будешь воспитывать ты. И Бали.
Лия Аркадьевна согласно кивала, с?трудом сдерживая подступившие слезы. Три дня прошли в суматошных сборах.
— Спасибо вам за все, — сказала Лела. — Не поверите, но здесь мне было даже лучше, чем в Тбилиси.
И спохватилась:
— Только не говорите об этом бабушке Софико — обидится...
— Как правнука моего собираетесь назвать? — напустив на себя строгость, спросила Елизавета Андреевна.
Ей было невыразимо больно отпускать единственного внука, да и Лелу она успела полюбить, как родную.
— Мы решили назвать его Ваней. В честь деда, — тихо ответила та. — Будет Иван Иванович Мальцев. По-моему, очень красиво. Вы согласны?
Елизавета Андреевна кивнула и с трудом проглотила подступивший к горлу ком. Она не могла позволить себе раскиснуть, потому что точно знала — стоит лишь раз заплакать и все пойдет прахом. Елизавета Андреевна сказала себе: “Ты сильная. С тобой остаются Костя и Лика, которые должны видеть — все в порядке. Пусть плачет Лия. Она сентиментальная, ей можно”. А Лия Аркадьевна тем временем думала: “Бедная Лиза! Как же она переживет все это? Сначала Кира уехала, теперь вот Ванечка... Решено: больше ни одной слезинки. Надо держаться. Не хватало ей еще забот и со мной...”
Но не прошло и недели, как сюрприз преподнес Костя. Он пришел домой раньше обычного и все не знал, с чего начать разговор с матерью. Елизавета Андреевна почувствовала это едва ли не с порога. Свинцовой тяжестью на сердце легло предчувствие. Оно росло, ширилось, пока женщина не выдержала и потребовала:
— Давай, выкладывай, что там у тебя.
— Ты только не расстраивайся, ма... — начал Костя. — Матвеев зовет меня в Питер.
— Кто такой Матвеев?
— Музыкальный продюсер. Помнишь, месяц назад я проходил у него прослушивание? Ну вот...
— И чем ты там будешь заниматься? — отстраненным тоном поинтересовалась Елизавета Андреевна.
— Как чем? Играть буду. На саксофоне. Матвеев собрал новую группу, кастинг был бешеным, а я прошел. Ты не представляешь себе, какая это удача!
— Значит, вот так возьмешь и уедешь...
— Не переживай! Ты будешь видеть меня по телевизору каждый день, — заверил он.
Елизавета Андреевна опустилась в кресло.
— Костя, Костя... Четвертый десяток пошел, а тебе все бы в игры играть. Я думала ты женишься, родишь мне внука... Или внучку.
— Ну перестань, — улыбнулся он и обнял мать за плечи. — У тебя уже есть двое. Пока хватит. И потом, Вера едет со мной...
— Уж эта твоя Вера, — отмахнулась Елизавета Андреевна. — Почему она до сих пор не вышла за тебя замуж? Почему? 
— Хочешь, чтобы я сказал правду?
Старуха выпрямилась и внимательно посмотрела сыну в глаза.
— Конечно!
— Ладно. Это я не беру ее в жены, — с расстановкой сказал Костя. — И знаешь почему? Я до сих пор не женился на Вере, потому что ее не любишь ты. Потому что ты по сей день не можешь простить, что она предала Валика, который был твоим лучшим учеником. Не можешь простить ей замужества в принципе. Ты называешь ее не иначе, как “эта женщина”. Я понимаю, тебе хотелось, чтобы твой единственный сын нашел себе принцессу. Я все понимаю...

— Иди сюда, — не дав ему договорить, протянула руки Елизавета Андреевна. — Иди...
Костя чуть помедлил, затем вздохнул и опустился к ногам матери. Она осторожно провела ладонью по его волосам.
— Глупый ты мой... Какой же глупый. А я вредная, выжившая из ума старуха мешаю тебе жить...
— Перестань, ма...
— Не перебивай. Я, Костик, все время требовала от тебя невозможного. Сначала хотела, чтобы ты стал врачом, потом не могла примириться с этой женщиной... С Верой, — быстро поправила себя Елизавета Андреевна. — С Верой... Прости меня, сынок.
Она прикоснулась губами к его макушке, поцеловала и зашептала едва слышно:
— Поезжай к своему Матвееву. Бери с собой Веру, женись на ней. Ты взрослый. Ты давно уже взрослый мальчик... А я буду смотреть на тебя по телевизору и говорить всем: вот это мой сын. Он музыкант. Самый лучший...
Через день Костя уехал. Он не знал, когда сможет вырваться домой, график предстоял плотный, сначала запись альбома, потом гастроли. Провожали его втроем — Елизавета Андреевна, Лия Аркадьевна и Анжелика. Когда поезд, вильнув хвостом, растворился в серой вокзальной дымке, Лика посмотрела на растерянные лица старух, и сердце ее больно сжалось.
— Не расстраивайтесь, бабули, — как можно беззаботнее произнесла она. — Будет у нас веселый девичий Новый год. Напьемся шампанского втроем и станем танцевать!
Однако на следующий день Лику вызвал заведующий кафедрой Борис Борисович Леденцов — маленький лысый толстяк по прозвищу Барбарис.
— Ну что, Мальцева, пакуем чемоданы? — весело сказал он. 
— В каком смысле? — напряглась Лика, вспоминая все свои “хвосты”.
— В прямом! — ответил Барбарис, нетерпеливо ерзая на стуле.
Он был на редкость энергичным человеком, обладал нетипичным чувством юмора и просто обожал сообщать всем приятные новости.
— А вы уж и забыли?! Ай-ай-ай, Мальцева...
— О чем забыла? — совсем растерялась Анжелика.
— Ладно. Вижу у вас память девичья, — снизошел Борис Борисович. — Так я напомню. Деканат рассмотрел и утвердил вашу кандидатуру на предмет учебы за границей, в частности в Лондоне, по международной программе обмена студентами, — торжественно-официальным тоном провозгласил он. — Не вижу расширенных от радости зрачков. В чем дело, Мальцева?!
— Уф-ф, — выдохнула она. — Просто все так неожиданно...
— Расцениваю ваше “уф” как возглас радости, — кивнул Барбарис.
— А когда ехать? — спросила она.
— Самолет двадцать седьмого утром. Так что еще есть время собраться.
— Как двадцать седьмого? — опешила Лика. — Я буду встречать Новый год в Лондоне?
— Именно! — взвизгнул Барбарис. — Правда, здорово?!
— Правда. Но... Я не могу уехать до праздников.
Борис Борисович на секунду замер и уперся в девушку изумленным взглядом.  
— Что?
— Я не могу уехать... Понимаете, у меня две бабушки...
— Что? — оторопело повторил он.
— У меня две бабушки, и они остались совсем одни... Совсем, понимаете?
На лице заведующего кафедрой отобразилась череда красноречивых гримас — от потрясения до почти детской обиды.
— А вы знаете, Мальцева, — наконец сказал он подчеркнуто холодным тоном. — Я был единственным членом комиссии, отстаивавшим вашу кандидатуру. Декан считает вас слишком ветреной, куратор группы... Впрочем, сейчас эти подробности не имеют никакого значения. Или вы едете со всеми в Лондон, или я снимаю вашу кандидатуру. Итак?
Барбарис замер в выжидательной позе, опершись пухлыми кулаками в стол и чуть подавшись вперед. Лика прикрыла глаза и почувствовала, как сильно забилось ее сердце. Весь последний год она мечтала об этой поездке, воображала, как будет гулять по Гайд-парку, любоваться городом с Тауэрского моста, как отправится в Букингемский дворец, а потом напишет что-нибудь замечательное о лондонском тумане и чопорных англичанах, которые окажутся вполне доброжелательными и даже милыми. И вот теперь, когда это случилось, и Лика оказалась в шаге от мечты, она вынуждена делать выбор?! Да, вынуждена. Как все некстати...
— Что ж, — резко вклинился в ее мысли Барбарис. — Еще не поздно заменить вас Ларисой Кустовой.
— Нет-нет, — встрепенулась Лика. — Подождите.
Потом, несколькими днями позже, она казнила себя за это предательство, но сейчас ответ казался очевидным.
“Я все объясню им, и они поймут!?— думала Лика. — Ведь я же не навсегда уезжаю, как мама или Костя. Я вернусь”.
Она шла по хмурой холодной улице мимо обветренных афиш на зеленом заборе, плотно прижимала к ушам воротник пальто и упрямо повторяла: “Они поймут. Они обязательно меня поймут!”
И они поняли. Елизавета Андреевна внимательно выслушала внучку, затем подняла свои большие усталые глаза на Бали и сказала:
— По-моему, это просто замечательно. Правда, Лия?
— Конечно, — тихо согласилась Лия Аркадьевна.
— А вы не обидитесь на меня? — спросила Анжелика.
— Ну что за глупость! — отмахнулась Елизавета Андреевна. — Ты ведь так хотела попасть в эту программу. К тому же Новый год в Лондоне — подарок, который дается не каждому.
Двадцать седьмого утром самолет уносил Лику на запад.
А за окном падал снег. Огромными хлопьями ложился на крышу дома, старый сад, вымощенную кирпичом дорожку. Елизавета Андреевна и Лия Аркадьевна сидели за накрытым столом и не притрагивались к завтраку. 
Одиночество... Навязчивое тиканье часов в полной тишине. Неуместное солнце, выстрелившее из-за тучи. Застывшие в улыбках лица на фотографиях в аккуратных и безучастных рамочках. Чья-то радость за окном, обрывки чужих фраз, монотонный скрип старой качели в соседнем дворе, звон уходящего трамвая, запах ванильного печенья в пустом доме, старательно наряженная елка, замершая в ожидании праздника, и этот снег, величественный и неторопливый, как вечность...
— А помнишь, Ваня любил говорить: “Я горы сверну, было бы для кого”, — улыбнулась Лия Аркадьевна.
Елизавета Андреевна вздрогнула, вернулась в реальность.
— Ваня?
— Да. Наш с тобой Ваня. Иван Сергеевич.
— Помню... Он планировал как минимум пятерых детей, — усмехнулась Елизавета Андреевна. — Когда Кирочка родилась, завалил роддом цветами и тут же стал мечтать о сыне.
Лия Аркадьевна встала и подошла к окну.
— Какой удивительный снег. Такой же шел в тот день, когда мы... когда я ушла от Вани...
Елизавета Андреевна чуть помедлила, затем подошла к Бали и осторожно коснулась ее плеча.
— Если бы я знала тогда, что ты любила его и ушла из-за меня...
— Перестань, — улыбнулась Лия Аркадьевна. — Он-то любил тебя... И это главное.
Старухи замолчали и стали смотреть в окно на падающий снег. Мысли уносили их во времена далекой молодости, в которой было столько света, волшебных иллюзий и наивной уверенности, что весь мир вертится вокруг тебя. Воспоминания осветили их лица изнутри так, что случайному прохожему на мгновение могло показаться, будто у окна стоят совсем юные девушки.
— А знаешь, Лиза, я не жалею, что так вышло, — тихо сказала Лия Аркадьевна. — В конце концов, не появись ты в нашей с Ваней жизни, не было бы сегодняшнего дня. Не было бы у меня тогда Киры, Кости, Лики и Ванечки...
Елизавета Андреевна внимательно посмотрела на нее, затем как-то прерывисто вздохнула и неожиданно заплакала, по-детски растирая слезы по щекам.
— Что ты, Лизонька! — испугалась Бали. — Что ты...
Она впервые видела слезы на ее лице и совсем не знала, как вести себя в такой ситуации.
— Знаешь, я тебя очень люблю, Лия, — призналась Елизавета Андреевна. —  Я так рада, что ты у меня есть.
— И я тебя тоже. Только не плачь, — попросила Бали.
Старухи обнялись и разрыдались в голос. И вдруг в дверь позвонили. Громко и нетерпеливо. Елизавета Андреевна тщательно промокнула глаза салфеткой, вторую протянула Лие Аркадьевне. Звонки повторились еще более настойчиво.
— Может, сантехник? — предположила Бали. — Кран пришел, наконец, починить...
— Все сантехники уже давно пьют водку, — сказала Елизавета Андреевна и отправилась открывать.
Через пару секунд раздался ее радостный возглас. В гостиную, осыпая снегом паркет, с горой разноцветных кульков в руках ввалился Костя. За ним робко вошла Вера.
— Ну вы даете! — громыхнул он. — Мы уж подумали, случилось чего... Мы ключи в Питере забыли. Звоним-звоним... Почему так долго не открывали?
— Да мы просто не ждали никого, разве что пьяного сантехника, — стала весело оправдываться Елизавета Андреевна.
— А мы вот решили встретить Новый год дома. С вами...
Утром, тридцать первого декабря Лия Аркадьевна поставила на потертый диск старого проигрывателя пластинку Майи Кристалинской. “А снег идет, а снег идет, и все вокруг чего-то ждет...” — зазвучал нежный знакомый голос. Лия Аркадьевна послушала немного и отправилась на кухню готовить праздничный ужин. Новый год было решено провести при полном параде.
— Будем печь “Наполеон”, — скомандовала Елизавета Андреевна. — Костик его обожает.
Вдруг за окном раздался знакомый женский смех, мелькнула одна тень, вторая, и все стихло.
— Как будто Лела смеялась... — удивленно прошептала Бали. — Ты слышала, Лиза?
Елизавета Андреевна кивнула, и они замерли в ожидании. Наконец из прихожей донеслись шаги и голос Вани:
— Бабули, вы дома?
— Ванечка... — просияли старухи.
Но уже в следующую секунду Елизавету Андреевну осенила неприятная догадка. 
— Что-то случилось? — спросила она. — Вы поссорились с Софико? Вас выгнали?
— Нет, что вы! — замахала руками Лела. — Просто нам позвонила Лика и сказала, что вы остались совсем одни. А бабушка Софико нам сама заказала билет на самолет. 
Не успели гости раздеться, как в прихожей снова хлопнула дверь, и на пороге появилась Кира с большим плюшевым медведем в руках.
— Ого! — присвистнула она, увидев вышедших навстречу Мальцевых. — А мне позвонила Лика и...
— Сказала, что мы остались совсем одни? — хором продолжили старухи.
За спиной Киры появилась Петина голова.
— О, да здесь все в порядке! А ты говорила...
— Боже мой, — всплеснула руками Лия Аркадьевна. — Вы проделали такой путь. Это же безумно дорого...
— Пустяки, — сказал Петя. — И вообще, мы с Кирой решили, что Новый год нужно встречать на родине.
Вечером все семейство собралось за праздничным столом. Не было только Анжелики.
— Мавр сделал свое дело, мавр может не приезжать, — весело констатировал Ваня.
А Лика тем временем мчалась по заснеженной улице и умоляла таксиста прибавить скорость. 
— Успеем, — заверял он. — Я ведь тоже опаздывать к столу не собираюсь.
Она ворвалась в дом с первым ударом курантов.
— Успела!
Зазвенели бокалы, Мальцевы хором закричали “ура!”, дом наполнился смехом и особенным праздничным шумом. Елизавета Андреевна и Лия Аркадьевна переглянулись, молча кивнули друг другу. “Слава Богу, — мысленно сказала Бали, радуясь за Лизу, за себя. — Какая все-таки хорошая у нас семья”. — “Пожалуй, это мой лучший Новый год”, — думала Елизавета Андреевна. Конечно, она понимала, что скоро все опять разъедутся по своим делам, но сегодня она как никогда почувствовала неразрывность их связи. Ведь нельзя потерять тех, кто, несмотря на тысячи километров, горы и океаны, остается с тобой на расстоянии любви...
Поделись с подружками :