Титикака

Поделись с подружками :
Кот счастлив, ты — в замешательстве. Буквально три часа назад “без вести пропавший” обещал всю субботу проваляться с тобой в постели, вечером повести тебя в итальянский ресторан, а потом остаться еще на одну ночь... Ты зовешь его тихонько по имени — тишина. Шлепаешь в ванную — вдруг он там принимает душ? Пусто. Отправляешься на кухню, по пути заглянув в туалет... Никого. Возвращаешься в спальню, ищешь записку. Нет никакой записки. Набираешь его номер и до упора слушаешь “Абонент не может принять ваш звонок”. Не может или не хочет? 
— Что за фигня?!!” — спрашиваешь ты кота таким тоном, будто именно он должен был подать тебе кофе в постель, а вместо этого ловит рыбок через аквариумное стекло.  

Кот на всякий случай прячется за диван и правильно делает, потому что ты вдруг срываешься и бежишь незнамо куда, на ходу швыряясь вещами и очень некрасиво выражаясь в адрес всех мужиков “этой долбанной планеты”...
Именно с такого дня все и началось. Его звали... впрочем, неважно как. Не заслужил. Пусть будет “Турист”. Есть такой тип мужчин. Ты встречаешь его с распростертыми объятиями, открываешь все свои достопримечательности, а он натопчет, намусорит, напишет неприличное слово и идет себе дальше. Так вот, мы познакомились две недели назад на съемках одного сериала, где я работала художником по гриму (не люблю, когда говорят “гримерша”, как и “костюмерша”, “аптекарша”, “кассирша”), а он играл роль трупа. Сначала он, правда, был жив-здоров и даже произносил какие-то три слова в адрес главного героя, но потом его сбивал грузовик, и мне предстояло сделать ему лицо. Вернее, то, что от него осталось. Слово за слово (“какие у вас нежные руки, так бы “умирал” каждый день...”) — мы и сблизились. Один раз сходили в кино, два раза в кафе, а потом он напросился ко мне на чай и вуа-ля. Фокус-покус! Прямо по Горькому: “А был ли мальчик?” Сперва я решила, что меня обокрали, но все ценные вещи оказались на месте. Да и потом, мы же не на улице познакомились... Знаю-знаю, скажете “сама виновата, мужчина ведет себя так, как ему позволяет женщина” или что-нибудь еще в этом духе, но поверьте — мое невезение просто фатальное. Да что там фатальное, мистическое! Каждый новый роман не длится больше двух недель и заканчивается одинаково —  мужики бегут, как крысы с тонущего корабля, независимо от того, был у нас секс или нет. Может, меня кто-то проклял? А может, это судьба такая... Но почему? Чем я отличаюсь от остальных барышень своего возраста, веса, роста и размера? 

Мне тридцать три, метр семьдесят пять в длину и шестьдесят два килограмма в ширину, размер, соответственно, сорок четвертый, или М. Зовут меня Тася в честь пра-пра-прабабки, которая прославила наш род тем, что, будучи крепостной, вышла замуж за своего барина — князя, дружившего с самим Потемкиным. Говорят, она была писаной красавицей. Я, если верить другу Леве, “тоже ничего”, “девушка с изюминкой”. Главное мое достоинство — волосы. Их много. Очень много. Они длинные, каштановые и вьются, вьются, вьются. Если бы я была шпионкой, то могла бы прятать в них шифровки и прочие не слишком габаритные предметы. Но, если честно, не такое уж это и достоинство. Волосы меня не слушаются. Плевать они на меня хотели, особенно утром, когда я опаздываю куда-нибудь. Вгрызаясь в них, расческа ломается и повисает бесполезным куском пластмассы, который попробуй еще добудь... 

Все остальное (глаза, нос, губы) — самое обыкновенное, среднестатистическое, правильной маловыразительной формы. Фигура... Нормальная фигура, как у многих. Глядя на меня, вряд ли можно догадаться, что в детстве я была пышкой и могла за один присест слопать банку малинового варе­нья. Я и теперь не против, но варенью предпочитаю что-нибудь поинтересней. Каждый вечер угрожаю холодильнику: “Завтра в тебе будут только овощи и фрукты”, потом доедаю пирог с ежевикой, шоколадный торт, ванильное мороженное и ложусь спать. А наутро сонная и злая тащусь в спортзал. Я обожаю сладкое и ненавижу спорт, как и он меня. После тренировки все мои подруги наперебой рассказывают о невероятной легкости, а я умираю. Болит каждый сантиметр моего несовершенного тела. Чтобы хоть как-то компенсировать физический ущерб, иду в магазин “Свежая выпечка”, коварно расположившийся в соседнем доме, и покупаю себе “что-нибудь для души”. В общем, чем усерднее я тренируюсь, тем больше ем и ничего с этим поделать не могу. Я не толстая, нет, но склонна быть таковой. Поэтому регулярно и, что удивительно, успешно худею. Удивительно потому, что питание мое состоит из сплошных перекусов — бутербродов, пиццы, гамбур­геров и прочих изобретений вредных фаст-фудов. К тому же все это на ходу, ведь я — свободный художник, сегодня на съемках клипа, завтра на концерте, послезавтра на чьей-нибудь свадьбе. Всем нужен грим, макияж, прическа или просто стильная стрижка с укладкой. У меня легкая рука. Во всяком случае, так говорят.

Мое большое семейство — мама, папа, бабушка, дед, сестра, ее муж и даже их пятилетний сын Ваня всерьез озабочены моим будущим. Просят не тянуть с замужеством. Как будто у меня под окнами женихи строятся в колонны и маршируют туда-сюда с утра до ночи. Все ждут, кого же из них выберет Тася Голицына... 
Так вот, в тот самый день, когда меня бросил очередной “Турист” и я, пугая кота, носилась по квартире, позвонила бабушка Римма. Машинально схватив трубку, я сказал “Да!” И все — у бабули нюх на неприятности, через полчаса она уже тарабанила в мою дверь. 
— Буду выдавать тебя замуж, раз у самой ума не хватает, — сказала она. 
Бабушке восемьдесят четыре, поэтому спорить с ней бесполезно — тут же делает настороженное лицо, как бы прислушиваясь к сердцу, у которого уже было два инфаркта и третий может стать последним. При этом она дымит, как паровоз, пьет кофе, самый крепкий из всех возможных, громко подпевает Синатре I love you baby и мечтает отбить у соседки мужа. Называет его мачо и говорит, что для своих семидесяти он хорошо сохранил задницу. У бабули два главных критерия отбора мужских достоинств: чувство юмора и зад. Первое должно быть острым, второе — упругим. Все. 
Будучи потомственным филологом, она преподавала русскую литературу в ЛГУ, даже написала пару книг об особенностях русской поэзии периода “оттепели”, но из-за скверного характера была уволена. Назвала какого-то важного профессора творческим импотентом. Потом назло всем пошла в уборщицы в Дом культуры профсоюзов, но и там долго не продержалась. Замучившись отмывать общественный сортир, повесила над унитазом большой плакат “Держи ж..у по центру!”. Профсоюзы не оценили юмора... 

Бабушка очень хотела, чтобы я пошла по ее стопам, но закончила не сортиром, а как минимум Пулитцеровской премией. Я выполнила ее желание наполовину — завела свой блог в Интернете. Пишу там под ником Титикака. Почему Титикака? Это отдельная история, и я обязательно вам ее расскажу. Но немного позже.
— Давай, выкладывай, что случилось, — приказала бабуля.
— Ничего. У меня все в порядке.
— Таська, не темни! По глазам вижу — опять хахаль сбежал...
— Ба, ну что за сленг у такой образованной дамы? Хахаль...
— Хахаль, выхухоль, какая разница? Суть дела от этого не меняется. Фотография есть?
— Кого?
— Его! 
— Да. Вот, в айфоне...
— В айфоне, — проворчала бабуля, заправски тыча пальцем в экран. — Матерь Божья! Кто ж его так?!
— Никто. Это грим. Он по роли попадает под машину. А вот здесь уже без грима...
— Ага... Ага... Ну и правильно, что ты его бросила! Отвратительная рожа.
— Вообще-то, это он меня...
— Не хнычь! Другие хахали есть?
— Есть немного. Но тоже бывшие...
— Валяй!   
Бабушка закурила, внимательно перелистала снимки и заявила, что все мои бойфренды — отстой. Что мы будем искать нового, свежего, не испор­ченного искусством мужика, и что один такой уже есть. Оказывается, в подъезде она столкнулась с моим новым соседом Виталиком. Мелкий бабник и любитель принять на грудь, но! Во-первых, он назвал ее “мадмуазель”, а во-вторых, рысцой взбегая на свой этаж, мелькнул перед ней упругим задом. 
— Пойдешь к нему с топором, — сказала бабушка. 

Тридцать четыре года назад таким способом она выдала замуж мою маму. Мама пришла к соседу и попросила его наточить топор. Сосед не отказался, но был немало заинтригован: что можно делать топором в хрущевской пятиэтажке? Мама должна была произнести примерно следующее: “Я строю баню на даче...” И потупить взор. Сосед должен был спросить: “Сама?” Она — кивнуть. Он — пожалеть ее и предложить свою бесценную помощь. Потом они бы поехали на дачу (в то время у нас действительно была дача с руинами недостроенной бани) и стали бы там по очереди махать топором. Совместный труд, как известно, сильно сближает. Но мама никогда не умела врать, поэтому выложила все как на духу. Мол, извините Юрий, но это моя сумасшедшая мамаша придумала. Соседу очень понравилась ее искренность, и он тут же сделал меня. Мама долго отрицала сей факт, однако бабушка все точно подсчитала, и та сдалась. В оправдание она заявила, что это была “обоюдная неконтролируемая страсть на почве любви с первого взгляда”. Ничего, что сосед Юра, впоследствии ставший моим папой, еще три месяца скрывался от мамы по знакомым, и если бы не бабушка — быть мне безотцовщиной. Не знаю, какие аргументы она использовала, но на следующий же день после встречи с ней отец пришел к маме свататься. В костюме, с цветами и выражением лица “Дорогая, я всю жизнь мечтал об этой минуте”.
— И ничего. Живут, как миленькие! Так что схема отлаженная. Тебе нужно лишь забеременеть, а остальное я возьму на себя. 

Забеременеть... Наивная. В наше время это вообще не аргумент. Но ничего не попишешь — бабуле очень хочется сделать меня счастливой...  
Конечно же, ни с каким топором я никуда не пошла. Мы всю ночь проболтали на кухне, попивая ее любимый коньяк. Бабушка вспоминала своих женихов. Их было много, некоторые канули в вечность, как безымянные герои. 
— Он был такой белобрысый, практически альбинос... Кажется, Толик... Или Валик? Хрен его знает...
И тут же: 
— Замуж нужно выходить по любви! 
— Ба, нет у меня никого.
— Вот и я об этом... 
И снова без всякого перехода:
— Скажи, Таська, ты меня хоть немного уважаешь? 
— О, бабуль, кажется, с коньяком нам пора завязывать, — засмеялась я. — Ну что за вопрос, честное слово? Я тебя не просто уважаю, я тебя обожаю!
— Тогда ты должна найти нормального мужика до того, как я...
— Ба!
— Да пойми ты, дуреха, я не смогу спокойно умереть, пока не буду знать, что ты в полном порядке.
— То есть ты хочешь сказать, что умрешь, как только я выйду замуж? Очень хорошо.
— Не передергивай! Ты прекрасно поняла, что я имею в виду. Можешь считать это моим последним желанием, — сказала она и ушла спать.

А я так и осталась сидеть в обнимку с недопитой бутылкой. Коньяк пробудил во мне жуткую сентиментальность. От одной мысли, что моя свадьба может стать причиной бабушкиной смерти, из глаз потекли слезы. Да я готова всю жизнь ходить в старых девах, только бы она жила! Почему обязательно нужно умирать? Зачем? Если бы Господь отмерял каждому век по степени жизнелюбия, то бабуля прожила бы лет пятьсот, а то и тысячу. Но это не так. Почему это не так? А главное — она ведь осознает, что скоро... Понимает, что уже недолго... И как с этим? О чем думает, засыпая? Говорят, Троцкий, в ожидании покушения каждое утро повторял жене: “Ну вот, нам дали еще один день”.  
Когда я гляжу на выцветших беспомощных стариков, мне кажется, что они уже знают что-то такое, что примиряет их с вечностью. Кто им это говорит? Может, Бог? Тихо шепчет во сне на ушко какие-то особенные слова... 
Но когда я смотрю на свою бабушку, то понимаю — если ей кто-то что-то и сказал, она все равно сделала вид, что не расслышала. Какая-то путаница случилась там, наверху, и этой женщине недодали ощущения возраста. Тем нелепее неизбежность. Тем страшнее представить себе... А может, бабушке суждено дожить до ста десяти, недавно в новостях показывали такую вполне бодрую старушку. Говорит, что видела Николая Второго... 
С этими мыслями я и заснула в тот вечер. Наутро же, посадив бабулю в такси, стала думать. Конечно, можно договориться с кем-нибудь из знакомых мужчин или нанять кого-нибудь в агентстве эскорта. Пару раз прийти в гости к бабушке, нежно поцеловаться у нее на глазах... 

Но, во-первых, она слишком умна для дешевых спектаклей, а во-вторых, как показывает практика, любой обман рано или поздно всплывает наружу. Обязательно найдется какой-нибудь общий знакомый, который с радостью сообщит ей, что “Таськин хахаль женат”. Или обручен. Или, вообще, гей (зная мое везение, вполне может быть). Любого реального человека окружает реальная жизнь, и она не всегда такая, как нам нужно...
И тут меня осенила спасительная, совершенно гениальная  идея, которой я немедленно поделилась со своим лучшим другом Левой. Лева — профессиональный фотограф. Мы знакомы тысячу лет, наши мамы рожали на соседних столах и в первый же день стали называть нас “женихом” и “невестой”. Мы жили в одном подъезде, ходили в один детский сад, потом сидели за одной партой. Понятно, что при такой близости ни о каких чувствах не могло быть и речи. Леву я считаю своим братом, он меня, соответственно, сестрой. Мы делимся друг с другом любовными тайнами, он — успехами, я — все больше поражениями. Лева любит натуральных блондинок, даже к своему трид­цатилетию сделал персональную выставку пор­третов “Джентльмены предпочитают...” с участием тридцати белокурых моделей. Он не бабник, но неизменно нравится девушкам. Те же частенько обращаются ко мне, как к эксперту по Леве, за мудрым советом. Но то ли советы оказываются не такими уж мудрыми, то ли девушки — дурами, только ни одной из них до сих пор так и не удалось затащить моего друга под венец. Если честно, мне это даже на руку — неженатый Лева доступен двадцать четыре часа в сутки, и никакая блондинка не смотрит на меня с упреком.      

— Что значит сложить мужика по частям? — не понял он. — Как фоторобот в милиции?
— Именно! — обрадовалась я сообразительности друга. — Только там получается конкретный реальный человек, а здесь нужен виртуальный. У одного возьмешь глаза, у другого — нос, у третьего — губы и так далее...  
— А потом?
— А потом мы снимемся с тобой, например, в кафе, где будем кормить друг друга мороженым, еще — в парке на скамейке, на турбазе у камина, с шампанским возле центральной елки, да мало ли где? Чем больше фотографий — тем убедительней история. А после ты подставишь вместо своего фейса — его, методом банального фотомонтажа. 
— Банального?! Ты хоть понимаешь, сколько это работы? — округлил и без того круглые глаза Лева.
— Но ты же мне друг, — напомнила я. — Или не друг?
— Это шантаж?
— Нет, просьба. Большая важная просьба, с которой я не могу обратиться ни к кому, кроме тебя.
Лева задумался и обреченно вздохнул, мол, что уж тут поделаешь, раз меня угораздило стать твоим другом... 
— Тогда слушай!

И я подробно описала портрет мужчины своей мечты. Он был высоким харизматичным брюнетом с лукавой улыбкой на загорелом лице. Носил короткий “ежик” и стильную тонкую бородку наподобие мефистофельской, но при этом не выглядел плейбоем или метросексуалом. У него был озорной мальчишеский взгляд и, чуть не забыла, умные серые глаза! 
— Мускулы? Можно. Только в меру. Главное — харизма. Можно добавить очки в тонкой оправе, это придаст образу интеллигентности. Одежда пусть будет дорогой, но демократичной — свободная рубашка, добротные джинсы, замшевая обувь, вязаный шарф... Про харизму я уже сказала, да? Ну что ты так на меня смотришь? Разве я многого хочу? 
Лева справился с задачей быстрей, чем можно было ожидать. Позвонил ровно через три дня после нашей фотосессии: “Забирай своего мужика. Всю квартиру мне загадил своей харизмой...” .  
Увидев распечатанные снимки, я, что называется, потеряла дар речи. Мой виртуальный жених выглядел реальнее меня самой. А главное — очень-очень мне нравился.
— Лева, ты гений! Откуда дровишки? Ну, в смысле, чей нос? Чьи глаза? Чьи губы?
— Какая разница, — отмахнулся друг. — Тебе подходит?
— Спрашиваешь...
— Тогда пользуйся! — сделал он великодушный жест. 

“Пользоваться” я начала через неделю, чтобы дать хоть какое-то время для развития “наших отношений”. Но параллельно намекнула о них по телефону самому доверчивому и разговорчивому человеку нашего семейства — маме. “Я не смогу заехать вечером, у меня личные планы” или “Нет, это не по работе, потом расскажу”. В результате в субботу вечером во время традиционного ужина в родительском доме “народ к разврату” был готов. 
— Ну, давай, колись, кто там у тебя появился? — первой не выдержала бабушка Римма и семь пар глаз уставились на меня с нескрываемым любопытством. 
Я молча достала из сумки и протянула ей пачку фотографий, которые тут же разошлись по рукам. 
— Ой, Тасенька, какой он милый! — воскликнула мама, и все как по команде забросали меня вопросами:
— Как зовут? 
— Чем занимается? 
— Где познакомились? 

К счастью, я успела хорошо подготовиться. Сначала хотела дать мужчине своей мечты экзотическое имя — Себастьян или Герман, но потом решила не выпендриваться и назвала его просто Сашей. Самое нейтральное из всех известных мне имен.
— А познакомились мы на съемках рекламы. Саша — биолог, консультировал заказчиков по поводу растений, которые появлялись в кадре.  
— Почему не привела его с собой? — строго спросил дед.
— Потому, что он вчера улетел с научной экспедицией в Африку... Но, как только вернется, я обещаю, что сразу же приведу его к вам знакомиться.
— А можешь попросить его привезти мне из Африки обезьянку? — поинтересовался Ваня.

Итак, мне поверили. Главное — его одобрила бабушка. Внимательно рассмотрев фотографии, констатировала: “Хорош, сукин сын”. Вообще, игра в “Сашу-биолога” оказалась очень увлекательной. Так здорово — как бы невзначай хвастаться мужиком. И делать это с оттенком ленивой обыденности. Например, искать в “контактах” телефона номер, “случайно” натыкаться на фотографию, улыбаться самой себе и на вопрос “Что там у тебя?” показывать снимки. Потом вообще упростить задачу — сделать один из них заставкой, настроить телефон на активный режим (чтобы не гас экран) и все время класть его рядом в удобном для обзора месте. Короче говоря, через неделю все мои многочисленные друзья и знакомые дружно обсуждали мой новый роман, который с каждым днем приобретал массу занятных подробностей. 
Например, “Знаете, Саша прекрасно готовит лазанью. До отъезда в Африку кормил меня ею каждое утро. Думаете, почему я опять поправилась?” Или: “У Саши есть коллекция старинных монет, одну из них он подарил мне на удачу. Видите, какая древняя? Отлита еще во времена фараонов...” (выпросила у Левы на время, три часа клялась мамой не потерять). Или: “Саша обещал привезти из экспедиции маску племени экои. Будет защищать меня от злых духов”. Или: “Саша купил точно такую же машину, только синюю. Сказал, что отдаст ее мне, когда я сдам на права...”, “Этот анекдот мне рассказал Саша”, “Саша прекрасно плавает”, “С Сашей невозможно поссориться”, “Как сказал бы Саша...” 
Очень скоро я поймала себя на мысли, что реально жду его из Африки. Жаль, что экспедиция так сильно задерживается... 
Чтобы поддерживать легенду на достойном уровне, пришлось снова напрячь Леву. Вскоре в моем айфоне красовалась новая коллекция фотографий, на которых слегка похудевший любимый (какой уж нашелся) пребывал в окружении дикой африканской природы. 

— И когда ты намерена вернуть Сашу на родину? — спросил Лева.
— Никогда. Придется его убить, — вздохнула я. — Затоптать бизоном или утопить в Сенегале. 
— Лучше зарази его какой-нибудь экзотической страшной, неизлечимой болезнью. Так будет трогательнее...  
Но судьба распорядилась иначе и сделала это самым неожиданным образом. Во время новогоднего корпоратива одной серьезной  компании, где я “рисовала лица” приглашенным звездам, в гримерку заглянула ведущая Люся. Мы ее называем “Люся-мегафон” за чересчур громкий голос и талант в считанные секунды разносить по ушам любую новость.  
— Таська, там твой пришел! — закричала она с порога.
— Кто — мой? — растерялась я.
— Ну, Саша, кто же еще?! Ты почему не сказала, что он вернулся из экспедиции? Только знаешь, он пришел не один, а с какой-то рыжей барышней. Между прочим, очень даже хорошенькой... 
Итак, мне поверили. Вообще, игра в “Сашу биолога” оказалась очень увлекательной. Через неделю многочисленные друзья и знакомые обсуждали мой новый роман, который с каждым днем приобретал массу занятных подробностей.
Например, “Знаете, Саша прекрасно готовит лазанью. До отъезда в Африку кормил меня ею каждое утро. Думаете, почему я опять поправилась?” Или: “У Саши есть коллекция старинных монет, одну из них он подарил мне на удачу. Видите, какая древняя? Отлита еще во времена фараонов...” (выпросила у Левы на время, три часа клялась мамой не потерять...) Или: “Саша обещал привезти из экспедиции маску племени экои. Будет защищать меня от злых духов”. Или: “Саша купил точно такую же машину, только синюю. Сказал, что отдаст ее мне, когда я сдам на права...”, “Этот анекдот мне рассказал Саша”, “Саша прекрасно плавает”, “С Сашей невозможно поссориться”, “Как сказал бы Саша...”
Очень скоро я поймала себя на мысли, что реально жду его из Африки. Жаль, что экспедиция так сильно задерживается...
— И когда ты намерена вернуть Сашу на родину? — спросил Лева.
— Никогда. Придется его убить, — вздохнула я. — Затоптать бизоном или утопить в Сенегале.
— Лучше зарази его какой-нибудь неизлечимой экзотической болезнью. Так будет трогательнее...  
Но судьба распорядилась иначе и сделала это самым неожиданным образом. Во время новогоднего корпоратива одной серьезной компании, где я “рисовала лица” приглашенным звездам, в гримерку заглянула ведущая Люся. Мы ее называем “Люся-мегафон” за чересчур громкий голос и талант в считанные секунды разносить по ушам любую новость.  
— Таська, там твой пришел! — закричала она с порога.
— Кто — мой? — растерялась я.
— Ну Саша, кто же еще?! Ты почему не сказала, что он вернулся из экспедиции? Только знаешь, он пришел не один, а с какой-то рыжей барышней. Между прочем, очень даже хорошенькой...
Первая мысль — меня разыгрывают. Лева зачем-то разболтал все Люсе, и она решила поиздеваться надо мной... Чушь. Люся и Лева — “две вещи несовместные”, как японская поэзия и русские народные частушки. Мысль вторая — в зал вошел кто-то отдаленно похожий на Сашу. Ну, тут все просто — “Люся, купи очки”. Мысль третья, парадоксальная: виртуальный любимый материализовался из воздуха. Всевышний решил отблагодарить меня за терпение и сделал парня моей мечты осязаемым — из крови и плоти. Тогда зачем приложил к нему какую-то рыжую?
— Чего ты стоишь?! — взревела Люся. — Иди, встречай своего Сашу. Обалдела от радости, да?  
Я вышла в зал. До начала праздника оставались считанные минуты.
— Таська, это же твой? — раздался за моей спиной голос. Обернувшись, я увидела еще одну из своих подруг — вокалистку Верочку, с любопытством уставившуюся в дальний угол. Проследила траекторию ее взгляда и остолбенела. Там, за столом сидел он. То есть не просто похожий на Сашу мужчина, а именно Саша — мой виртуальный, собранный по кусочкам любимый! Те же глаза, тот же нос, губы, усы с бородкой, та же улыбка и живой взгляд... В одной руке он держал сигару, другой обнимал худую рыжую девицу модельного вида. Девица что-то говорила ему на ухо, и это что-то вызывало в нем гамму самых разных эмоций. Он то смеялся, то хмурился, то игриво прижимал ее к себе. А потом они стали целоваться. Как школьники в вечернем дворе с разбитыми фонарями. Казалось, еще немного и займутся любовью.
— Ничего себе! — присвистнула Верочка. — И ты вот так просто будешь на это смотреть?!
Я сделала глубокий вдох. Очень хотелось смыться. Например, расплакаться, как дура, и выскочить в чем есть на улицу. Простудиться, заболеть, обмотать шею теплым шарфом и на соболезнования подруг по телефону отвечать отрешенно хриплым контральто: “Да, я порядке. Да, уже отошла...”
Но все это было бы не в моем характере. Глупо и неубедительно. Игра требовала яркой развязки и мощной точки в самом конце. Конечно, роль жертвы не входила в мои планы, но уж если и становиться ею, то с гордо поднятой головой.
Я стремительно двинулась к Саше, взяла со стола бокал красного вина и демонстративно выплеснула его в лицо “неверного возлюбленного”.
— Не звони мне больше! А еще лучше — не попадайся на глаза! — сказала я громко и пафосно. Можно было бы и попроще, но уж как получилось...
Красное вино — коварная штука. Оно мгновенно образовало на его голубой рубашке отвратительно бурые, похожие на кровь пятна.
— Ты сумасшедшая?! — оторопел Саша.
— Кто это? — спросила девица.
— Не знаю. Впервые ее вижу...
— Впервые? — возмутилась я. — Впервые?!
— Послушайте, — перешел он на “вы”. — Если между нами что-то и было...
— Что-то?! Да как ты можешь после всего... Как у тебя вообще язык поворачивается?! А я еще собиралась от него ребенка родить!
“Остапа несло”. С ребенком, конечно, получился перебор, но присутствующие в зале должны были поверить каждому слову.
— Ну ты и козел! — сказала рыжая, после чего встала и вышла.
— Еще какой! — крикнула я ей вслед и пошла в другую сторону. В гримерку. Работу никто не отменял, хотя в свете последних событий заказчик мог просто выставить меня за дверь, и был бы прав. Однако все обошлось. С трудом уняв дрожь в руках, я довела дело до конца — “звезды” остались довольны.
В паузах ко мне подходили друзья. “Плюнь и разотри”, “Он того не стоит”, “А здорово ты его сделала”, — говорили они. По логике я должна была праздновать победу. Мне в очередной раз поверили. Finita la comedia. Но на душе было гадко. Хотелось напиться до беспамятства, а потом проснуться во вчерашнем дне и отказать заказчикам. Мол, извините, форс-мажор. Так, глядишь, ничего бы и не случилось...
Закончив работу, я поехала к Леве — единственному человеку, который мог объяснить природу этой загадочной материализации.
— Вот так контрданс... — сказал он. — Прямо- таки пердимонокль... Просто, я был уверен... Абсолютно уверен...
— В чем ты был уверен? — напряглась я. — Договаривай.
Ну, конечно, это же Лева! И как я вообще могла довериться такому проходимцу? Изобретая парня моей мечты, он не стал собирать его, как мы договаривались, по частям, а взял готовое, давно пылившееся в архивах лицо.
— Понимаешь, он уже семь лет живет в Штатах. Говорили, что он принял гражданство и домой его теперь пряником не заманишь. Вот я и подумал — почему бы нет? И с твоими описаниями совпадает, и вообще... А ты знаешь, сколько у меня работы тогда накопилось? — пошел в наступление Лева. — Пять заказов, плюс сайт, на котором я — главный художник. Времени просто в обрез. Да я был на триста процентов уверен, что вы никогда в жизни не пересечетесь! Где ты и где Америка?
— Ладно, — смягчилась я. — А кто он вообще такой?
— Один мой знакомый. Тоже фотограф. Зовут Саша.
— То есть...
— Да, это было смешно. Когда ты дала ему его же собственное имя, я чуть себя не выдал.
— Смешно? Тебе смешно?! — снова завелась я, но уже без особого энтузиазма. — Ты хоть понимаешь, что мне пришлось подставить невинного человека? Он из-за меня со своей девушкой поссорился.
— Ой, я тебя умоляю. Другую найдет. Саня — еще тот ходок. У него этих девушек три товарных вагона. Забудь. Лучше посмотри, какие я кадры снял...
На экране компьютера замелькали фотографии очередной блондинки.
— То есть ты вообще не чувствуешь себя виноватым? — уточнила я.
— Ну все же обошлось? — вопросом на вопрос ответил он. — А ты хочешь, чтобы я как-то искупил свою вину?
— Именно. Узнай, надолго ли этот Саша приехал, что собирается делать, что думает на мой счет...
— Легко!
***   
Вернувшись в свою маленькую квартирку, я встала под прохладный душ и простояла так больше получаса. Вместе с водой постепенно уходила суета, мысли приобрели стройность, пульс выровнялся и со щек наконец сошел неловкий румянец. Осталось заварить любимый травяной чай по бабулиному рецепту и сесть к компьютеру. Я уже говорила, что веду свой блог? Да, помню, говорила. И даже обещала рассказать, почему его читатели (а их, к моему удивлению, оказалось немало) знают меня под именем Титикака.     
Все началось страшно сказать, сколько лет назад. Нам было по тринадцать, когда этот мир покинул Левин дедушка — Яков Самуилович Тартаковский. За свою не очень долгую жизнь — всего пятьдесят семь лет, ему удалось собрать невероятную по советским масштабам библиотеку, которой он заполнил все принадлежавшие Тартаковским квадратные метры полезной площади. В каждой комнате под потолок уходили стеллажи с заботливо приставленными к ним деревянными лесенками. Книгами были забиты кладовки, антресоли, балкон и даже туалет, а также гараж, дача с гостевым домиком и оба чердака. На одном из них мы и нашли старое дореволюционное издание в рельефном кожаном переплете. Называлось оно “Таинственные сокровища инков”. Автором значился какой-то француз, фамилии которого не суждено было сохраниться в моей девичьей памяти. Не дожило до наших дней и само издание, а жаль — с ним связано одно из лучших воспоминаний детства.
Так вот, труд неизвестного француза, переведенный на русский язык и снабженный ятями, о которые мы с Левой спотыкались на каждом шагу, повествовал о загадках Титикаки. Для тех, кто не в курсе, Титикака — озеро, одно из самых высоких (четыре тысячи метров над уровнем моря), самых больших (сто девяносто километров в длину, восемьдесят — в ширину) и самых загадочных озер в мире, расположенное на границе Перу и Боливии. Как сейчас помню, повествование начиналось словами: “В окружении изумрудных долинъ и белоснежных горных вершинъ распласталось это чудо природы...” А дальше экзальтированный француз, не жалея красок, рассказывал о несметных сокровищах, похороненых на дне этого удивительного озера.
Дело было так. 16 ноября 1532 года печально известный испанский конкистадор Франсиско Писарро сотоварищи захватил в плен Атауальпу — последнего императора инков. Захватил с единственной целью — получить за него хороший выкуп, ибо давно знал о несметных сокровищах “детей Солнца”. К этому дню, если верить истории, в столице инков скопилось около ста тысяч тонн золота и двадцать пять миллионов тонн серебра. Так вот, Писарро заставил Атауальпу написать своим подданным письмо, мол, дорогие соплеменники, отдайте испанцам наши богатства, иначе мне — вашему вождю и учителю — крышка. В то время письменность у инков была “узелковая” — на нитях разной длины в разных местах они вязали разное количество узлов, так что читать их опусы могли только посвященные. В общем, гонцы Писарро, прихватив императорское послание, тут же отправились в город, но как только переступили его границы, потеряли дар речи. Крыши домов, окна, стены, многочисленные памятники там сверкали чистейшим золотом. А алтарь в храме Луны, так тот вообще был изготовлен из десяти тонн редкого вида платины. Обезумевшие от такого зрелища конкистадоры ринулись срывать сокровища. Они крушили все и вся — награбили столько, сколько смогли унести. А уже на следующий день город был опустошен окончательно, и сделали это сами инки. Собрав сокровища, они утопили их в священном озере Титикака. Потому что так приказал в своем последнем письме главный сын Солнца — их мудрый и великий вождь Атауальпу.
Понятно, что вся эта романтическая история была не более чем легендой и явно приукрашала суровую действительность, в которой инки все же заплатили выкуп, утопив в Титикаке (или спрятав в горах) лишь часть великих богатств, а своего императора живым так и не увидели. Но какое нам было дело до правды жизни? Мы принялись строить планы и собирать деньги для поездки в Перу. Один за другим прокладывали маршруты, перечитав все когда-либо написанное о сокровищах инков. Мы не верили кладоискателям, сотни раз опускавшимся в пучины знаменитого озера. Даже отчет Кусто, обследовавшего дно Титикаки на своей прославленной подводной лодке, не вызвал у нас никакого доверия. Те крохи, что находили ученые то там, то сям, только разжигали наше нетерпение. Мы-то знали, где именно надо искать. И так явно рисовали себе неведомые земли, что они снились нам по очереди. И распростертая до самого горизонта водная гладь, и кружащие над ней чайки, и гордые фламинго на берегу. Нам был очень нужен, просто жизненно необходим этот клад — Лева бредил супернавороченным зеркальным фотоаппаратом, а я мечтала купить бабушке Римме дом со своим садом, в который бы мы перебрались вдвоем (в те годы наша семья в количестве шестерых Голицыных ютились в малогабаритной двухкомнатной квартирке).
А потом мы выросли. Лева купил фотоаппарат и без сокровищ Титикаки, а мои родители построили на дачном участке домик, который бабуля стала любовно называть своей будочкой. Но воспоминания о таинственном озере не покидали меня и в какой-то момент реализовались в имени для блога. Если хорошенько вдуматься — у нас с Титикакой много общего. Я, как и она, храню в себе настоящие сокровища, просто их надо постараться найти...
А еще я прочла в одной ненаучной, но очень увлекательной статье старое поверье о том, что Титикака наделена мистической силой — исполнять самые заветные желания. По одному на каждого человека. Все, что нужно, — это искупаться в озере в полнолуние ночью. Нырнуть и под водой мысленно произнести свое желание семь раз. Говорят, работает. И это, я вам скажу, будет гораздо ценнее любых сокровищ. Во всяком случае, для меня.  

Запись в блоге Титикаки
Одиночество... Вечно включенный телевизор — иллюзия чужого присутствия, потому что тишина невыносима. Одиночество — звонки кому попало. Просто поговорить. А все как назло заняты. В трубке — фон обычной человеческой суеты — музыка, смех, громко спорящие голоса, детский крик: “Мама, мама, ну ты скоро?!” и тебе: “Извини, позже созвонимся, ладно?” Но позже не звонят. Одиночество — это когда ты хватаешься за любую работу или просто придумываешь повод выйти на улицу, убеждая себя в том, что это очень нужно. “Как же мне без нового цветочного горшка?!” Одиночество — это когда сны ярче и интереснее реальности. Когда настоящее утрачивает цвет, вкус и запах, и ты начинаешь жить исключительно мечтами вперемешку с воспоминаниями о времени, в котором тебе было хорошо. Одиночество — стопка газет с разгаданными кроссвордами на столе, а в телефоне — серия фотографий собственного отражения в зеркале. На них ты изображаешь загадочную улыбку, как если бы снимал Он... Одиночество — острое желание, чтобы в тебе кто-то нуждался. Поэтому ты заводишь кота и раскармливаешь его до размеров маленькой лошадки... Одиночество — это когда у тебя температура под сорок, а в аптеку сходить некому. Когда ты ешь огурцы прямо из банки, стоя у открытого холодильника. И не потому, что лень, а потому, что накрывать на стол самой себе глупо — удовольствия от еды все равно не получишь, только посуду запачкаешь...
Я очень люблю кормить. Суетиться у плиты, мурлыча под нос какой-нибудь навязчивый мотивчик. Спрашивать: “Вкусно? А кто будет добавку?” — и щедро раскладывать по тарелкам дымящиеся котлетки. Во мне накопилось триста тонн нежности, семьсот километров заботы и миллион мгновений любви. Я запрограммирована на большую шумную семью — чтобы детей не меньше трех и муж — надежный, снисходительно-добродушный, с крупными сильными ладонями... Одиночество — это когда в каждом мало-мальски интересном мужчине ты пытаешься разглядеть Его, подгоняя реальность под мечту...
Как-то я зашла в пиццерию перекусить. Обыкновенный фастфуд, в котором сначала выстаиваешь очередь, а потом официант на твой номер приносит заказанное. Надо сказать, что в то утро я встала на весы и обнаружила минус два с половиной килограмма. Тут же достала “эталонные” джинсы, и, о чудо, они сели как надо! И макияж лег правильно, и даже волосы. Настроение мгновенно повысилось. Весь день мне говорили комплименты разные люди, так что к вечеру я чувствовала себя если не Жизель Бюндхен, то где-то около того...
В общем, заказываю себе в качестве поощрительного приза фирменные блинчики и чашку капучино, сажусь за столик и в ожидании заказа проверяю почту в ноутбуке. Вдруг слышу: “Девушка, ваш кофе и блинчики” — такой приятный низкий мужской голос с легкой хрипотцой. Поднимаю глаза и вижу официанта лет тридцати. Рослый, загорелый, со спортивной фигурой, умным лицом. “Хорошо выглядите”, — говорит он и улыбается. Не формально, а так, как если бы пытался меня соблазнить. И смотрит почти влюбленным взглядом. Согласитесь — получить комплимент от незнакомого мужчины приятно вдвойне.

“Ну и что, что официант, — думаю, — под моим чутким присмотром быстро вырастет в шеф-повара. А там, глядишь, откроем свое кафе...” — “Вам комфортно? — интересуется он. — Хотите, перенесу ваши вещи вон за тот столик, там более удобные кресла”. — “Хочу!” — начинаю кокетничать я, хотя нынешнее кресло меня вполне устраивает. Мы переходим, болтая по дороге легко и непринужденно, словно знаем друг друга много лет.
“У нас очень вкусная выпечка, с вашей фигурой можете себе позволить”. — “Спасибо, но мне хватит блинчиков”. — “Ладно. Если что-нибудь понадобится — зовите, я — как Черный плащ: “только свистни, он появится”. — “Я не умею свистеть”. — “Это просто. Я вас потом научу...”
Официант уходит, но я затылком чувствую его пристальный взгляд. Поворачиваю голову — так и есть — пожирает меня глазами. А через секунду уже стоит рядом: “Вы меня звали?” — “Нет, всего лишь посмотрела”, — смеюсь я. “Жаль”, — вздыхает он.
“Может быть, действительно, заказать что-нибудь еще?” — думаю, чувствуя прилив сексуальной энергии. Это когда спина выпрямляется, на щеках появляется румянец, в глазах — поволока, а голос становится грудным и немного звенящим.
“Нет, больше ничего не буду. Обжорство — не лучший штрих к портрету прекрасной незнакомки”, — решаю я и начинаю собираться. Интересно, как он попросит мой телефон? Предложит записать его на салфетке или отпросится на пару минут у девчонок и побежит следом? А там, у выхода, с легким заиканием от волнения, как мальчишка, станет говорить что-нибудь трогательно бессвязное...
“Вам все понравилось?” — спрашивает официант, склонившись надо мной так низко, что мурашки мгновенно пробегают по моей сексуально выпрямленной спине. “Да, спасибо”, — отвечаю своим грудным звенящим голосом. “Значит, я заслужил чаевые?” — еще ниже склоняется он.
Конечно, я оставила ему на чай, хотя и пришлось преодолеть волну брезгливого разочарования.
Позже, анализируя эту историю, я корила себя за доверчивую глупость и неразборчивость. Но, с другой стороны, в фастфудах подобного типа не принято давать деньги официантам, поэтому мне и в голову не пришел подобный поворот...
Ну скажите, пожалуйста, куда подевались мужчины, способные ухаживать за женщиной бесплатно? Куда исчезло мужское достоинство? Где вы, великодушные герои, отчаянные романтики и застенчивые рыцари? В какой туманности созвездия Андромеды рассеялось ваше бескорыстное благородство? А главное — откуда столько козлов?

***   
В праздники время сжимается, как гармошка. Дни летят, ты ничего не успеваешь и постоянно боишься что-нибудь упустить. Зато улучшается твое финансовое состояние, день расписан поминутно, так что некогда впадать в депрессию, и вечером засыпаешь, едва коснувшись подушки...
День святого Валентина для парикмахера-визажиста — жаркая страда. Всем девушкам хочется выглядеть королевишнами, и ты, аки добрая фея, говоришь: “Ок! Все сделаем так, что принц от восторга упадет в обморок вместе с конем”...
Это напоминало марафон: четыре вечеринки, два корпоратива, три концерта и последнее мероприятие — тематическая тусовка в стиле пятидесятых. На ней, начесывая коки и укладывая “ракушки”, я уже буквально валилась с ног, как вдруг дверь в гримерку распахнулась, и на пороге появился Саша.
— Наконец-то я вас нашел, — сказал он голосом, который не предвещал ничего хорошего.
Что ж, рано или поздно приходится платить по счетам...
— Мы можем поговорить наедине? — спросил он, окинув взглядом пышногрудую брюнетку в моем кресле.
— Можем. Но не долго, у меня работа...
Мы вышли в коридор, но там оказалось людно, и ко мне тут же начали приставать с просьбами заколоть, подкрасить, припудрить носик... Пришлось ретироваться во внутренний двор.
— Надо же, как холодно, — поежилась я, кутаясь в теплый шарф.
— Послушайте, — начал он, внимательно взглянув мне в глаза. — Я вас совсем не помню. У нас действительно что-то было? Ну что вы на меня так смотрите? Да, я любил выпить — иногда из памяти выпадала целая неделя... Теперь вот только курю.
Саша достал сигарету, лязгнул зажигалкой, и желтое пламя на секунду осветило его холеное лицо.
— У нас с Элей скоро свадьба, — сказал он, выпуская плотную струю дыма. — Правда, после того дня она ничего не хочет слушать... Так вы мне не ответили — между нами на самом деле что-то было?
“Вот оно — пагубное влияние алкоголизма... Сказать ему правду?”       

В праздники время сжимается, как гармошка. Дни летят, ты ничего не успеваешь и постоянно боишься что-нибудь упустить. Зато улучшается твое финансовое состояние, день расписан поминутно, так что некогда впадать в депрессию. И вечером засыпаешь, едва коснувшись подушки... Праздники для парикмахера-визажиста — жаркая страда. Всем девушкам хочется выглядеть королевишнами, и ты, аки добрая фея, говоришь: “Ок! Все сделаем так, что принц от восторга упадет в обморок вместе с конем”... 
Это напоминало марафон: четыре вечеринки, два корпоратива, три концерта и последнее мероприятие — тематическая тусовка в стиле пятидесятых. На ней, начесывая коки и укладывая “ракушки”, я уже буквально валилась с ног, как вдруг дверь в гримерку распахнулась и на пороге появился Саша.
— Наконец-то я вас нашел, — сказал он голосом, который не предвещал ничего хорошего.
Что ж, рано или поздно приходится платить по счетам.
— Мы можем поговорить наедине? — окинул он взглядом пышногрудую брюнетку в моем кресле.
— Можем. Но не долго, у меня работа.
Мы вышли в коридор, однако там оказалось людно, и ко мне тут же начали приставать с просьбами припудрить, заколоть, подкрасить... Пришлось ретироваться во внутренний двор. 
— Надо же, как холодно, — поежилась я, кутаясь в теплый шарф.
— Послушайте, — начал Саша, внимательно взглянув мне в глаза. — Я вас совсем не помню. У нас действительно что-то было? Ну что вы на меня так смотрите? Да, я любил выпить — иногда из памяти выпадала целая неделя... Теперь вот только курю.
Он достал сигарету, лязгнул зажигалкой, и желтое пламя на секунду осветило его холеное лицо.  
— У нас с Элей скоро свадьба, — выпустив плотную струю дыма, сообщил он. — Правда, после того дня она ничего не хочет слушать... Так вы мне не ответили — между нами на самом деле что-то было?
Вот оно — пагубное влияние алкоголизма... Сказать ему правду? Мол, я вас, дорогой товарищ Саша, выдумала и ваша материализация никак не входила в мои планы. Она, если хотите, для меня — полнейшая неожиданность. Да уж, звучит, мягко говоря, странно.
— Странно, — как бы поймав за хвост мою мысль, произнес он и затих.
— Что именно? 
Мое воображение в считанные секунды смастерило следующий диалог. Он: “Странно”. Я: “Что именно?” Он (задумчиво): “Мне кажется, я знаю вас очень-очень давно”. Я (кокетливо): “Это хорошо?” Он (заметно волнуясь): “Так необычно... А что вы делаете сегодня вечером?” Секундная пауза и — парадный марш Георга Фридриха Генделя из оперы “Сципион”. 
— Странно, — повторил Саша. — Ты совершенно не в моем вкусе. Обычно я западаю на красивых девчонок с ногами от коренных зубов. У меня еще никогда не было такой... 
— Какой?
— Ну... в теле... 
— В теле?! Ты хочешь сказать, что я толстая? 

Запись в блоге Титикаки
Я толстая? Я?! Да ни капельки! Просто у меня не та внешность, к которой привыкли холеные, избалованные моделями Саши. Я нормальная! Имею абсолютно пропорциональные части тела, а пара-тройка лишних килограммов придает моему образу мягкость и домашнюю уютность. И нас, нормальных, миллионы! Миллионы тех, кому самой природой прописано быть нежными, мягкими и уютными. Тогда на кого рассчитаны все эти модные стандарты? А на тех несчастных анорексичных дурочек, которые, наступив на горло собственной конституции, с утра до вечера мрачно жуют морковку, заедая ее капустным листом, или еще хуже — пьют всякую химическую дрянь, сулящую вожделенные 90–60–90. А потом становятся любимыми клиентами гастроэнтерологов — и это в лучшем случае. В худшем — пациентами психиатрической клиники. 

А знаете, что бесит больше всего? Это когда ты приходишь в магазин, еще не успеваешь рта раскрыть, а тебе говорят: “Извините, у нас на вас ничего нет”. И ты стоишь, такая плюшка с повидлом, хочешь сказать что-нибудь решительно-умное, но почему-то молчишь и хлопаешь ресницами. “Все заканчивается сорок восьмым размером, — объясняет продавщица, подключая язык жестов, в котором сорок восьмой изображается в виде шара с ножками. — А у вас, наверное, пятьдесят второй? Или пятьдесят четвертый?” — “Пятидесятый”, — с выражением гордого идиотизма на перекошенном лице говоришь ты, а сама прямо растешь, распухаешь, как на дрожжах. Вот-вот лопнешь. Повидло из тебя аж вываливается, вещи трещат по швам, в общем, чувствуешь себя необъятной и с каждой секундой все необъятнее и необъятнее. А еще зеркало сбоку, в котором у тебя два подбородка, практически нет шеи и талии, поэтому щеки плавно переходят в плечи, а те — в бедра. В общем, тумба тумбой...  

Меня всегда занимал вопрос: почему дома, в родном зеркале ты выглядишь на законные семьдесят килограммов, а в магазине — на все сто пятьдесят? А продавщица обязательно худая и маленькая. Смотрит снизу вверх, но взгляд такой, будто наоборот. Потом, пожав плечами, отходит в сторону, а ты начинаешь перебирать вещи на вешалках. Они тебе уже даром не нужны и неинтересны совсем, ты их буквально ненавидишь, но все равно перебираешь. Делаешь это из принципа. Потому что уйти — значит, как бы сдаться, смириться. Сказать — да, я толстая, и вы меня правильно не пускаете.  
А продавщица, зараза, смотрит, не отрываясь. И выражение глаз насмешливое такое... Мол, ну-ну, коровушка, если что-то на себя найдешь, я тебе скидку сделаю. И ты, конечно же, ничего не находишь. Надо уходить. Не всю же жизнь в этом чертовом бутике торчать? А хочется отбыть эффектно, сказать ей что-нибудь на прощание язвительно-строумное. Но как назло ничего не придумывается. И только на улице одна за другой в голову приходят всякие меткие фразы. И ты, сама того не замечая, начинаешь вести с продавщицей мысленный диалог, в котором теперь она хлопает ресницами и молчит как дура, а у тебя просто бенефис какой-то, сыплешь перлами налево и направо, вся такая Ваня Ургант... А уже на следующий день думаешь: “Господи, столько времени и нервов потратила на всю эту ерунду! Лучше бы в спортзал пошла”. И идешь. Покупаешь абонемент на полгода и все эти полгода как проклятая...

Наконец, в одно замечательное утро весы показывают пятьдесят семь кг. Теперь у тебя сорок четвертый. Ты красотка. Можешь купить себе все, что пожелаешь, размер М — самый ходовой. Но зачем-то (тоже мне, Джулия Робертс) тащишься в тот самый магазин. А продавщица уже другая. Но даже если бы была и она — что бы ты ей сказала? “Здравствуйте, я — та самая прошлогодняя корова пятидесятого размера, помните меня?” 

Идиотизм ситуации заключается в том, что ничего не меняется. В душе ты по-прежнему остаешься мягкой и уютной, горячо любящей шоколадное печенье из кондитерской за углом. Оно, как ничто другое, способно сделать тебя по-настоящему счастливой и свободной. Избавившись от тринадцати килограммов, ты не становишься раскованнее или смелее. И сексуальнее тоже не становишься, как раз совсем наоборот. Потому что голод — не тетка. И даже не троюродная сестра. К тому же давно известно — вынужденная худоба снижает либидо. Нет, вначале ты как сумасшедшая носишься по магазинам и тоннами скупаешь разноцветные тряпки, в которые (знаешь ведь наверняка!) не влезешь всего через каких-то полгода. А потом, насытившись шопоголизмом и собственным полупрозрачным отражением в зеркале, начинаешь чувствовать себя обделенной, вечно голодной и глубоко несчастной. Потому что счастье не измеряется килограммами или сантиметрами. Счастье — это прежде всего гармония и мир в душе. 

Ух, высказалась, и даже легче стало. Правда, ненадолго. Парадокс в том, что все эти истины бессильны и не способны изменить суровую реальность. А значит, мы снова и снова будем истязать себя жестокими диетами, ведь общество не готово принимать нашу пару-тройку лишних килограммов. Оно, это общество, выбирает худых и жилистых, с нервным блеском в голодных глазах... 

***   

Не знаю, что возмутило меня больше — этот фамильярный переход на “ты” или несоответствие его высоким стандартам. В общем, зря он сказал, что я толстая... Меня если обидеть, то я превращаюсь в кактус. Колючий и ядовитый. Потом обидчику еще долго приходится выдергивать из разных мест иголки и зализывать раны. А нечего хамить. Сам нарвался, никто его за язык не тянул. Тоже мне, принц на белом коне нашелся... И когда же эти мужики, наконец, поймут, что даже самым толстым, самым некрасивым и самым неухоженным женщинам в мире категорически нельзя говорить, что они толстые, некрасивые и неухоженные. Это табу. Табу и точка. Особенно преступно противопоставлять им других женщин — худых, красивых, с ногами от коренных зубов (какое пошлое выражение!) По-моему, если ноги растут от коренных зубов, то вместо головы должна быть задница. Хотя, в некоторых случаях так оно и есть... Короче говоря, мой великолепный Саша ушел ни с чем. Точнее — подавленный и еще больше озадаченный. Для этого пришлось показать ему одну из наших совместных фотографий, которую я как “преданная возлюбленная” носила в своем кошельке. 
— Узнаешь?
— Да, но... Когда это было? Где? Я не понимаю... 
— Надо меньше пить! — отрезала я. — Скажи спасибо, что не сделал мне ребенка. А то бы еще и алименты платил. Все. Прения окончены, мне пора работать.
Отпустив принца вместе с конем на волю, я стала вынашивать план мести. Первое — опубликовать наши снимки на своей странице в Фейсбуке. Поделиться ими с друзьями, “твитнуть” в Твиттере. Потом еще можно на “Одноклассниках”, для тех, кто постарше. Чтобы наверняка. Дать им в комментариях какую-нибудь милую чушь, вроде “мы созданы друг для друга, как парус и ветер, трава и роса, пчела и нектар...” А пусть думает, прежде чем говорить. 
Как-то я прочла забавную теорию одного скандинавского профессора. Он утверждал, что в каждом человеке живет рыба, и если точно определить — какая именно, то можно проводить психокоррекцию личности, так что личность эта впоследствии способна добиться невероятных успехов. Открыть в себе рыбу, по версии профессора, не составляет особого труда — клиент должен сам ответить на вопрос: кем из холоднокровных водоплавающих предпочтет стать, если другого выбора у него не будет. Отвечать нужно по наитию — первое, что придет в голову. Это и окажется наиболее точным отражением характера. Помню, тогда я также, особо не задумываясь, выбрала ерша. Мне показалось, что эта маленькая, верткая и колючая рыбешка — большая умница, которая никогда не даст себя в обиду. Но тут же (спасибо Интернету) выяснилось, что ерш хоть и колюч, зато глуп и доверчив — клюет на что попало и, вообще, ведет себя, как типичная жертва... 

На самом деле профессорская теория не так уж и смешна — вокруг полно пираний, спешащих занять свое место под солнцем. Параллельно с ними существует огромное количество инфантильных, привыкших к восхищению аквариумных экземпляров. Сыто, тепло, красиво, чего еще нужно? В моем личном списке есть как минимум две рыбы-пилы, один старый мудрый сом, вездесущая прилипала и пара-тройка вечно суетящихся гуппи. Вряд ли из меня получится приличная акула, но электрический скат выйдет наверняка... 

Нет, все-таки, как наличие цели, даже такой мелочной и пакостной, как месть, меняет жизнь. Ведь со временем она выходит за рамки банального “Сам дурак!” и начинает обрастать вполне гуманными идеями. Например, “Стать красивой. Такой красивой, чтобы у всех дух захватывало от одного взгляда на тебя. А главное, чтобы он увидел и подумал: “И почему же я раньше не разглядел такую неземную красоту?” Но, повторяю, внешность не значит ничего, если в душе ты — плюшка с повидлом. Как сказал один умный человек: “Нельзя приклеить к гусенице крылья и заставить ее летать. Она должна измениться изнутри”.

Запись в блоге Титикаки 
Быть или казаться — вечный вопрос. Знакомые говорят, что я произвожу впечатление сильной, умной, целеустремленной личности. Я легко схожусь с людьми, умею выглядеть раскованной и обаятельной. У меня большой круг общения, которым я умышленно заполняю жизненные пробелы, чтобы не иметь времени задумываться о реальном положении вещей. Быть одинокой и казаться счастливой — задача не из легких. А так хочется впустить в свою жизнь кого-то, без кого спустя год уже не сможешь представить собственного существования. Вот и нарываюсь на всяких...

Я никогда не умела отстаивать свое право выбора — всегда довольствовалась теми, кто сам меня выбирал. И проигрывала без боя. Помню, в десятом классе меня с головой накрыло первое серьезное чувство. Мальчика звали Ромой. Был он тих, задумчив, внимателен. Глядя на меня, всегда улыбался. Мы ходили в кафе и на каток, бегали в кино на последний сеанс и до полуночи гуляли по набережной, бросая в воду сливовые косточки. Естественно, целовались под луной, как и положено влюбленным старшеклассникам... 

Потом в нашу школу перевели девочку Лизу. Она была красивой, решительной и дерзкой, как ама­зонка. Не знаю почему, но эта новенькая сразу выб­рала моего Рому. “Спорим, он будет бегать за мной как собачка”, — сказала она. Я не знала, что ответить. Вернее, я понимала — такая, если захочет, обязательно своего добьется — хоть спорь, хоть не спорь... В общем, Лиза стала действовать. Но Рома, казалось, не замечал ее откровенных посягательств и на все мои расспросы отвечал снисходительной улыбкой. 

А перед самым выпускным произошло то, что до сих пор хранится в моей памяти так ясно и живо, будто случилось вчера. У одного из наших одноклассников был день рождения. Мы много пели нестройными голосами, много смеялись и много пили. Затем шумной компанией пошли провожать Лизу на вокзал — она должна была поехать к бабушке в соседний город. И вот прибыл поезд, Лиза запрыгнула в вагон и вдруг, обращаясь к Роме, спросила: “Поедешь со мной? Я же знаю, что тебе нравлюсь. Ну, решайся!” Состав качнулся, медленно поплыл вперед... 

До сих пор моя ладонь хранит память ускользающего тепла. Я вижу, как Рома, отпустив мою руку, делает несколько несмелых шагов, а затем, рванув вперед, запрыгивает на подножку. Я слышу сзади чей-то голос: “Ну ничего себе, Лизка дает!”, чувствую, как перрон проваливается под ногами, и горячий липкий ком от солнечного сплетения поднимается к горлу. Я разворачиваюсь и иду в другую сторону. Галька шуршит под ногами. Какой-то мужик орет в самое ухо: “Куда прешь под локомотив?!” Я падаю на насыпь и начинаю рыдать. Час, два, не помню... А потом, перевернувшись на спину, вижу большие, холодные, безучастно повисшие надо мной звезды.   

Я не знаю, почему он так поступил. До сих пор не могу ответить на этот вопрос. Но именно с тех пор я больше не верю ни одному мужчине в этом мире... 
Самое смешное, что потом мы еще ухитрились дружить — я, Лиза и Рома. Это было как у Набокова в “Даре” — “треугольник, вписанный в круг”, — сложные, запутанные, ни к чему не ведущие отношения... Почему я не послала их обоих к чертовой бабушке? Зачем приняла правила той обидной и никому не нужной игры? Думаю, виноваты детские комплексы. Лет в тринадцать, когда почти каждый подросток переживает период “гадкого утенка”, у меня раздулся нос, оттопырились уши, а и без того неспортивная фигура стала напоминать грушу. В общем, унылое зрелище. Я так стеснялась этого, что старалась не смотреть сверстникам в глаза. Сейчас, глядя на фотографии тех лет, вижу вполне симпатичного ребенка, но тогда мне казалось, что страшнее на земле никого нет. Чтобы понять всю глубину переживаний, достаточно одного маленького эпизода. Было это после урока химии. Мой друг Лева между прочим сказал: “Мы сегодня с пацанами составили рейтинг самых некрасивых девчонок в классе. Хочешь узнать тройку лидеров?” — “Хочу”, — замерев от тягостных предчувствий, кивнула я. “Номер один, — нараспев, как ринг-анонсер на боксерских боях, начал он. — Светка Моргунова! Номер два — Анька Гарбуз!  Номер три — Валька Пархоменко!” — “А я?” — неожиданно вырвалось у меня...
Стесняясь своей внешности, я редко говорила то, что думаю. Боялась услышать в ответ: “И кто это там голос подал?” Даже когда нос “вернулся в берега”, уши каким-то чудом снова прильнули к голове, а фигура приобрела почти спортивную форму, я так и не научилась любить себя.  

***   

Хватит плыть по течению, пора! Пора что-то менять. Пора становиться другой. Эта “другая” жила во мне всегда, просто у нее не хватало смелости заявить о себе в полный голос. Нет, удивительно! Ведь я могла бы стать писателем или художником, так как с детства меня тянуло к этим двум занятиям и, если верить бабушке-филологу и ее другу — известному пейзажисту Афанасию Соломко, — была талантлива и в том и в этом. Но выбрала профессию, призванную подчеркивать красоту и таланты других. Причем пришла к ней окольным путем, отучившись пять лет на экономиста, как хотела мама. И только потом, помыкавшись по финансовым отделам и унылым бухгалтериям, решила вернуться к творчеству. Так в моей жизни появились парикмахерские курсы, школа визажа, уроки грима и бесконечное множество всяческих мастер-классов. Будучи от природы достаточно амбициозной и самолюбивой, я быстро добилась вершин мастерства — стала практически гуру в своем деле. За советом ко мне обращаются известные профессионалы, правда, не афишируют этого. Я могла бы создать свою студию или занять место ведущего стилиста серьезной компании, но ни разу не пробовала найти подобную работу. Почему? Трудно сказать. Ведь я не ленива, настойчива, не боюсь сложностей и умею преодолевать стрессовые ситуации... Скорее всего, где-то на дне моей души по-прежнему сидит маленькая тринадцатилетняя девочка с раздутым носом и оттопыренными ушами. Она уверена, что никто не будет воспринимать ее всерьез, ведь есть тысячи более талантливых и достойных. 

Так, девочка, на выход! Я люблю тебя и даже готова по воскресеньям баловать заварными пирожными, но чувствовать твое присутствие каждый день больше не могу. Ну что ты кусаешь губы? Вот только не надо давить на жалость. И расправь плечи, хватит забиваться в угол как испуганный щенок. Не хочешь уходить — давай попробуем договориться. Будем действовать вместе, сообща. Сегодня же разошлем резюме. И не куда-нибудь, а в самые престижные места. Что значит — не возьмут? Опять ты за свое?! Они не только возьмут, а уговаривать будут поработать на них за большие, очень-очень большие деньги!
Да уж... Хорошо, что меня сейчас не слышит мама. Иначе точно сдала бы в психушку...  

***
   
Во вторник утром, когда первый луч солнца коснулся моей подушки, а оттуда мягко забрался на щеку — зазвонил телефон.
— Здравствуйте, Тася, — проворковала трубка. — Меня зовут Оксана, я — помощница Карины Витальевны.
— Кого? — спросонья не поняла я, хотя сочетание имени и отчества показалось знакомым.
— Карины Витальевны — директора компании Anthology style. Вы отправляли нам свое резюме. Мы приглашаем вас на собеседование. Вам будет удобно подъехать к нам завтра в одиннадцать?
— Завтра в одиннадцать? — повторила я, пытаясь вспомнить свой график. Хотя это было смешно, ибо напоминало старый анекдот о тюзовском актере, вечном “зайчике”, которого выбрал для своего фильма сам Стивен Спилберг, но тот не смог. У него по плану в это время были “елки”... “Антология стиля” — “Спилберг” в индустрии моды. Отправляя туда резюме, я почти не надеялась на успех...
— Можем перенести на четверг, — терпеливо предложила Оксана.
— Нет-нет, среда мне подходит, — быстро сказала я. 
— Вот и замечательно. Ждем вас!
“Ура!” — подскочила я в постели и больше не присела ни на минуту. Весь день был посвящен маникюру, прическе и подбору соответствующего образа. К счастью, с начала военных действий под названием: “Ну, Саша, держись!” мне снова удалось сбросить три с лишним килограмма, и возможности гардероба заметно расширились. 
На следующее утро в десять часов пятьдесят минут я стояла в приемной — прямо перед дверью с табличкой “Генеральный директор компании Anthology style Карина Витальевна Вартанян”.
— Здравствуйте, Тася, — раздался за моей спиной голос. Обернувшись, я увидела модельного образца девушку — безупречную блондинку с ослепительной улыбкой. — Это вы со мной говорили по телефону, — сказала она и протянула руку.
— Здравствуйте, Оксана, — пожала я ее маленькую, но сильную ладонь.
— Идемте. Карина Витальевна уже ждет вас.
Мы вошли в просторный, сверкающий множеством ламп кабинет, в центре которого стоял массивный стол из розового дерева. За ним сидела эффектная рослая дама лет пятидесяти. Она улыбнулась и указала нам на кресла. Затем окинула меня внимательным взглядом и произнесла с очаровательным армянским акцентом:
— Мне понравилось ваше резюме. Надо сказать, что “живьем” вы выглядите еще лучше, чем на фото.
— Спасибо, — с достоинством кивнула я, порадовавшись собственной сдержанности. Не зря потратила время на литературу по психологии... 
— Я не буду ходить вокруг да около, — продолжила Карина Витальевна. — Вы, наверное, знаете, какой конкурс на вакансию даже рядового стилиста Anthology style. А мы предлагаем вам ведущего. Как думаете, почему? — и, не дождавшись ответа, сама продолжила: — Потому что вы — очень талантливы и умеете выбирать правильных людей.
— То есть...  — не поняла я.
— Мы примем вас на работу с одним маленьким условием. Вы уговорите поработать на нас господина Крамера.
— Кого?
— Александра Крамаренко, вашего жениха. Пока он еще не успел подписать контракт с нашими конкурентами. 

— Идемте. Карина Витальевна уже ждет вас.
Мы вошли в просторный, сверкающий мно­­жеством ламп кабинет, в центре которого стоял массивный стол из розового дерева. За ним сидела эффектная рослая дама лет пятидесяти. Она улыбнулась и указала нам на кресла. Затем окинула меня внимательным взглядом и произнесла с очаровательным армянским акцентом:
— Я не буду ходить вокруг да около. Вы, наверное, знаете, какой конкурс на вакансию даже рядового стилиста Anthology style. А мы предлагаем вам ведущего. Как думаете, почему? — и, не дождавшись ответа, сама продолжила. — Потому что вы очень талантливы и умеете выбирать правильных людей.
— То есть... — не поняла я.
— Мы примем вас на работу с одним маленьким условием. Вы уговорите поработать на нас господина Крамера...
— Кого?
— Александра Крамаренко, вашего жениха. Пока он еще не успел подписать контракт с нашими конкурентами... Ну, что скажете?
Что я скажу?! Вам вряд ли понравится то, что готово сорваться с моего языка. Хотя сама виновата. Никак не усвою простую истину про бесплатный сыр. А все проклятое самолюбие. “Ты звезда! Тебя отметили, выделили из толпы, позвали... Ура, товарищи!”
— Я вас озадачила? — прищурив свои восточные глаза, спросила шефиня. — Не расстраивайтесь, второй пункт вовсе не отменяет первого — вы талантливы, но...
— Но не настолько, чтобы занять это место без жениха. Я поняла.
— И?
— Мне надо подумать.
— Как долго?
— Дня три-четыре.
— Хорошо. Думайте. Надеюсь, за это время Александр не успеет подписать бумаги. Вы же об этом позаботитесь, не так ли?
— Конечно. Если приму положительное решение.

***   
Мне всегда хотелось понять, что такое шанс? Подарок судьбы или умение пользоваться компасом и картой? Я сама выстроила цепочку обстоятельств, благодаря которой лучшая компания, лидер на рынке моды, пригласила меня на работу. Другой вопрос — произошло бы это, не будь я “невестой” господина Крамера? Нет, нет и нет. Выходит, что получить желаемое мне помогло собственное вранье: разбросанная по Интернету love story “Я и Саша” и человек, которого я “придумала”, а мое героическое прошлое, знания и опыт вообще ни при чем. Но имеет ли это значение, когда речь идет о шансе — одном на миллион?

Из блога Титикаки
“Врать или не врать? По статистике, любой из нас врет в среднем от четырех до десяти раз в день. Чаще всего это вранье по мелочам. “Отлично выглядишь!”, “Извини, не могу говорить, звонок по второй линии”, “Конечно, я с удовольствием с тобой встречусь”, “Не поверите, пришлось простоять в пробке почти час...” Врут все без исключения. Просто так удобнее выходить из неприятных ситуаций. Ну подумайте сами, что было бы после — “Ты сильно постарела, хоть и молодишься...”, “Я больше не могу слушать чушь, которую ты несешь, поэтому кладу трубку”, “С тобой общаться — только время тратить впустую”, “Попала на распродажу и подумала, что на встречу с вами можно немного и опоздать...” Ничем хорошим, поверьте, такая правда не закончилась бы, я-то знаю. Однажды имела неосторожность сказать болтливой подруге, что в ее словесном потоке полезная информация появляется со скоростью одна штука в пять часов. Но кто ж ее пять часов выдержит? Это была шутка, основанная на чистейшей правде. Подруга прекрасно знала о собственном недостатке и часто сама подшучивала над ним, но мои слова восприняла, как прямое оскорбление. С тех пор мы больше не дружим. Конечно, я могла бы и промолчать, если бы болтливость не была причиной многих ее неприятностей. То есть, по сути, я сделала доброе дело, а в результате потеряла подругу. Буду ли я и дальше говорить такую правду? Это вряд ли.    
Идем дальше. По-крупному мы врем реже и в случае крайней необходимости. “Конечно, отчет почти готов, сдам в срок” вместо: “Я всю неделю просидел в Фейсбуке, так что если успею за ночь что-то набросать, то сдам...” Или: “Извини, не могу вовремя отдать долг, зарплату задерживают” вместо: “Я на деньги, что тебе должна, купила новые сапоги”. Или: “Да, я шел на красный диплом и, если бы не конфликт с деканом...” вместо: “Какой там красный? Меня со второго курса чуть не выгнали за неуспеваемость”.
Все врут в резюме. Особенно в графе “личные качества”. Некоторые ухитряются набросать себе пару-тройку несуществующих регалий. Для веса. Кто там проверять будет?
Еще одна разновидность лжи — это когда вы совершаете какую-то ошибку или намеренную гадость, а потом делаете удивленные глаза и говорите: “А я-то тут причем?!” И будучи уже разоблаченными продолжаете негодовать и возмущаться.
И, наконец, ложь во спасение — человеческой жизни, важного дела, собственного будущего. Говорят, что она “святая”, насколько вообще святой может быть ложь. И где здесь грань между добром и злом, определить очень трудно. Например, умирает человек от неизлечимой болезни, а родственники, узнавшие об этом, решают соврать ему, будто бы кризис миновал и он уже здоров. Думают, пусть хоть последний год поживет с удовольствием. И человек живет на полную, то есть делает то, что в его состоянии категорически запрещено. И уходит гораздо раньше, чем мог бы. Отсюда вопрос: нужна ли была такая ложь и настолько ли она “свята”? А с другой стороны, узнай этот человек о своем диагнозе сразу, может, прожил бы еще меньше. К тому же в полном унынии и тягостном ожидании неотвратимого конца. Кто знает... Или еще пример: мой прадед Юрий Голицын — сын одного из потомков прославленного дворянского рода — в восемнадцатом году стал красным комиссаром, ради чего отмежевался от дворянства категорически. Мол, крестьянин я до десятого колена. К его счастью, после отмены крепостного права многим крестьянам на самом деле давали эту знаменитую фамилию. Так что теперь Голицын — вовсе не обязательно потомок знатного рода. Дед говорил, что отец поступил так, потому что у него не было иного выхода. Оставшись не по своей воле в революционной России, он спасал собственную жизнь. Это тоже “святая” ложь или как? Имею ли я право судить его за малодушие?
На мой взгляд, мы априори не можем быть объек­тивными в оценке как своих, так и чужих поступков. Потому что в первом случае обязательно найдем веские оправдания, во втором — окажемся слишком категоричными...”

***   
Вот написала и задумалась, а к какой категории относится моя ложь? Должность ведущего стилиста Anthology style — счастливый билет, волшебный пропуск в новый мир. А значит, речь идет о моем будущем. Я, наконец-то, смогу реализовать свои замы­слы, которых накопилось бесчисленное множество, я стану влиять на судьбу проектов международного масштаба, ездить в загранкомандировки, общаться с интересными людьми — настоящими профи своего дела. Anthology style — море новых возможностей, высший уровень карьерной лестницы, на которую я смогу взобраться, перепрыгнув сразу тридцать три ступени. Разве не об этом я мечтала, мотаясь по городу в мороз и слякоть с десятикилограммовой сумкой для грима и визажа? Разве я не заслужила подарка судьбы? И кто знает, может, моя невинная виртуальная ложь совсем не случайно приобрела реальные очертания, а именно затем, чтобы подарить мне этот шанс. Может, Бог увидел мои старания и подумал: “А ну-ка посмотрим, способна ли ты на большее...” Так почему я должна теперь все бросить? Только потому, что это будет честно, без вранья? Но ведь и с их стороны подход к моей кандидатуре, мягко говоря, нечестный... Конечно, неприятно осознавать, что ты всего лишь посредник между компанией и “господином Крамером”, но дайте срок, и я проявлю себя.
В общем, решено — буду идти до конца. Дело за малым — уговорить Сашу подписать с ними контракт. Да уж...
***   
— Вот ты, Таська, влипла так влипла, — сказал Лева, старательно разливая по чашкам кофе из турки. — Если бы я знал, что все так обернется, сто раз бы подумал, помогать тебе или нет.
— Да что ты говоришь?! — взвилась я. — А не ты ли мне подсунул этого Сашу? Мы должны за все “благодарить” твою врожденную лень. Так что давай, выкладывай, что нарыл. Или ты опять продинамил мою просьбу?
— Обижаешь, начальник!
Лева опустил свой тощий зад в любимое кожаное кресло и с наслаждением отхлебнул кофе.
— Твой “жених”, как выяснилось, известный в наших кругах человек. Я сам сто раз натыкался на работы Алекса Крамера, но даже представить не мог, что это — Сашка Крамаренко... Короче, в Америке его покупали с удовольствием и в Европе неплохо кормили — по шесть-семь выставок в год.
— Тогда зачем он вернулся?
— А вот это вопрос! Никто толком ничего не знает. Некоторые из моих друзей поговаривают, что Сашка там влез в какую-то нехорошую историю. Короче, ему срочно нужны деньги и желательно в зеленой валюте.
— Он что — больной? — удивилась я. — Заработать у нас больше, чем в Америке или Европе, просто нереально.
— А кто говорит о заработках? Саня собирался жениться на дочери Бондарева... — в ожидании моей, видимо, бурной реакции Лева сделал паузу и, не дождавшись, уточнил: — Олега Викторовича Бондарева, усекаешь?
— А-а-а-а...
Моя память мгновенно отыскала и выдала портрет рослого импозантного бизнесмена, запавшего в нее вовсе не из-за разбросанных по городу заправок и автосалонов, а благодаря прекрасной коллекции шелковых галстуков.
— То есть ты хочешь сказать...
— Именно! Мне шепнули, что Бондарев в приданое обещал сделать Саню совладельцем своего бизнеса, ну и остальное по мелочам — квартира, дача, машина... Не говоря о том, что, находясь в родстве с таким зубром, парень уже под защитой... Правда, после твоего эксцентрического номера с пощечиной и заявления о ребенке свадьба под реальной угрозой. Эльвира Олеговна — жутко ревнивая барышня, просто параноик, Отелло в юбке...
— Кто?
— “Вы совсем отупели, мой бедный друг”, — улыбнулся Лева. — Невесту Сани зовут Элей, ее папу — Олегом, а вместе получается Эльвира Олеговна. Ты в порядке? Зрачки какие-то стеклянные...  
— Сейчас пройдет.
Мне действительно стало дурно. Перед глазами поплыли зеленые круги с дрожащей розовой каймой по краям. Вот так, сама не желая, я влезла в чужую жизнь и изменила ее, увы, не к лучшему. Прямо скажем — поломала. Если бы тогда, придумывая Сашу, я могла хоть на мгновение увидеть, куда меня заведет собственный авантюризм, то, наверное, сразу же отказалась бы от этой затеи. Представляю, как он меня сейчас ненавидит. Но еще не все потеряно. Можно пойти к этой ревнивой Эльвире и открыть ей правду, мол, не жених он мне вовсе, не жених... Понятно, что о карьере в Anthology style в таком случае придется забыть навсегда. Хотя...
— А где живет мой “жених”?

***   
Квартира оказалась почти в центре, в доме с лепным декором на величественном фасаде. Когда-то я мечтала жить в таком же.
— Куда? — высунула голову из своей норы консьержка — боевая старушенция с новенькой вставной челюстью, дико контрастирующей со сморщенным желтым лицом.
— Здравствуйте, — вежливо отозвалась я. — В пятьдесят седьмую.
И положила перед ней коробочку пастилы, припасенную как раз для такого случая. Если у вас большая сумка, советую всегда носить в ней какой-нибудь сладкий презент, очень помогает сближению со старушками.
— Это к Сашке, что ли? — смягчилась она.
Я радостно кивнула.
— Снимать тебя будет на свой аппарат, да?
— Надеюсь...
— Иди что скажу, — поманила меня консьержка костлявым пальцем и, предусмотрительно оглядевшись, зашептала в самое ухо:
— Ты смотри, только не верь ему. У него, знаешь, сколько девок было-перебыло. И до Америки, и теперь... Непутевый совсем. Но это тс-с-с... между нами. А теперь иди. Дома он. Сегодня еще никуда не выходил. Отсыпается небось после вчерашнего. Приполз за полночь “на бровях”, песни орал на не нашем языке, меня в лоб поцеловал... Охламон, что с него взять.
Звонок пропел первые ноты “Гуд бай, Америка”, но двери мне, вопреки заверениям консьержки, никто не открыл. Я нажала кнопку еще раз. И еще. Тишина. Видимо, она все-таки ошиблась, и мой “жених” проскользнул мимо нее незамеченным. Как жаль, что Лева не добыл номер его мобильного. Вот так наобум можно приходить сюда  бесконечно...
“Саша, нам нужно поговорить. Это срочно. Вот мой телефон, позвоните, пожалуйста. Тася Голи­цына” — написала я на вырванном из блокнота клочке бумаги и просунула его под дверь.
— Так быстро снял?! — удивилась старуха. — Или не открыл?
— А что, часто не открывает?
— Ну, если спит без задних ног... Я передам, что ты приходила. Как звать-то тебя? Эй, я тут должна всех записывать! — вдруг опомнилась задобренная пастилой консьержка, но последние слова ее рассеялись за закрытой дверью. Спустившись со ступеней, я остановилась. На небе сгустились тучи, упали первые капли дождя. Ждать или не ждать? А вдруг он вообще дом­ой не придет? Заночует у какой-­нибудь девицы, с него станется... Правильнее всего приехать сюда вечером, — решила я, но стоило мне сдвинуться с места, как в сумке зазвонил мобильный.
— Это Крамаренко, — прозвучал в трубке недовольный голос. — Далеко ушла?
— Нет, стою под домом.
— Возвращайся, — скомандовал он и отключился.
“Просто цирк какой-то, — подумала я, взбираясь по ступеням обратно. — Значит, он видел меня в глазок, но почему-то не открыл. А потом передумал и позвонил, да? Странный тип...”
— Стой. К кому? — сурово спросила консьержка.
— К товарищу Сталину, Иосифу Виссарионовичу. Он у себя?
— Чего-о-о-о?
На этот раз ждать не пришлось — дверь открылась заранее. Саша хоть и был слегка помят, но в белой майке, джинсах, босой и с трехдневной щетиной на скуластом лице напоминал обложку Men`s Health.
— Проходи, — отступил он в сторону. — Прямо по коридору, потом налево.
Квартира оказалась просто гигантской, однако все ее пространство было захламлено множеством коробок, мешков и сумок.  
— Ну? — сказал Саша, усаживаясь в кресло, из которого тут же с воплем выскочил большой рыжий кот. — Чем еще хочешь меня удивить? Ты все-таки беременна, да? Тройней. И на УЗИ отчетливо видно — у всех троих мое лицо. Нет? Тогда что? Подожди, подожди, сейчас угадаю... Ты хочешь поселиться в моей квартире! В качестве компенсации за моральный ущерб, да? Опять не попал?
— Закройте, наконец, рот и послушайте, — не выдержала я.
— А ты со мной на “вы”? — удивился Саша. — После всего того, что между нами было? Кстати, госпожа Голицына, вы в курсе, что я могу подать на вас в суд за клевету? Ну, чего молчите, ваше благородие?
— У вас похмельный синдром, — сказала я. — Выпейте огуречного рассола.
— Короче! — отрезал Саша.
Даже заведомо зная, что эта встреча будет далека от романтического свидания, я оказалась не готова к подобному приему. Захотелось плюнуть на все, развернуться и уйти. Но с недавнего времени я поставила цель — доводить до конца любое начатое дело. Сколько прекрасных начинаний разбилось о первую же проблему, сколько глубоких замыслов сгинуло от нежелания выходить из зоны комфорта, сколько неординарных идей растворилось в море лени!
— Я знаю, как вернуть Элю, — сказала я.
В комнате воцарилось молчание. Саша уставился на меня тяжелым взглядом.
— Она вас простит, и вы поженитесь, как и планировали.
— Что, совесть замучила? — поинтересовался он.
— Не важно. Вы хотите вернуть невесту?
— Ну, допустим.
— Хотите или нет?
— Что за детский сад? — поморщился Саша. — С чего ты решила вдруг мне помогать? Уж точно не из-за врожденного альтруизма...
— Конечно, нет, — улыбнулась я. — И не из симпатии к вам, даже не мечтайте. Я помирю вас с невестой, а вы взамен подпишите контракт с Anthology style.
— Да? С какого перепуга?
— Это — сделка. Услуга за услугу. А чем вам не нравится компания? Тысячи фотографов мечтают на нее работать...
— Во-первых, я не фотограф, а фотохудожник. Во-вторых, мне уже поступило предложение от другой конторы. И в-третьих — тебе от этого какая выгода?
Я вздохнула. Очень не хотелось посвящать его в условия, на которых меня пригласили в Anthology style, но по-другому было никак. В общем, пришлось все рассказать. И конечно же, я пожалела об этом в первую же секунду. Этот кретин расхохотался так, что на журнальном столике задрожал графин с коньяком.

“Терпение, Тася, терпение, — сказала я себе. — Главное — сохранять достоинство и делать вид, что его ржание тебя ничуть не задевает”.
— Извини, это нервное, — промокнув салфеткой выступившие слезы, сказал он. — То есть тебя позвали потому, что ты моя невеста? А на самом деле им нужен я? И теперь ты надеешься за мой счет просочиться в Anthology style? Послушай, девочка... Твои фотографии в Сети, конечно, подпортили мне жизнь, но не настолько, чтобы я стал играть в подобные игры. Эля сама скоро перебесится, и мы помиримся. А еще ты забыла, что я — профессионал, а не какой-то там любитель, и с легкостью могу отличить оригинал от подделки. Не знаю, зачем ты нафотошопила столько фейков, и знать не хочу, но дам тебе бесплатный совет. Убери из Интернета всю свою самодеятельность, пока я не подал на тебя в суд, и забудь об Anthology style. Ты в принципе не можешь быть ведущим стилистом. Кишка тонка. Есть три категории людей: первая — высшая каста — те, кто родился с удачей за пазухой, вторая — серая безликая масса работяг, третья — вечные лузеры. Так вот твое место в последней.   
С каждым его новым словом внутри меня все сильнее закипала злость. А я ведь даже подумывала рассказать ему всю правду. Воображала, как мы вместе посмеемся, а потом он благородно согласится помочь мне... Идиотка! Конечно, идиотка, причем самая настоящая. Ведь я представляла выдуманного мной Сашу — веселого, доброго и благородного, а не этого самодовольного козла.
— И последнее, — зевнул он, — сделай что-нибудь со своими волосами. Нельзя носить на голове такое гнездо... Кстати, на тех снимках у тебя вид лучше, чем в реальности. Или это тоже фотошоп?
— Ладно, мне пора, — сказала я, вставая с кресла. — Фотографии я, конечно, уберу, они свое дело сделали. Да и кому интересны эти невинные сюжеты, когда есть классное видео.
Зашагав к двери, я спиной почувствовала его растерянно-испуганный взгляд. Десять, девять, восемь, семь, шесть...
— Стоп! Какое еще видео?
— Наше с тобой. Прекрасное эротическое видео. Картинка — блеск...
— Ты блефуешь!
“Конечно! Но ты, напыщенный индюк, этого никогда не узнаешь”, — подумала я, а вслух сказала: — Мне плевать на твое мнение. Дальше я буду общаться не с тобой, а с Эльвирой Олеговной. Она, говорят, Отелло в юбке, да?
Пять, четыре, три, два, один...
— Подожди! Давай нормально поговорим.

***   
Бондарев, как всякий уважающий себя бизнесмен, жил за городом в просторном особняке, окруженном двухметровым забором. Его дочь Эля обитала там же и, по сведениям надежных источников, была дома. Вчера, услышав по телефону мое имя, она потребовала больше никогда не звонить ей и бросила трубку, поэтому сегодня я стояла перед этим самым забором, из-за которого доносилась громкая музыка, мужской хохот, женский визг и прочие звуки, харак­терные для большого скопления народа. Судя по всему, у Бондарева был праздник. Может, день рождения? Если так, то это только на руку: можно прикинуться журналисткой, например, какого-нибудь модного издания и задать ему несколько вопросов о коллекции его великолепных галстуков... Но как попасть внутрь? Постучаться? Потребуют аккредитацию. Перелезть через забор? Слишком высокий и гладкий, да и странно это для журналистки модного издания...
Вдруг прямо перед моим носом распахнулась калитка, и из нее высунулась маленькая женщина с острым, как треугольник, лицом.
— Купянск 2013, Бенедиктова? — строго спросила она.  
Я не знала, что означал этот набор слов (может, пароль?), но на всякий случай кивнула.
— Почему опаздываешь? Быстро за мной! — скомандовала женщина.
За забором я ожидала увидеть что угодно, но только не это. Двор напоминал площадь Святого Марка во время венецианского карнавала. Народ в костюмах и масках, взявшись за руки, кружил по дорожкам сада, сам сад утопал в фейерверках, а дорожки были усеяны разноцветным конфетти, повсюду летали струйки серпантина, гремела музыка, звучал смех... Кто-то из проносящейся мимо “змейки” схватил меня за руку, и я уже побежала вместе со всеми, но треугольная женщина ловко выдернула меня из толпы.
— С ума сошла?! — грозно спросила она. — Забыла, зачем ты здесь?
Мы миновали сад, прошли через террасу и оказались в одной из комнат хозяйского особняка.  
— Времени осталось с гулькин нос, — сказала женщина. — Раздевайся!

Бондарев, как и всякий уважающий себя бизнесмен, жил за городом в просторном особняке, окружен­­ном двухметровым забором. Поэтому вполне логично встал вопрос: как попасть внутрь? Постучаться? Перелезть через забор? Вдруг прямо перед моим носом распахнулась калитка, и из нее высунулась маленькая женщина с острым, как треугольник, лицом.
— Купянск 2013, Бенедиктова? — строго спросила она.  
Я не знала, что означал этот набор слов (может, пароль?), но на всякий случай кивнула.
— Почему опаздываешь? Быстро за мной! — скомандовала женщина.
За забором я ожидала увидеть что угодно, но только не это. Двор напоминал площадь Святого Марка во время Венецианского карнавала. Народ в костюмах и масках, взявшись за руки, кружил по дорожкам сада, сам сад утопал в фейерверках, а дорожки были усеяны разноцветным конфетти, повсюду летали струйки серпантина, гремела музыка, звучал смех... Кто-то из проносящейся мимо змейки схватил меня за руку, и я уже побежала вместе со всеми, но треугольная женщина ловко выдернула меня из толпы.
— С ума сошла?! — грозно спросила она. — Забыла, зачем ты здесь?
Мы миновали сад, прошли через террасу и оказались в одной из комнат хозяйского особняка.  
— Времени осталось с гулькин нос, — сказала женщина. — Раздевайся!
— Чего? — опешила я.
— Чего-чего... Я вам тут нянька, что ли? Раздевайся, кому говорят! Или ты в этом своем рванье на сцену пойдешь?
“Все чудесатее и чудесатее”, — подумала я, вспомнив кэрролловскую Алису. Женщина между тем зашуршала пакетами, и в меня полетели какие-то вещи.    
— Первый выход в платье с декольте. Второй — костюм змеи. Третий — в купальнике. Номер на руку надеть не забудь.
— А какой у меня номер? — поинтересовалась я.
— Нет, ну совсем совесть потеряли! Я же просила Блинова вас подготовить. Тринадцатый у тебя номер, тринадцатый! На, держи!
Кажется, все начало проясняться, хотя от этого не перестало выглядеть абсурдно. Меня явно перепутали с участницей конкурса красоты. Нет, это, конечно, лестно, я похудела и все такое, но в модельные параметры, как ни крути, не вписываюсь. Рано или поздно меня обязательно разоблачат. Отсюда два варианта: первый — признаться в том, что никакая я не Бенедиктова и в Купянске сроду не была, второй — надеть платье и проследовать за треугольной теткой. В первом случае меня тут же выставят вон. Во втором — это произойдет чуть позже, так что не исключена возможность, что успею пообщаться с Элей.
— Готово! — сказала я, одергивая натянувшееся на бедрах платье.
— Хм... — задумалась женщина, окинув меня скептическим взглядом, по которому было видно, что модель с формами она видит впервые. — Ладно. За мной!
Мы прошли по причудливо скроенному коридору и оказались в большой гримерной, до отказа заполненной юными красавицами. Они сидели перед зеркалами и сосредоточенно “рисовали” лица. На их фоне смешно выделялась огромная тетка, прямо-таки гром-баба в диком малиновом берете с бокалом вина в руках. Она пристально всматривалась в лица через зеркала и давала короткие, как выстрелы, команды: “Губы!”, “Левый глаз!”, “Много тона!” Судя по всему, эта женщина исполняла роль администратора-визажиста и по причине “Вас тут много, а я одна!” ограничивалась скупой теорией. За всю свою гримерскую практику я видела такое первый раз, поэтому не сдержала смех.
— По какому поводу веселье?! — уставилась на меня тетка.
— Ни по какому, — быстро ответила я, сняв с лица улыбку. — Просто настроение хорошее...
— Кто такая?
— Бенедиктова. Номер тринадцать, — отчиталась моя проводница.
— Сюда! — скомандовала гром-баба, указав на свободный стул у зеркала, и, повернувшись к треугольной женщине, кивком вызвала ее в коридор.
Лишь только за ними закрылась дверь, в комнате поднялся невообразимый шум. Девицы загалдели одновременно, и мне стоило большого труда выудить из этого звукового хаоса крупицы полезной информации. Оказалось, что нам предстоял не просто конкурс красоты в отдельно взятом частном владении, а нечто большее. Господин Бондарев — большой человек, удачливый бизнесмен и гедонист-эпикуреец собирался в Париж. В общем-то, ничего удивительного — он там бывал едва ли не каждую неделю, если бы не одна маленькая поправка. Раньше господин Бондарев ездил туда со своей молодой спутницей по имени Марианна, а несколько дней назад они расстались. Но как расстались... Бондарев вышвырнул ее из дома без права на последнее слово. За измену. Видимо, начитавшись бульварных романов, девушка завела интрижку с садовником. Прямо в розовых кустах завела, где их и обнаружил господин Бондарев. Теперь, оставшись без спутницы, он решил подыскать ей замену таким вот нехитрым, можно сказать, топорным способом.

Впрочем, меня это не сильно удивило. Не он первый, не он последний. Некоторые подобным образом жен себе выбирают, не то что любовниц. Интересно другое. Олегу Викторовичу, если мне не изменяет память, лет сорок восемь. Да, он строен, энергичен, весел и выглядит моложе своих лет, но возраст — это не внешность, а опыт, знания, внутренний багаж, который невозможно сдать в камеру хранения. Любой же находящейся в этой комнате девочке нет и двадцати двух. Даже я, вполне еще молодая особа, чувствую себя рядом с ними старухой. Они не смотрят тех фильмов, на которых вырос господин Бондарев, не читают тех книг, не слушают тех песен. Они не знают, что такое блат и дефицит, магазины “Березка” и “битва за урожай”, “джинсы-варенки” и “два кило колбасы в одни руки”. Новость “В ЦУМе выбросили чешские сапоги” кажется им бессмыслицей, а фраза “В СССР секса нет” не вызывает ностальгической улыбки. Они не понимают, почему “птичку жалко” и что смешного в словах “кто его посадит, он же памятник?!” Им не интересно, с чего это вдруг “космические корабли бороздят Большой театр”, у них совсем другое кино...

Так вот, мне всегда было интересно узнать, о чем говорит сорокавосьмилетний мужчина с двадцатилетней девочкой? Даже если у нее есть мозги, и сумка от Prada с платьем от Chanel — не предел мечтаний, все равно это — человек другого времени, со своими ценностями и кумирами. Ну, вывел он ее в свет, похвастался друзьям, занялся сексом в свободное от бизнеса время, а дальше? О чем они говорят? Что обсуждают “при наличии отсутствия” точек пересечения? Кстати, недавно одна девочка поколения next, услышав это словосочетание, поправила меня, бестолковую гримершу. Говорит: “достаточно просто сказать “при отсутствии”, “наличие” здесь лишнее”...
— Олежка такой няшечка! — вклинилась в мои мысли соседка по зеркалу. — Недавно свой “майбах” на “порш каррера” поменял. Серебристый... Видела?
— Нет.
— Ты что?! Это бомба! — заверещала девица. — Мне бы такой пошел... Я недавно сдала на права. Не то чтобы сдала, один хороший друг помог... Слушай, оказывается, водить — такой кайф! Ты водишь?
— Да.
— Я, правда, в первый же день одному дядьке в эту штуку въехала... Ну, в это, как его...
— Крыло?
— Нет! В этот...
— Капот?
— Фу ты, нет! В эту штуку, которая внизу... совсем из головы вылетело...
— Бампер, что ли?
— Вот! Хорошо, у него тачка старая и вся погнутая была, так что по деньгам быстро договорились... Слушай, а я тебя раньше вроде не видела... Ты что, на репетиции не ходила? Я бы такую копну волос точно запомнила. Их же, наверное, полдня мыть надо, да? А потом еще столько же сушить. Ужас, я бы не выдержала — точно отрезала... Меня, кстати, Лара зовут, а тебя как?
Хороший вопрос. Фамилия моя, помнится, была Бенедиктова, а имя? Можно ответить что-нибудь неразборчивое или, например, сказать: “Мама зовет меня Таточкой”.
“А вообще, пока не поздно, — надо бежать отсюда, — решила я. — Отыскать Элю, поговорить с ней, и дело с концом”. Но я еще не успела дойти до двери, как она распахнулась, материализовав прямо перед моим носом гром-бабу.
— Куда собралась? — грозно спросила она. — Туалет, поесть, попить, покурить — все потом, ясно? А теперь, девицы, покажите мне свои мордашки. Хорошо... хорошо... сойдет... хорошо... Ну что — дружно встали и за мной!
Не успела я сообразить, что к чему, как волна возбужденных красавиц вынесла меня на сцену. Это был своего рода летний театр с “ракушкой” и рядами скамеек под открытым небом. Заиграла музыка, мои конкурентки двинулись по заданным траекториям. Конечно же, я пошла совсем не туда, куда ходила без вести пропавшая Бенедиктова. Конечно же, я споткнулась. И, конечно же, упала. (Сто лет не ходила на таких каблучищах!) По рядам прокатился дружный хохот. “Ну и пусть! — подумала я. — Это даже к лучшему. Если Эля сейчас в зале, то мне будет легче убедить ее в Сашиной верности — какая девушка станет всерьез ревновать своего парня к клоуну?”
К счастью, позор был коротким, уйдя со сцены, я с облегчением выдохнула, как вдруг на меня налетел абсолютно косой мужчина. Глядя правым глазом в кулисы, а левым в зал, он зашипел:
— Вы кто такая? Кто вы такая, я вас спрашиваю?!
— Бенедиктова, номер тринадцать, — сказала я, вложив в эти слова максимум искренности.
— Что?! Кто?! — подскочил косой, и его глаза независимо друг от друга сменили диспозицию — правый нырнул мне в декольте, а левый устремился к созвездию Большой Медведицы. — Я прекрасно знаю Аню, вы — не она! Что вы здесь делаете? Где Аня?!
— Аня заболела, я за нее.
— Бред какой-то... Вы хоть знаете, что вам сейчас нужно будет показывать акробатический этюд?! Надеюсь, вы тоже девушка-змея? Хотя, что я говорю, какая змея с вашими габаритами...
— Но-но, осторожнее, — оскорбилась я.
— Ладно, сейчас конкурс вопросов и ответов, а дальше разберемся.
“Блинов, ты где?” — раздался грозный бас администраторши, заслышав который косой исчез так же мгновенно, как и появился. В этот момент заиграла музыка и кто-то больно толкнул меня в плечо. Я оглянулась и увидела Лару.
— Не спи, нам на сцену! — сказала она.
Конкурс вопросов и ответов напоминал КВН — один и тот же вопрос задавался всем участницам по очереди.
— Итак, милые барышни, представьте себе, что вы просыпаетесь утром и видите в своей постели незнакомого мужчину. Ваши действия? — излучая радость, произнес толстый лысый конферансье. Ответы потрясали серьезностью и нравственной глубиной. “Этого не может быть!”, “Я воспитана в строгих правилах!”, “Уважающая себя девушка всегда все помнит!” И так далее, и тому подобное.
— А вы? Что вы сделаете, увидев в своей постели незнакомого мужчину? — обратился заскучавший конферансье к последней участнице, то есть ко мне.
— Познакомлюсь, — сказала я, найдя этот ответ вполне логичным.
В зале раздался смех, плавно переходящий в аплодисменты. Признание с художником творит чудеса. Все остальные вопросы я парировала с тем же энтузиазмом, радуясь, что роль клоуна мне определенно удалась. Однако участие в следующем туре было бы перебором. Ну, в самом деле, какая из меня змея?
Спустя две минуты я уже стояла на улице. Точнее, в парке, по аллеям которого бродили наря­женные в карнавальные костюмы люди. Оставалось найти Элю, что было самой сложной задачей. Если она сидит в зрительном зале, то придется ждать окончания этого шабаша красоты и остроумия. Если же нет — мне грозят долгие и изнурительные поиски — владения Бондаренко за пять минут не обойдешь... Но судьба решила сжалиться надо мной и сделала просто королевский подарок. Эля плыла по аллее прямо мне в руки. На ней был костюм женщины-кошки, рядом шел Бэтмен. Он рассказывал что-то веселое, размахивая плащом, а она смеялась, как школьница.
— Здравствуйте, Эля, — сказала я, шагнув ей навстречу.
Девушка остановилась.
— О, номер тринадцать! — обрадовался Бэтмен. — У меня до сих пор скулы от смеха сводит. А ты почему не на сцене?
— Можно вас на минуту? — проигнорировав его вопрос, обратилась я к Эле. Мы отошли в строну. Судя по нейтральной реакции, она меня не узнала. Ну что ж, главное — не спугнуть, решила я и начала издалека: — Отличный костюм. Вам очень идет...
— Спасибо, — сухо ответила Эля. — Это все?
— Нет. Вы меня, наверное, не помните. Я Тася. Тася Голицына...
Ее лицо мгновенно вытянулось и сменило несколько эмоций подряд — от удивления до ярости. Вот если бы все это проделала какая-нибудь актриса, то режиссер, уподобившись Станиславскому, воскликнул: “Не верю!” и стал бы требовать полутонов, пауз и прочих тонкостей. Почему все то, что так естественно в жизни, на сцене или экране выглядит утрированно-наигранным?
— Пожалуйста, выслушайте меня, — не дав ей опомниться, быстро заговорила я. — Ваш жених любит только вас, все остальное — сплошное недоразумение. Помиритесь с ним, он очень переживает...
— Как ты вообще здесь оказалась?! — задохнулась от негодования Эля. — Кто тебя впустил? Я сейчас позову охрану и...     
“Бенедиктова!” — раздался у меня за спиной до дрожи знакомый бас, и на мое плечо опустилась тяжелая рука. Не думала, что так обрадуюсь появлению гром-бабы.
— Ты что здесь делаешь? — протрубила она прямо мне в ухо. — Там тебя ищут. А ну пошли! — и намертво вцепившись в меня, поволокла за собой.   
— Послушайте, я не могу быть змеей, — попыталась я высвободить руку. — У меня не получится. Я совсем не гибкая, гнусь только вперед и то, если уроню что-нибудь ценное...
— Да какая, к чертовой бабушке, змея! — отмахнулась она. — Тебя по другому поводу видеть хотят...
Мы снова оказались в доме и, сделав несколько зигзагов по лабиринту коридора, вошли в какую-­то туманную комнату. Впрочем, туман этот был родом из курительной трубки и пах вишневым табаком, знакомым мне с детства: бабушкины друзья-­писатели очень его уважали под чашечку горького, как стрихнин, кофе.   
— Вот, номер тринадцать! Бенедиктова Анна собственной персоной, — отрапортовала гром-­баба, как мне показалось, в пустоту, но пустота вдруг хмыкнула и ответила мягким мужским голосом:
— Спасибо, Афелия. Иди.
Афелия? Вот умора. Я впервые видела человека, которому так не шло его имя. Когда за... (даже неловко теперь называть ее гром-бабой), так вот, когда за Афелией закрылась дверь, сквозь полумрак задымленного пространства мне удалось разглядеть большой кабинет с уходящими под потолок стеллажами книг, стол и спинку высокого кожаного кресла. “Значит, он там”, — решила я и не ошиблась. Спинка поплыла в сторону, кресло медленно повернулось, и передо мной предстал господин Бондарев собственной персоной. На нем был маскарадный костюм не то кардинала, не то монаха, в руках дымилась трубка.
— Ну, здравствуй, номер тринадцать, — улыбнулся он.
— Здравствуйте, доктор Хаус, — ответила я.
Интересно, кем он себя возомнил, что может вот так, без объяснений, приказать доставить в свой кабинет кого угодно?
— Люблю девушек с хорошим чувством юмора, — сказал он и довольно откинулся на спинку кресла. — Проходи, садись, выпей со мной вина. Вино какой страны ты предпочитаешь в это время дня?
Ах, вот оно что... Какой там Хаус? Воланд, не меньше!
— В это время дня я предпочитаю пить чай с плюшками у себя дома.
— И колючих я тоже люблю, — засмеялся Бондарев. — Да сядь ты, наконец! Садись куда хочешь...
Я осмотрелась. Вдоль длинного, уходящего в глубину кабинета стола стояло восемь кресел — по четыре с каждой стороны. Девятое венчало его противоположный конец, находясь, таким образом, на расстоянии пяти метров от Бондарева. Не долго думая, я выбрала именно его.
— Я так и предполагал! — сказал он. — Второй тур ты тоже прошла. — Умная девочка... Пока ты мне нравишься.
— А вы мне не очень.
— Это почему же?
— Не люблю самодовольных мужчин.
— Зачем тогда пришла сюда? Нет, правда? В этом конкурсе участвовали те, кому я нравлюсь. Нравлюсь настолько, что они уже сегодня готовы разделить со мной все тяготы сексуальной жизни. Бондарев выдержал паузу, видимо, рассчитывая на смех или хотя бы вежливую улыбку, и, не получив ни того ни другого, вдруг спросил:
— А ты в курсе, что Аня Бенедиктова — блондинка с голубыми глазами?
Поворот был неожиданным, и я не нашлась что ответить.
— Удивлена, да? — засмеялся он. — Я же каждую из вас лично утверждал и точно знаю, что тебя там не было. Так кто ты, номер тринадцать? Мне кажется, я видел тебя раньше, вот только не помню где...
В этот момент дверь распахнулась и в кабинет с криком: “Это она, папа! Это она!” — забежала Эля. Дальнейшие события развивались стремительно и пугали своей непредсказуемостью. Вообще женская истерика напоминает минное поле — никогда не знаешь, в каком месте рванет. Невеста моего жениха (хм... звучит странновато) оказалась не просто капризной и ревнивой дурой, а явно страдала психопатией. Бондарев же, судя по всему, дочь обожал — в одно мгновение из холеного надменного барина превратился в заботливого папашу.
— Элечка, успокойся, попей водички! Ну, сделай глоточек, — попросил он.
Стакан полетел в стену, графин — на пол. Следующим было старинное бронзовое пресс-­папье, и я точно знала, куда оно отправится. На шум прибежала охрана, за ней — какие-то женщины... Эля рвалась из папиных рук, размахивая антиквариатом и выкрикивая в мой адрес невероятные ругательства. Оказывается, пресс-папье в комплексе с инстинктом самосохранения — отличный ускоритель. Не прошло и минуты, как я стояла за воротами дома и очень радовалась своему чудесному спасению. Смущала лишь одна деталь — все вещи, включая сумку с деньгами, остались внутри, а на мне было вечернее платье и макияж, с которым в электричку лучше не соваться. Как, впрочем, и на трассу... Правильнее всего было позвонить Леве и попросить забрать меня, но телефон... телефон тоже остался в сумке.

Из блога Титикаки
Вот интересно... Еще совсем недавно, всего каких-то тридцать лет назад обыкновенный человек не имел компьютера и мобильного телефона. Он целовал жену, делал “козу” сыну, выходил на улицу, совершенно не обеспокоенный ничем, ехал на работу и весь день посвящал себя любимому (если повезет) делу. Вечером он возвращался домой, рассказывал жене о новом проекте, о подхалиме Бобруйском и о том, какой у него начальник гад (если бы не он, ее муж давно бы стал главным инженером). А жена внимала, подкладывала ему котлетки и, дослушав, тоже делилась новостями о том, как хорошо их Костенька сегодня кушал, спал и какал...
А что теперь? Если вдруг выходишь из дома без телефона — все, ты потерян для этого мира! Тебя просто не существует. Потому что именно в этот день нужные люди обязательно захотят сообщить тебе важную информацию. Да и сам ты без телефона, будто голый, — рефлекторно хлопаешь себя по карманам, вспоминая всех тех, кого обещал набрать. Поэтому, прискакав на работу, первым делом бросаешься к компьютеру, чтобы в чате сообщить всему миру: “Люди, я здесь! Я живой!”
Сегодня просто невозможно представить другую жизнь. Техника стала частью наших тел — продолжением рук, ног, мозга... А некоторым заменила последнее. И уже взрослый Костенька, вернувшись с работы, не знает, о чем говорить с женой за ужином. Не только потому, что ему нужно поскорее сесть к компьютеру и все мысли лишь об этом, а и потому, что супруги уже все обсудили эсэмэсками, короткими звонками и скупой перепиской в чате...
Полгода назад по сетям бродил снимок объявления в одном кафе: “У нас Wi-Fi нет, общайтесь друг с другом!” Это могло бы стать лозунгом человеческой независимости от технического рабства. Ведь мы действительно разучились разговаривать... Но с другой стороны, трудно аплодировать этому, когда стоишь за городом в одном вечернем платье, без вещей, денег, телефона... Телефона! Телефона! И счастье, что мимо проходит адекватный человек, который протягивает тебе руку помощи в виде своего мобильного...

***
— Тася, третий час смотришь в одну точку­! — возмутилась бабуля. — Я начинаю волноваться за твое психическое здо­ровье...
— Все нормально, ба...
— Кофе будешь?
— Буду. Спасибо...
Итак, что я имела. Или точнее — что потеряла. Первое — работу. С Элей поговорить не удалось, а значит, и Саша не станет подписывать контракт с Anthology style. Второе — Париж. Нет, ехать туда на правах любовницы я не собиралась, но все-таки...
С момента моего “триумфального” выступления у Бондарева прошло четыре дня, за это время страсти поутихли, жизнь пошла своим чередом, а мечта о городе любви почему-то не отпускала меня...    
Я прикрыла глаза и увидела себя в Париже. На мне не было роскошного манто, вечернего платья, бриллиантов и прочих банальных атрибутов, сопровождающих фантазии юных дурочек. Я ехала на велосипеде по бульвару Сен-Мишель мимо литературных кафе, в которых часами просиживали Поль Верлен и Рембо, мимо лицея Святого Людовика, подарившего миру Расина, Дидро и Буало, мимо Люксембургского сада... Потом, постояв на светофоре, свернула на улицу Сент-Андре дез Ар, усеянную книжными магазинами и букинистическими лавками. Потом...
— Тася, к тебе пришли, — заглянула в комнату бабуля.
— Кто?
— Говорит, доктор Хаус и немножко Воланд. В общем, какой-то псих... Но одет прилично, так что я впустила...


Из блога Титикаки
Когда у нас совсем закончились деньги, мама стала рисовать ковры. Это было время испытаний. Отец ушел (он проделывал такое трижды и всякий раз возвращался с глубоким раскаянием), бабушку за вздорный характер уволили с очередной работы, дед серьезно заболел — нужны были дорогие лекарства, я была совсем маленькой... 
  
И вот мама, моя хрупкая, наивная, ни к чему не приспособленная мама оставалась единственным кормильцем в доме. Сначала она умоляла бабушку поговорить с начальником и попроситься назад, но та заявила: “Лучше я буду мыть туалеты, чем стану унижаться перед этим австралопитеком”. (Что впоследствии и случилось, я имею в виду туалеты.) Затем мама, наступив на горло собственной гордости, хотела вернуть отца, но тот исчез в неизвестном направлении. А потом ситуация оказалась безвыходной — деду потребовалась операция, и в нашей жизни появились эти самые ковры. 

Я до сих пор помню запах краски и безумные масляные цветы на черном сукне — розы, васильки, тюльпаны. То была “дичь бесподобная”, апогей китча, призванного создавать в домах бедных людей иллюзию богатства. Но мне казалось, что мама пишет прекрасные картины. Мое детское воображение наделило их жизнью — цветы имели объем, качались на ветру и даже благоухали. Я страшно завидовала маме и расстраивалась, что не могу вот так же... Суконная роскошь стоила недорого, заказчиков хватало, поэтому трудился целый цех женщин. Техника живописи была простой — краски набирались в полиэтиленовые кульки и оттуда через маленькую дырочку выдавливались на сукно. Цветы чередовались с задорными завитками, для пущей художественности (тон-полутон) в ход шли пальцы, и тогда мамины руки играли радугой. Брали не качеством, а количеством. За день одна мастерица могла создать до пяти “шедевров”. Потом в базарный день их развозили по селам.

В нашем доме наконец появились деньги. Мне сразу купили красивую куклу. Я очень радовалась. Вообще, несмотря на нежный возраст, я прекрасно понимала, что в семье с деньгами туго, поэтому перед покупкой по-взрослому объяснила маме, что кукла, конечно, замечательная, но я могу обойтись и старыми игрушками. Говорила, а втайне надеялась, что она меня не послушает... 

А еще помню, как мама купила сосисок, отварила их и выложила остывать на стол. Сосиски распространяли неземной аромат, манили и обещали счастье. И за что их так любят дети? Я ходила вокруг стола, тянула носом, сглатывала слюну, громко вздыхала, а потом не выдержала — схватила и откусила одну. Конечно же, обожглась и заревела. Думаю, больше от обиды, чем от боли. Мама подхватила меня на руки, прижала к себе и тоже заплакала. Я чувствовала ее слезы на своем плече. Горячие такие...  

Но мы выкарабкались. Бабушку позвали на новую работу, отец вернулся и дал клятву, что “больше никогда в жизни...”, деду удачно сделали операцию, а мама перестала писать свои “картины”. Да, мы выкарабкались, но страх бедности никуда не ушел. Мы по-прежнему экономили на всем, и мне не терпелось побыстрее вырасти, чтобы сделать всех счастливыми. 

Так появилась мечта о сокровищах Титикаки (кто читал мои посты раньше, понимает, о чем я). А потом стало ясно: ничто (кроме кирпичей) в этой жизни просто так на тебя не упадет. И тогда я приняла важное решение — стать богатой и успешной. А главное — убить в себе страх. Перестать прятать деньги в книги, коробки из-под обуви, старые сумки. Перестать покупать продукты впрок. Не знаю, откуда взялась эта привычка, но лишь так я могла ощущать себя в относительной безопасности.  

На заре нового века началась эра тренингов. Я выбрала самый многообещающий. Тренер — молодой, но совершенно лысый человек, излучал позитив и говорил так, будто все мы пришли на баррикады. Вскоре его интонации, оказавшиеся заразными, передались нам, и общение в группе напоминало митинг. Наши разговоры были наив­ными, но все же именно после этого я плюнула на диплом экономиста и занялась творчеством. И заработала свои первые серьезные деньги. 

Так вот там, на тренинге, была девушка лет тридцати. Каждый день она приходила со страдальческим лицом. С ним же училась позитивному мышлению, с ним же уходила домой. Знаете, есть такой тип “Пьеро”, когда лицо стремится вниз, будто медленно тает. Мы за глаза называли ее “Здравствуй, грусть”. Во время знакомства девушка сказала, что работает кассиром на железной дороге, но всю жизнь мечтала стать скульптором. Поэтому в свободное время ваяет фигуры из глины. Работу свою не любит, но очень боится — вдруг скульптуры “не пойдут” (в смысле — не будут продаваться), а жить за что-то надо. И голос у нее был тихий, страдальческий, а на высоких нотах дрожал. Я смотрела на эти ползущие вниз веки, брови, рот и точно знала, что с таким лицом нельзя что-либо изменить. К нему никогда не придут деньги, и люди тоже предпочтут держаться от него в стороне. С ним невозможно творчество, да и билеты продавать тоже не стоит — поезд может сойти с рельс. С таким лицом хорошо умирать в кругу родственников, рыдать будут неделю. Это стало едва ли не главным уроком, который я вынесла с тренинга. С тех пор прошло много времени, но когда у меня происходят неприятности, я подхожу к зеркалу и в отражении вижу ее лицо. И сразу понимаю, почему эти неприятности случились. 

P. S. Полгода назад я покупала билеты в кассе. Узнала ее сразу. Она выглядела как человек, полностью смирившийся с неудачами. На щеках появились жесткие складки, веки нависли над глазами. “Здравствуй, грусть”, — тихо сказала я, но она меня не услышала...   

***
— Тася, к тебе пришли, — заглянула в комнату бабуля.
— Кто?
— Говорит, что Доктор Хаус и немножко Воланд. В общем, какой-то псих... Но одет прилично, так что я впустила...
— Думаете, от меня так просто сбежать? — донесся из коридора энергичный голос Бондарева, и через секунду на пороге появился он сам. Был бодр, свеж и весел, чего не скажешь обо мне... “Ну, здравствуй, номер тринадцать!”   
— Как вы меня нашли? – удивилась я. 
Бондарев поставил на стул высокий бумажный пакет и вынул из него мою сумку. 
— Вот. Разбрасываешь свои вещи, где попало... 
— Вы принесли ее лично? Могли бы прислать курьером, — сказала я. 
— Тася! — строго сдвинула брови бабуля. — Поблагодари человека и улыбнись. Тебе мрачная физиономия не идет, — и, повернувшись к Бондареву, расплылась в добрейшей улыбке: — Меня зовут Римма Андреевна, а вас как, любезнейший? 
— Олег Викторович, — церемонно представился Бондарев.
— Чай? Кофе? Может, супчика хотите? Я свежий сварила.
— А не откажусь! — поддержал он ее игривый тон. Не обращая на меня внимания, они двинулись на кухню. Будто я была прозрачной. Или стулом, который можно просто обойти...
Когда же я поплелась вслед за ними, то застала милую пастораль. Олег Викторович уминал бабушкин суп, а она буквально заглядывала ему в рот и интересовалась чужим, непривычно высоким голосом, не горяча ли добавка? Может, досолить? Или перчика, а?  
— Чудесный, чудесный суп, Римма Андреевна! — говорил Бондарев, причмокивая от удовольствия. — Клянусь, что уволю своего старого повара, проведу конкурс на нового и позову вас главой жюри. 
— Ну, это вам раз плюнуть, — не выдержала я. — Вы, наверное, и для уборщиц кастинги устраиваете? Кто грациознее машет шваброй...
— Обязательно! — без тени улыбки отозвался Бондарев. — А как же без кастинга? Уборщица — это очень серьезно.
— Вот именно, — закивала бабуля. — Они ведь сейчас совершенно не умеют мыть полы, только грязь разводят...
— “Но как вы спелись...” — вспомнилось мне велюровское из “Покровских ворот”. 
— “Попрошу без амикошонства!” — тут же подхватил мою цитату Бондарев.
— Ах, как приятно находиться в компании образованных людей, — всплеснула руками бабуля. 
Доев суп, Бондарев отложил ложку и довольно потянулся. 
— Чайку? Кофейку? — засуетилась она.
— Нет-нет, Римма Андреевна, я сыт.
Он быстро взглянул на часы и энергично зашагал к двери. И уже там, на секунду замерев в проеме, как бы случайно вспомнил, развернулся и сказал будничным тоном: — Я заеду за тобой завтра в семь, где-нибудь поедим...
Вот наглец! Не пригласил, не спросил, хочу ли, а просто поставил перед фактом. Я выпрямилась и гордо произнесла:
— Я так рано не ем. 
— В семь вечера, — уточнил Бондарев и покинул комнату.
Несколько секунд мы обе стояли неподвижно, глядя на закрывшуюся за ним дверь. Первой пришла в себя бабуля.
— Вот это мужик! Вот это я понимаю! — прогремела она вернувшимся басом. — Ты слышала? Сказал, как отрезал.
— Что это было? 
— Мужик!
— Нет, я о тебе. Ты чего перед ним радушную хозяйку разыгрывала? Еще бы красную дорожку постелила. Он что, денег тебе пообещал? 
— Пока нет, но все возможно. А теперь давай, выкладывай, откуда принц? Только не темни, Таська, я ведь тебя насквозь вижу. 
Пришлось рассказать ей все, начиная с того самого дня, когда в моей глупой голове родилась идея создать Сашу, и заканчивая незаконным проникновением во владения господина Бондарева. 
— Да-а-а, — протянула бабушка, докурив свою тонкую сигарету, и в ее голосе я уловила нотки плохо скрываемого удовольствия. 
— Значит, вся эта история началась из-за меня? — уточнила она. — Решила порадовать старушку перед смертью, придумала жениха и пошло-поехало... Браво!
— Ба...
— Нет, я серьезно. И, знаешь, я, как никогда, горжусь собой. Ведь если бы не моя глубокая старость и больное сердце, ты так бы и продолжала сидеть на заднице в ожидании чуда. А тут сразу двое, Саша, Бондарев...
— Первый меня ненавидит, второй бесится с жиру...
— Тася, ты дура, — без особых эмоций сказала бабушка. — Этот Бондарев на тебя запал. Кажется, так теперь принято говорить?  
— Да нет же. Он просто азартный игрок и привык добиваться своего. А я нарушила правила, чем и заслужила внимание. 
Самым неприятным было осознавать, что это — чистая правда. Если бы я повела себя так, как остальные двенадцать участниц конкурса, то он не просто не заметил бы меня, а еще и выставил вон, как самозванку. 
— Ну и что тут ненормального? — пожала плечами бабуля. — Я всегда говорила: хочешь добиться чего-то — нарушай правила. 
— Да не хочу я ничего добиваться. Во-первых, он мне не нравится. А во-вторых, он для меня старый...
—  И это ты говоришь в моем присутствии? Таська, не глупи! Такой мужик попадается раз в триста лет. Пойди и купи себе новое платье. И помаду, бледная как моль!
— Нет, бабуля, — вздохнула я. — Мужчина, который ищет спутницу с помощью кастинга, однозначно не мой тип.

***
Из блога Титикаки
Я, как и большинство девушек моего возраста, люб­лю романтические комедии. Раз двадцать смотрела “Хороший год” и столько же “Реальную любовь”. И плакала в одних и тех же местах. Каждый раз.

Вы не задумывались, почему кинематограф вот уже больше века эксплуатирует сюжет “Золушки”? Казалось бы, все известно заранее, бедная девушка встречает богатого парня и, пройдя череду тягостных испытаний, получает его как приз за терпение и веру в любовь. Из фильма в фильм одно и то же. Ан нет, миллионы женщин прилипают к телевизорам. У них сбегает молоко, стиральные машины ломаются и затапливают соседей, мужья требуют обеда, дети разрисовывают лаком для ногтей стены и доедают помады, но они мужественно держатся, не отрывая взглядов от экранов. Особенно радуют эпизоды, которые я называю “летающей тарелкой”. Это когда богатый дядя усаживает Золушку в личный самолет, и они летят ужинать в Вену, потому что там самые вкусные штрудели на свете. Или в Лондон, чтобы в небольшом, но очень модном кафе в непосредственной близости с Пикадилли выпить “Копи Лювак” — самый дорогой в мире кофе. 

Золушка в восторге. Для нее это все равно что путешествие на Марс. Принц тоже счастлив — впервые в жизни он почувствовал себя настоящим волшебником. Звучит сладкая-сладкая музыка. Из-под слоя розового зефира на экранах проступают финальные титры... Хеппи-энд.

Но одно дело кино и совсем другое — жизнь. Ее подробности вносят существенные коррективы. Например, “покупая” Золушку, принц рассчитывает на послушание и хорошие манеры. С первым, вроде бы, все в порядке (во всяком случае, поначалу), что касается второго, то здесь беда. Золушка плохо воспитана, жадна к деньгам и не очень образованна. Она бегает по магазинам, выискивает заветное слово SALE и скупает тонну дешевых тряпок, а за столом на званом ужине ковыряет вилкой в зубах и пьет без меры. В реальной жизни принц и Золушка — плохая пара. У них разные цели, разные приоритеты, а главное — социальный статус. Выросшая в бедности Золушка хочет всего и сразу, а принц привык считать деньги, которые зарабатывал постепенно, поднимаясь с одной карьерной ступени на другую. 

Я не хочу быть Золушкой. Мне претит идея богатства в качестве обязательного приложения к принцу. Я вообще не выношу подчиненной роли. Наверное, мне следовало родиться мужчиной...

Один спортивный магазин регулярно забрасывает меня спамом. “Константин, спешите получить 1000 бонусов!”, “Константин, у нас акция!”, “Константин, лето! Пора на пляж!” Похоже, у них в рассылочной базе какая-то путаница произошла, что не редкость... Интересно, каким я была бы Константином? Почему-то сразу представился такой худой, нервный, с глубокими умными залысинами. А под глазами мешки от недосыпания. Сорок два года, женат, детей трое. Девочки. И все в маму — считают меня неудачником. А я что? Я стараюсь. Я же не виноват, что авиаконструкторы сейчас не нужны... Поэтому работаю менеджером в одной конторе. Продаю унитазы. А они, зараза, не продаются. Может, я просто не очень умею это делать...  Нет, в принципе я неплохой мужик, только немного нелюдимый, как все интроверты. Зато ссориться не люблю, лучше промолчу, если что (Константины, они такие). А еще я мечтаю построить дом и завести собаку. Сенбернара. Но вряд ли из этого что-то выйдет... 

Да уж... Мысли у меня какие-то вражеские... Почему, спрашивается, я не миллионер? Ведь в фантазиях можно хоть гуманоидом стать. Нет, все-таки хорошо, что я не Константин...
***    
— Ты уже решила, что наденешь? — спросила бабуля, заглянув ко мне в комнату в восемь утра.
— Надену? Куда? — не поняла я, спросонья продирая глаза.
— Здрасьте! 
— И тебе доброе утро...
— Таська, лучше не зли меня! — пригрозила она. — Вставай, умывайся, пойдем в салон наводить марафет.
— В какой салон, ба?
— В самый модный! Прическу тебе сделаем, маникюр с педикюром... Ты ж сама себя украсить поленишься...
— Бабушка, я не пойду.
— В салон?
— На свидание.
Возникла пауза. Бабуля грузно опустилась на стул и приложила руку к груди.
— Ой, что-то мне нехорошо... Прямо печет вот здесь...
— Ба, не начинай, ладно?
— Ладно. У меня не будет сердечного приступа, если ты соберешься и сделаешь все, как я скажу. 
— Это нечестно.
— Зато разумно! Кто еще позаботится о твоем будущем, если не родная бабка?
В восемнадцать ноль-ноль марафон под девизом “Хочешь, не хочешь, а станешь красавицей!” был окончен. К финишу я пришла с прической а-ля “Завтрак у Тиффани”, толстым слоем макияжа, который бы в жизни сама себе не сделала, и красными ногтями (маникюрша утверждала, что это снова тренд). 
“Ладно, — решила я, — пойду. Во-первых, порадую бабулю, а во-вторых, это отличный повод рассказать человеку все, что я думаю о Золушках и перспективах нашего с ним общения”.
Ровно без пяти минут семь бабушка выглянула в окно и присвистнула. Под нашим подъездом стоял белый лимузин. Что может быть банальнее? 
— Иди! — скомандовала она.
— Может, подождать, пока он поднимется?
— Иди, я сказала! Пока соседи не разошлись. Пусть завидуют.
Зевак и правда собрался полный двор. Судя по лицам соседских старушек, они ждали невесту и очень удивлялись, что им никто не сообщил о свадьбе заранее...

Я вышла в подъезд и стала медленно спускаться вниз по ступеням. Преодолев два пролета, услышала, как на моем этаже открылась дверь лифта. Потом щелкнул замок и раздался бабушкин бас: “Здравствуйте, Олег Викторович! А вы не встретились? Тася уже вышла...”
И тут меня осенило. Вот я, вся такая красивая, с прической и маникюром, в зеленом платье и в туфлях на шпильке лечу с Бондаревым в условный Париж, а там, поглощая устрицы, говорю: “Вы очень ошибаетесь, дорогой товарищ, если думаете, что меня легко купить. Я девушка честная и за ужин в Париже не продаюсь”. Абсурдность ситуации была настолько очевидной, что, обгоняя лифт, я немедленно ринулась вниз. В считанные секунды выскочила во двор, проскользнула мимо оживленно беседующих соседей (даже успела услышать обрывок фразы о том, что машину следовало бы украсить если не куклой, то хотя бы шарами), нырнула в арку и, сделав небольшой круг, оказалась в соседнем дворе. Перевела дыхание и подумала, что бабушка все поймет. Должна понять. Она же умная... Захотелось выпить чего-нибудь покрепче. Прямо скажем, напиться. Ну, или просто хлебнуть кофе и успокоиться. Однако наличных в моем кошельке не оказалось. Была только кредитка с неясной суммой. Неясной, потому что я весь день расплачивалась ею за салонный “марафет”. По приблизительным подсчетам на ней должны были остаться жалкие гроши. Чтобы проверить это и не попасть в кафе в неудобное положение, я двинулась к ближайшему банкомату.  

Первый оказался пустым, охранник магазина развел руками и великодушно пригласил меня зайти позже. Второй был отключен. Третий сломан. Что называется “все, как вы любите, Таисия Юрьевна”. Оставался еще один — в детском торговом центре. И, ура, он работал! Я вставила карточку, потребовала отчета о доступной сумме на счету, но адская машина медлила, будто издевалась, и в результате сообщила, что операция не может быть произведена по техническим причинам. И так семь раз. Не добившись от банкомата взаимности, я уселась на диванчик и стала думать о своем дурацком положении. Домой не пойдешь — там бабушка с сердцем. Лева уехал в командировку, подружки, все как одна, на работе. К маме с папой тоже нельзя — начнут выспрашивать, почему я так наряжена. Даже в кафе посидеть нельзя! Тоска... 

Недавно читала про женщину, которая уже больше тридцати лет живет совсем без денег. Оказывает разные услуги — моет подъезды, ухаживает за стариками, гуляет с собаками, сидит с детьми. А люди ее за это кормят, поят, одевают... Может, мне машину кому помыть? Повертев головой, я увидела себя в стеклянной витрине сбоку. Торжественность наряда нелепо контрастировала с унылым лицом. “Здравствуй, грусть”... И мне вдруг стало обидно до слез. Ну почему все так по-дурацки складывается? Почему нельзя жить просто, как все? Выйти замуж за нормального парня, родить ему троих детей, летом семьей выбираться к морю, по вечерам ужинать на террасе и смотреть на закат... Почему у меня все не так? 

Я живу в каком-то зеркальном лабиринте, из которого нет выхода. Бегу по нему, натыкаясь на собственные ускользающие отражения. Вся в кусках — там нога мелькнет, там рука — никак не догнать, не соединиться... А думая, что вижу выход, больно бьюсь лбом о стекло. И главное, почему в этот момент рядом никогда не оказывается того, кто мог бы если не протянуть руку помощи, то хотя бы выслушать... 
Просмотрев контакты в мобильном, я набрала Леву. Пусть  попробует не ответить...

— Таська, только быстро, я на съемках, — тихо предупредил он.
— У тебя всегда на меня нет времени! — сказала я, будто Лева был мне не другом, а мужем.
— С тобой все в поряд­ке? — насторожился он.
— Нет, со мной все плохо, очень плохо! Хуже не бывает!
И, глотая слезы, я зачем-то начала рассказывать ему, как ненавижу этот город с его неработающими банкоматами, охранников и пластиковые карточки вместе с теми, кто их придумал...
— Сочувствую тебе, держись, — дождавшись ближайшей паузы, произнес Лева и отключился.  
И тут ко мне подошел мальчик. Я видела его все это время краем глаза. Он стоял, смотрел и слушал, что немного раздражало. Мальчику было лет пять, черные кудряшки прилипли ко лбу, наверное, бегал перед этим или прыгал на батуте. 
— Не плачь, пожалуйста, — сказал он. — На вот, возьми, — и протянул мне синий игровой жетон. 
Не то чтобы я сразу полюбила все человечество с его неработающими банкоматами, просто мне вдруг стало очень хорошо. 
— Спасибо, оставь его себе, — улыбнулась я. — Тебя как зовут?
— Саша.
— Понятно. Видимо, это карма.
— Чего? — не понял мальчик.
— Ничего. Ерунда. Скажи лучше, где твои родители? Ты случайно не потерялся?
— Я никогда не теряюсь, — оскорбился он. — Я же взрослый. Я на велосипеде умею. И английский учу. Ван, ту, фри, фо, файв, сикс, севен... А еще на турнике подтягиваюсь пять раз.  
— Сашка, вот ты где! — раздался за нашими спинами мужской голос. Я повернулась и увидела своего “жениха”. 

Повертев головой, я увидела себя в стеклянной витрине сбоку. Торжественность наряда нелепо контрасти­ровала с унылым лицом. “Здравствуй, грусть!” И мне вдруг стало обидно до слез. Ну почему все так по-дурацки складывается? Почему нельзя жить просто, как все? Выйти замуж за нормального парня, родить ему троих детей, летом семьей выбираться к морю, по вечерам ужинать на террасе и смотреть на закат... Почему у меня все не как у людей?
И тут ко мне подошел мальчик лет пяти. Черные кудряшки прилипли ко лбу, наверное, бегал перед этим или прыгал на батуте.
— Не плачь, пожалуйста, — сказал он. — На вот, возьми, — и протянул мне синий игровой жетон.  
Не то, чтобы я сразу полюбила все человечество с его неработающими банкоматами, но мне вдруг стало очень хорошо.
— Спасибо, оставь его себе, — улыбнулась я. — Тебя как зовут?
— Саша.
— Понятно. Видимо, это карма.
— Чего? — не понял он.
— Ничего. Ерунда. Скажи лучше, где твои родители? Ты случайно не потерялся?
— Я никогда не теряюсь, — оскорбился Саша. — Я же взрослый. Я на велосипеде умею. И английский учу. Ван, ту, фри, фо, файв, сикс, севен... А еще на турнике подтягиваюсь пять раз.  
— Сашка, вот ты где! — раздался за нашими спинами мужской голос. Я повернулась и увидела своего “жениха”. Вот уж действительно карма... Он был легок, красив и немного взъерошен. Наверное, совсем недавно играл с... Стоп. Этот мальчик — его сын? Внешне очень даже может быть. Получается, что у меня “жених” с приданым, да? Лева ничего подобного не рассказывал...
Увидев меня, он поморщился, как от зубной боли.
— Ты что, следишь за мной?
Получилось довольно бесцеремонно.
— А вы что, знакомы? — оживился мальчик.  
— Иди, покатайся на машинках, — сказал Саша-старший.
— Мне надоели машинки.
— Тогда поиграй с кем-нибудь.    
— Не хочу, там одни малявки.
— Ладно, вот тебе деньги, пойди, купи себе мороженого. Мне надо с этой теткой поговорить.
— Разве она тетка? — удивился Саша-младший. — Она еще девушка.
Спасибо, милое создание! Как заметила одна моя знакомая: дети — самый точный определитель возраста. Они мгновенно улавливают грань между периодами в цепочке “девочка-девушка-тетя-бабушка-ой!” (последнее означает, что вы похожи на любимый персонаж русских народных сказок и единственный вопрос, который возникает в детской голове, касается метлы и ступы, а точнее — их отсутствия).
— Хорошо, с девушкой, — с трудом сдерживая раздражение, сказал Саша. — Иди уже!
Мальчик внимательно посчитал деньги и двинулся в глубину игрового зала.
— Ну? И что вы здесь делаете в столь экзотическом виде? — спросил он. — Только не говорите, что у вас свидание в детском центре. Или, может, вы тут работаете? Судя по зеленому платью и жуткому гриму — лесным чудовищем. Угадал?

Из блога Титикаки
Дух соревнования — самый гадкий из всех возможных. В нем есть то, чего человек, как правило, в себе не признает — и отполированное до блеска тщеславие, и уязвленное эго, и черная зависть к тем, у кого получатся лучше (выше, сильнее). Я с детства не люблю соревнований. И не оттого, что принадлежу к категории счастливчиков, плюющих на чужие победы, а именно из-за всего выше перечисленного. Ведь если заразиться этим духом, позволить втянуть себя в игру, все — прощай, разум. Только и думаешь о победе. Любой ценой. И когда проигрываешь (что наиболее вероятно), чувствуешь себя безнадежно тупым (слабым, невезучим). Короче, полным ничтожеством. Чем выше ставка — тем больнее поражение. Проиграв, ты впадаешь в депрессию, не хочешь ни с кем разговаривать, обязательно заболеваешь какой-нибудь ангиной и говорить уже не только не хочешь, но и не можешь. Выздоравливаешь медленно и безразлично. По вечерам достаешь из самого дальнего шкафа припрятанную бутылку коньяка и маленькими глотками запиваешь остатки самоуважения... У меня было такое однажды, когда человек, с которым я собиралась состариться и умереть в один день, предпочел мою подругу...     
Соревнование с самим с собой — наивысшая степень идиотизма. Что-то из разряда психопатологии. “А слабо тебе это сделать?” — как бы спрашиваешь ты себя. “Мне? Слабо? Да легко!” — как бы отвечаешь себе ты. “Кишка тонка...” — как бы издеваешься, но тут же парируешь: “Посмотрим!”. И, приняв низкий старт, рвешь с места с невиданным энтузиазмом, откуда только силы берутся... А не начни соревноваться с собой, ничего ведь не получится. Подуешься немного, попыхтишь и отступишь. Не очень-то и хотелось...
Человек, ради которого я написала столько букв, не стоит ломаного гроша, я его почти ненавижу, но не могу отделаться от желания заставить себя уважать (в идеале он целует мои следы и умоляет простить за все-все-все). Дух соревнования, противный мне с детства, разрастается внутри с пугающей скоростью. Воображение требует сатисфакции, рисует сюжеты один глупее другого и никуда от этого не деться...

***
— Значит так! — сказала я Саше, глядя в его отвратительно красивое лицо. — Я за вами не только не слежу, а еще и доплатила бы кому надо, чтобы никогда в жизни не видеть вашей самодовольной физиономии. Вы мне неинтересны и неприятны, как изжога, ясно? До свидания. А лучше — прощайте!
Жаль, не удалось хлопнуть дверью — она открывается автоматически. Затылком чувствую его насмешливый взгляд. Ну и пусть. Будет! Как миленький будет целовать мои следы и умолять простить его!
А на улице, оказывается, была гроза, и ливень успел вымыть пыльные тротуары. Ну хоть здесь свежо и приятно. Только неизвестно, куда идти...  
И вдруг в мерном городском шуме раздался женский крик: “Мальчик, стой!” Повернув голову на звук, я увидела маленького Сашу, бегущего через дорогу. И машину, которая была просто не в состоянии сбросить скорость. И кричащую на противоположной стороне улицы женщину...
Один из самых популярных штампов кино — когда фатальные моменты замедляют в два-три раза, дабы зритель сумел до мельчайших подробностей насладиться (ужаснуться) процессом. Оказывается, все взято из реальности — я вижу движение в каждой миллисекунде. Саша подпрыгивает и, зависнув в воздухе, поворачивает голову навстречу машине. Лицо водителя в ужасе вытягивается, пышные усы становятся дыбом... “Куда-а-а-а ты-ы-ы-ы!” — медленно артикулируя, говорит он. Машина плавно врезается в лужу, и брызги мутным веером разлетаются из-под колес, но торможение не в силах остановить инерцию. Расстояние между мальчиком и автомобилем неотвратимо сокращается. “Ма-а-а-альчи-и-и-ик, сто-о-о-о-ой!” — кричит женщина...
А дальше все ускорилось, будто кто-то щелкнул тумблером, и я, проявив невиданную доселе прыгучесть, оказалась на дороге, выдернула Сашу из-под колес и обратным прыжком вернулась на тротуар.
— Дура, следить за ребенком надо! — выкрикнул из окна водитель. — Вот из-за таких мамаш честные люди в тюрьму садятся...
— Эй, поставь меня на ноги! — потребовал Саша и, как ни в чем не бывало, стал снимать обертку с зажатого в руке мороженого. — Ну вот, растаяло...
— Ты как здесь оказался? — спросила я.
— За мороженым пошел. А то там у них шоколадного не было... Потом тебя увидел и побежал...
— Испугался?
— Чего это? Я никого не боюсь.
— Ты хоть понимаешь, что мог под машину угодить? Нельзя бегать через дорогу! Тебя разве не учили?
— Учили. Только ты маме не рассказывай, ладно? А то она меня больше не отпустит. Хочешь мороженого? Вкусное...
И как ему удалось проскользнуть на улицу мимо нас? Господи, каких-то две секунды — и мальчика могло бы не стать... От этой мысли меня пробрал озноб. Я присела на корточки и убрала с его лба слипшиеся кудряшки, но они тут же вернулись на место. И вдруг чья-то рука больно дернула меня за плечо. Передо мной возник Саша-старший.
— У тебя что, совсем крыша поехала? — заорал он. — Отпусти пацана! Чего тебе вообще от нас надо, сумасшедшая?
— Не трогай ее, она хорошая! — возмутился Саша-младший.
— Хорошая?!
Последующего текста я предпочла бы не слышать, но он следовал за мной по пятам до подземного перехода и даже внизу настиг отдельными обидными словами. Не дойдя до дома квартал, я приземлилась на скамейку и набрала бабулин номер.
— Ты где, бестолочь? — грозно спросила она. — Быстро домой, если не хочешь лишиться последней бабушки!
Весь вечер пришлось выслушивать тираду о том, как мне не повезло с мозгами, в которых явно имеется брак, а иначе как объяснить всю абсурдность моих поступков. Бабуля курила одну за другой свои пахнущие вишней сигареты, временами вставала с кресла, прохаживалась по комнате и величественно замирала у окна. Свет уличного фонаря неоновыми бликами падал на ее седые волосы, придавая им необыкновенно красивый оттенок. Все линии были мягкими, словно размытыми нежной акварельной кистью, и в эти мгновения мне хотелось броситься к столу, достать камеру и снимать, снимать ее безостановочно.  
— Такой человек за тобой ухаживает! — басила она, выпуская под потолок упругую струю дыма. — Не какой-нибудь босяк, а целый бизнесмен. На лимузине приехал, в Париж хотел отвезти, а ты...
— Бабуля, хватит курить. С твоим сердцем...
— С моим сердцем все в порядке. У меня с внучкой проблема. Как ты могла пообещать поехать с ним, а потом взять и сбежать?!
— Я никому ничего не обещала. Он просто поставил меня перед фактом: “Буду в семь”.
— Настоящий мужик! Такой быстро бы тебе психическое здоровье поправил.
— Ба, ну что ты такое говоришь? Я ему совсем не нужна, дело в принципе. Мол, как это обычная барышня — не Мисс Вселенная и вообще не модель — не бросилась к нему на шею с криком “Олежек, я ваша навеки!” Дух соревнования, будь он неладен...
— Много ты понимаешь, — отмахнулась бабуля. — Я хорошо знаю мужиков и могу с уверенностью сказать — этот в тебя втюрился! Эх, Таська, прос...ла ты свое счастье...
***
— Римма Андреевна права, ты идиотка, — сказал Лева, раскладывая на столе фотографии очередной блондинки. Ты хоть знаешь, какие связи у Бондарева? Это тебе не Саша-фотограф, личность хоть и известная в определенных кругах, но не влиятельная.
— А причем тут его связи? — не поняла я.
— А притом! Ты же его обидела своим побегом. Можно сказать, унизила, пренебрегла. Он теперь в два счета кислород тебе перекроет. Сделает так, что ни одна приличная контора не станет пользоваться твоими услугами. Будешь пенсионерок в баклажановый цвет красить и дедушкам усы стричь. Ты даже представить себе не можешь, на что способен оскорбленный мужик...
— И что теперь?
— Ничего. Суши сухари. А еще лучше — беги в сторону границы.
— Дурак ты, Лева...
Первая неделя после побега прошла в ожидании возмездия, но оно не настало. Наоборот, работа искала меня на каждом шагу. Телефон разрывался — клиенты становились в очередь.
В конце недели знакомый режиссер пригласил меня на съемки своего нового сериала, где из славянских пышногрудых Ксюш, Валь и Маш нужно было сделать Люси-Мадлен, Луиз-Жюли и Полин-Фелиситэ — утонченно-томных француженок — фавориток Людовика XV. Аристократическая бледность далась легко, с прическами тоже проблем не возникло, чего не скажешь о манерах. В перерывах между съемками фаворитки дружно закуривали и начинали упражняться в ненормативной лексике. Обширный тезаурус поражал новизной, благодаря чему я узнала много незнакомых ранее слов. Обсуждали какого-то Даниэля — страшного человека, переспавшего с каждой из них и скрывшегося в неизвестном направлении. С энтузиазмом планировали кастрацию и прочие изощренные акты возмездия.
Потом помреж кричал: “Перерыв окончен!”, фаворитки тушили сигареты, “надевали” лица и ангелами входили в кадр.
— О, Ваше Величество, если бы я могла взять вашу боль... Прикажите, и я приму смерть не задумываясь! Потому что моя жизнь... потому что моя миссия... потому что я... потому что мы... Твою мать!!!
— Ну что такое, Ксюша?! Опять слова забыла? Василиса, что там у нее за текст?
Ассистент Василиса листала сценарий и выдавала, вкладывая в реплику максимум души: “Потому что моя жизнь принадлежит вам, мой король!”
— Ну вот, едрена матрена! Неужели трудно запомнить? — орал режиссер.
— Да, елкин дрын! — громко огорчалась Ксюша. — Не знаю, почему на этом месте торможу, блин...
— Потому что тупая, — тихо говорила Луиза-Жюли.
— И толстая, — нежно добавляла Люси-Мадлен.
Да уж, да уж...
Из блога Титикаки
Иногда мне кажется, что я неплохо вписалась бы в восемнадцатый век. Для нашего времени я неприлично старомодна. Мне нравятся словесные реверансы, всякого рода церемонии и политесы, чрезвы­чайная обходительность, изысканная вежливость, недосказанность и полутона. Нравится высокий слог и некоторая вычурность манер. Мне однозначно пошел бы галантный век с его куртуазностью и преклонением перед женщиной. С изысканностью флирта — языком вееров, цветов и мушек — всех этих знаков любви и томительного ожидания счастья. Три лепестка на веере — “встретимся в полночь в саду”. Улыбнулась, распахнула на мгновение и тут же закрыла. Загадочная улыбка — лучшая вуаль для тайных желаний...
Почему все так быстро изменилось? Ведь в масштабах истории два века — не срок — мгновение. Почему, например, больше никто не отстаивает честь дамы на дуэли? Нет, я не сторонница узаконенного убийства, просто интересно... Раньше достаточно было как-то не так взглянуть на женщину — в лицо наглеца летела перчатка. Сейчас это вообще не повод. Смеетесь, что ли? Вот если кто-то ее ударит или начнет громко оскорблять в присутственном месте, то в лучшем случае обиженная сторона может подать на хама в суд, в худшем — мирно договориться о компенсации морального и физического ущерба. А что? Может, она вообще сама виновата? Спровоцировала...
Дуэль — это невероятно романтично. “Ах, милая кузина, господа гусары опять дрались из-за меня. Уже в седьмой раз! Безумцы...”  Что интересно, дуэлянты не только стрелялись. В ход шли трости, бритвы, бильярдные кии... Был случай, когда оружием стали католические распятия (могу представить себе этот арт-хаус), канделябры (наверное, выглядело забавно) и даже воздушные шары. Двести лет назад летать на шарах было жутко модно, стреляться, правда, додумались только двое. Печальная история. Первый промахнулся, а второй оказался хитрым и выстрелил в шар. Чтобы наверняка. Понятно, что проигравший не выжил — рухнул с километровой высоты на крыши парижских домов. А победитель, вполне удовлетворенный результатом, женился на мадемуазель, из-за которой и разгорелся весь сыр-­бор. Но я сейчас о другом.
Знаете, почему эти парни выбрали воздушные шары? Вот ни за что не догадаетесь. Потому что таким символическим способом хотели подчерк­нуть возвышенность своих чувств к прекрасной даме, ради которой не страшно умереть даже в небесах. Красиво...
Когда я училась на третьем курсе своего эко­номического, два моих сокурсника — Леха Матюхин и Ромка Баранович поссорились из-за Оли Коротковой — первой институтской красавицы, умницы-отличницы с безупречной репутацией. Леха хотел с ней встречаться, а Ромка сказал, что она — шлюха. Тот оскорбился и вызвал противника на дуэль. Это была первая и единственная дуэль, свидетелем которой мне довелось стать. Леха предложил стреляться, но пистолет был один, и тот стартовый. Боря настаивал на нунчаках, которыми владел с детства, но это было бы нечестно по отношении к Лехе. Остановились на ножах — больших страшных, остро наточенных кухонных ножах. Посвященные дали клятву хранить тайну, но через день о дуэли гудел весь институт. Слух дошел до проректора — грозного деда, которого боялись все. Ребят вызывали на ковер, грозили исключением, пугали родителями и милицией.
— Я вам покажу дуэль, засранцы! — кричал старик. — Я вас лично по очереди пристрелю! Чтобы друг к другу ближе чем на километр не подходили, понятно?!
“Мы все равно сделаем это!” — гордо заявил Леха. И вот в один из дней по институтским коридорам пронесся слух: Матюхин с Барановичем дерутся в триста сорок седьмой комнате общежития, там море крови и уже как минимум один труп. Сбежавшиеся на новость друзья долго ломали дверь, взывая соперников к разуму. Наконец она поддалась, толпа спасателей ввалилась в комнату и увидела неожиданную картину. Леха и Ромка сидели за столом. На столе стояла почти пустая литровая бутылка водки, рядом лежали те самые страшные ножи, меленький кусочек сала и два сухарика. Дуэлянты не вязали лыка, но все же один из них — более крепкий Леха — поднял голову и сказал заплетающимся языком: “А вы думали, мы идиоты — из-за бабы резать друг друга будем? Да пошла она, шлюха...”

***
— Снято! — довольно прокричал режиссер. — Всем спасибо!
Я сложила грим в свой волшебный чемоданчик и стала собираться домой.
— Вообще-то они совсем неплохие девки, — вздохнул он, подойдя ко мне ближе. — Просто не раскрученные еще. На “медийные” лица бюджета нет, вот и приходится... Ну ничего, следующий свой фильм я, знаешь, о ком сниму? О куртизанках! Это будет бомба, вот увидишь!
— Не сомневаюсь, — сказала я. — Зови, если что.
— Само собой.
И тут в моей сумке зазвонил телефон. Номер был незнакомым.
— Слушаю, — ответила я, ожидая услышать что-то вроде: “Здравствуйте, мне вас порекомендовали...”, но в трубке раздался знакомый, хотя и подзабытый голос:
— Таисия Юрьевна? Как хорошо, что я вам дозвонилась!     
Это была Оксана — секретарь Карины Витальевны — генерального директора Anthology style.
— Я ваш номер долго найти не могла, потеряла резюме, представляете? Пришлось всех знакомых на уши поставить, и знаете, о вас говорили столько хорошего, столько хорошего...
“К чему бы такой подозрительно сладкий тон?” — подумала я, но Оксана опередила мой вопрос.
— Карина Витальевна очень хочет вас видеть, — сказала она. — Когда вам удобно? Завтра сможете?
Смогу ли я завтра? Да хоть сейчас, несмотря на усталость и практически ночь, до которой затянулись съемки.
— Не возражаете, если это будет в десять утра? Не рано?
— Нет, в десять хорошо, — едва сдерживая ликование, ответила я.
— Тогда до завтра? Ждем вас и спокойной ночи, Таисия Юрьевна.
Вот так поворот... Неужели Саша принял их предложение и меня зовут именно поэтому? После всех наших стычек маловероятно. Тогда что?
— А что тут думать? — сказала бабушка. — Они просто поняли, что лучшего стилиста им не найти. Они же там не дураки, знают, что почем...
— Нет, здесь что-то другое...
Без пяти минут десять я переступила порог приемной.
— Таисия Юрьевна! — поднялась мне навстречу Оксана. — Карина Витальевна уже ждет вас.
Мы прошли в кабинет. Он ничуть не изменился — все те же сверкающие под потолком лампы, в центре — массивный стол из розового дерева и во главе его — эффектная рослая директриса. Но картинка все же отличалась от той, которую сохранила моя память после первой встречи. Я давно заметила, что объективной реальности не существует. Один и тот же пейзаж в зависимости от настроения может быть мрачным и веселым, туск­лым и ярким, торжественным и будничным. Сегодня кабинет генерального директора Anthology style струил радость. И сама Карина Витальевна в отличие от прошлого раза излучала благодушие. Она вышла из-за стола и, протянув ко мне руки, произнесла со своим очаровательным армянским акцентом:
— Как же я рада вас видеть, Таисия Юрьевна!
И обняла меня, по-отечески похлопав по плечу. Я улыбнулась в ответ, на всякий случай ущипнув себя за бедро.
— Присаживайтесь, дорогая моя! Чай? Кофе? Может, коньячку?
— Нет, спасибо, я по утрам не пью.
— Конечно, конечно! — засмеялась она. — Это я так, в шутку... Ну что ж, перейдем к делу. Надеюсь, вы не передумали поработать с нами? Должность ведущего стилиста компании по-прежнему в вашем распоряжении.  
— А что происходит? — не выдержала я всей этой фантасмагории. — Помнится, вы предлагали мне ее в обмен на конкретную услугу — я должна была переманить к вам от конкурентов своего жениха. Нет Саши — нет работы. Ведь так?
— Ну что вы, Таисия Юрьевна! — замахала руками директриса. — Видимо, мы друг друга не поняли. Жених — такая мелочь... Сегодня он есть, завтра нет... Разве можно ваш профессионализм ставить в зависимость от случая? Я сразу решила, что вы и только вы можете занять кресло ведущего специалиста Anthology style. Даже когда еще не знала, кто за вами стоит...
— А кто за мной стоит?
— Ах, Таисия Юрьевна, не будем лукавить... Кто бы ни стоял — речь идет о вашем таланте и только о нем. Итак, мы готовы подписать с вами контракт. Я понимаю, вам нужно время ознакомиться с ним... Если интересуют цифры, то они вот здесь, — не затя­гивая, перешла она к главному аргументу, ткнув ка­рандашом в строку оплаты моего труда. Подобные суммы я видела только в кино.
— Карина Витальевна, к вам пришли, — заглянула в кабинет Оксана и, как мне показалось, подмигнула директрисе.
— Прекрасно! — оживилась та. — Приглашай...
— А что происходит? — спросила я. — Помнится, вы предлагали мне должность в обмен на услугу — переманить к вам от конкурентов своего жениха. Нет Саши — нет работы. Ведь так?
— Что вы, Таисия Юрьевна! — замахала руками директриса. — Видимо, мы друг друга не поняли. Жених — такая мелочь... Сегодня он есть, завтра нет... Я сразу решила, что вы и только вы можете занять кресло ведущего специалиста Anthology style. Даже когда еще не знала, кто за вами стоит...
—  А кто за мной стоит?
— Ах, Таисия Юрьевна, не будем лукавить... Кто бы ни стоял — речь идет о вашем таланте и только о нем. Итак, мы готовы подписать с вами контракт. Я понимаю, вам нужно время ознакомиться с ним... Если интересуют цифры, то они вот здесь, — не затягивая, перешла она к главному аргументу, ткнув карандашом в строку оплаты моего труда. Подобные суммы я видела только в кино.
— Карина Витальевна, к вам пришли, — заглянула в кабинет Оксана и, как мне показалось, подмигнула директрисе.
— Прекрасно! — оживилась та. — Приглашай...
Дверь распахнулась, и в кабинет вошел Саша.

Из блога Титикаки
“Чувствовать себя счастливым в одиночестве — настоящий талант. Или даже подарок, который нужно заслужить годами страданий, бессонных ночей, утомительных размышлений о том, кто виноват и что делать. Только переболев затяжной депрессией, в которой, словно в лондонском тумане, не разберешь истинных очертаний реальности, можно приобрести иммунитет к одиночеству. И это даже не привычка (привычка — банальное изобретение человека ленивого, не способного на рискованные, но прекрасные поступки), это глубокое переосмысление многих правил, по которым ты жил. И осознание, что лишь переосмыслив их, ты можешь выдохнуть и сказать с легким сердцем: “Я принимаю мир таким, какой он есть”. Вообще, это так важно — научиться выдыхать. Свое раздражение, неприятности, людей... Последнее — самое сложное. Выдохнуть человека — не книжку в сторону отложить. Но я почти научилась. Нужно только представить, как он выходит из тебя — выдувается, как джинн из бутылки, и растворяется в воздухе без следа. Вообразить удивленное выражение его лица и застывший в глазах вопрос: “Ты прогоняешь меня навсегда?” Сказать: “Да!” И послать вслед воздушный поцелуй. И сразу (ну, или почти сразу) жизнь начнет меняться к лучшему. Правда-правда, можете мне поверить, я чемпион по выдохам. Главное — сделать это до конца, чтобы не сохранилось и следа. Выдохнуть все, до последней капли. Не оставлять на память даже приятные моменты. Или, точнее, ни в коем случае не хранить их! Эта коварная уловка потом может еще раз обмануть ожидания и ранить исподтишка. Так что выдохнуть — и забыть. Лишь отпустив внутреннее сопротивление, ты обнаруживаешь, что к лучшему изменилась и внешняя ситуация. Кажется, Экхарт Толле сказал, если не ошибаюсь...”
***
— Не ждали? — засмеялась директриса. — Александр предупредил, что это будет для вас сюрпризом...
Да уж, действительно, сюрприз... Нашу последнюю встречу вряд ли можно назвать приятной. В тот день я сказала себе: “Тася — все! Поиграла и хватит. Этот человек больше никогда не появится в твоей жизни. Во всяком случае, ты сделаешь все, чтобы этого не случилось”. Ведь, по большому счету, он — плод моей измученной одиночеством фантазии. Я выдумала его дважды. В первый раз, когда доверила Леве, как пазл, собрать для меня портрет “жениха”. И во второй, когда приписала “ожившему” Саше ряд неприсущих ему качеств. Но самое печальное во всей этой истории то, что даже такой — грубый, циничный, высокомерный ­— он не покидает мою бедную голову. Я не хочу думать о нем, но думаю. Стараюсь не вспоминать, но память, как въедливая скандальная соседка по коммуналке, доставшая всех не выключенным в туалете светом, возвращает этого мерзавца снова и снова. А случай, чтобы не расслаблялась, материализует его в самых неподходящих местах, и дабы окончательно добить, всякий раз находит для этого какой-нибудь унизительный предлог. Как тут не вспомнить старые добрые времена, в которых не было даже намека на мужчину, а я, дура, плакала и просила судьбу послать мне его. Теперь, пожалуйста, — получите! Вместе с головной болью и ворохом бессмысленных переживаний...
— Итак, дорогие коллеги, представляю вам сразу двух новых сотрудников, — сказала Карина Витальевна со своим очаровательным армянским акцентом. — Знакомьтесь, это Таисия Юрьевна Голицына, с сегодняшнего дня ведущий стилист нашей компании. И Александр Крамаренко, больше известный как Алекс Крамер — наш новый фотохудожник. Так что, можно сказать, у нас две звезды.  И, как там поется дальше: “Две светлых повести”?
Сидящие за столом сотрудники, человек восемь, дружно надев дежурные улыбки, повернули к нам головы.
— А теперь о деле, — продолжила директриса. — Anthology style предстоит серьезная работа. Очень серьезная. Нам заказывают развернутый рекламный проект люди, которых я “выхаживала” больше двух лет.
Карина Витальевна выдержала паузу и назвала имя компании, давно ставшей лидером индустрии моды, практически иконой...
— Они хотят полностью изменить концепцию для нашего рынка и ждут радикально новых идей. И в этом я всецело полагаюсь на ваш свежий взгляд, Таисия Юрьевна. Можно просто Тася? Прекрасно! И ваш художественный вкус, Александр.
— Можно просто Саша, — иронично прищурившись, опередил он ее вопрос.
— Вот и замечательно! Оксана даст вам материалы по проекту, вы ознакомитесь с ними, обсудите и завтра озвучите мне свои идеи.
— Завтра? — в один голос спросили мы.
— Завтра, — утвердительно кивнула директриса. — Институт мозга проводил исследования и сделал забавное открытие. Оказывается, самые первые спонтанные и часто отвергнутые идеи являются наиболее интересными. И потом, я же не жду от вас развернутой концепции — пара-тройка свежих мыслей, родившихся в светлых головах двух близких людей. Ведь вам нет необходимости притираться, подстраиваться и тратить время на прочую обязательную волокиту, возникающую между двумя малознакомыми творцами... Правильно я говорю?
— В точку! — согласился Саша, окатив меня псевдовлюбленным взглядом.
“Вот козел!” — мысленно ответила ему я, улыбнувшись в ответ.
— Тогда не будем терять время? — встала из-за стола Карина Ви­тальевна, и присутствующие, как солдатики, подскочили со своих мест. — Оксана, покажите Тасе ее кабинет, а Саше — его апартаменты.
— Прошу за мной, — ласково поманила нас Оксана. — Заодно осмотрите наш офис. У нас очень необычный дизайн, вам понравится. 
И мы, как провинциалы на экскурсии в Эрмитаже, гуськом последовали за ней. Владения Anthology style действительно впечатляли. Здесь все говорило о желании подчеркнуть эту самую необычность — от ломаных линий ярко-лимонных стен, гнутых, стилизованных под тоннель потолков, до объемных гипсовых картин с отпечатками живых человеческих лиц, которые подмигивали, кричали, улыбались и плакали. Жутковатое, скажу я вам, зрелище. Зато мой кабинет оказался пустым и светлым, как чистый лист.
— Карина Витальевна специально попросила убрать все лишнее, — пояснила Оксана. — Она решила, что вы захотите обустроить его сами. Так что можете составлять список необходимых вещей, мы все закажем. В верхнем ящике стола — каталоги интерьерных компаний, с которыми мы со­трудничаем, можете воспользоваться ими. Или посмотреть в Интернете — на ра­бочем столе вашего компьютера со­хранено несколько полезных ссылок... В общем, обживайтесь, а  Александр вернется к вам через десять минут.
— Обязательно вернусь, — пообещал Саша.
— Вот только не нужно мне угрожать, — сказала я.
— Как вы мило общаетесь! — расплылась в улыбке Оксана. — Так приятно наблюдать за влюб­ленными парами... 
Интересно, предложение обустроить все — “аттракцион невиданной щедрости” или тест-проверка? По вещам, выбранным человеком, можно безошибочно определить не только его вкус, но и многие черты характера, наличие чувства юмора, ощущение стиля, уровень интеллекта... Ладно, посмотрим, что они предлагают, — решила я, разложив перед собой каталоги.
Саша вернулся, как и обещала Оксана, ровно через десять минут. Интересно, успел он за это время приударить за ней?
Вошел своей вальяжной походкой, сел напротив, закинул ногу на ногу, скрестил руки на груди... Поза закрытости и враждебного настроя, если верить психологам.
— Ну и? Ты решила окончательно испортить мне жизнь, да?
— Я? Испортить? Ты что-то путаешь. К этой нашей встрече я не имею никакого отношения. Мало того, я готова отдать часть будущего гонорара, чтобы только тебя не видеть...
— Да что ты говоришь?! Сначала ты расстроила мою свадьбу, потом пришла с предложением поработать в Anthology style взамен на возвращение невесты, которую в итоге довела до нервного срыва. Затем поперлась к ее папаше и запудрила ему мозги. Что дальше? Какие еще гениальные идеи родит твоя “светлая” голова? Выйдешь за него замуж и станешь “владычицей морскою”?
Значит, все это проделки Бондарева... Ну конечно! Упрямый дядька решил взять свое не мытьем, так катаньем. Я ждала гнева отвергнутого павиана, а получила милость великодушного короля. Нестандартный ход — один ноль в его пользу.
— Может, ты все-таки объяснишь, чего добиваешься? — с трудом сдерживая раздражение, спросил Саша.
— Не поверишь — ничего. Во всяком случае, от тебя и от Бондарева. То, что он похлопотал за меня в Anthology style,— исключительно его инициатива. Зачем пристроил сюда тебя? Об этом лучше спроси его самого. А сейчас предлагаю не терять времени — изучить и обсудить материалы, набросать идеи...
— То есть, ты типа моя начальница?
— Типа, типа...
Еще бы сказал “походу”. И ведь образованный человек, не босяк какой-нибудь... Да, чувствую я, веселенькое у нас получится сотрудничество. Этот самовлюбленный индюк будет вставлять мне палки в колеса, нападать из-за угла и бросать ножи в спину при первой возможности. Нет, ну как все-таки причудливо поворачивается жизнь. Совсем недавно я и представить не могла ничего подобного...
Из блога Титикаки
“Несколько ночей кряду я летаю. Но не как в детстве, раскинув руки, а на воздушном шаре. И, что удивительно, мне это нравится. В реальности я жутко, просто панически боюсь высоты. Для меня подвиг на стремянку взобраться, не то что под небеса... Так вот, я лечу над какими-то полями, мою корзину мягко раскачивают воздушные потоки, мимо проплывают кружевные облака. И вдруг на горизонте появляется еще один шар, что приводит меня в неописуемый восторг. Я машу руками, кричу, под­­прыгиваю, рискуя вывалиться за борт. И человек на том втором шаре машет в ответ и тоже что-то кричит. Я пытаюсь расслышать, что, но ветер на полпути уносит его слова обратно. Тем не менее мы сближаемся, сближаемся, сближаемся... И вот я уже вижу, что это мужчина, совсем немного — разгляжу его лицо и... просыпаюсь. Всегда на одном и том же месте. И такая досада меня берет, такое разочарование. Тогда я закрываю глаза снова, отматывая пленку сновидений назад. Как там было? Вот еще один шар возникает на горизонте, человек в нем машет мне рукой, я радостно отвечаю ему, мы сближаемся... Спать, спать, спать...
Но сон не идет. Вместо него в голову лезут всякие мысли. Например, о том, что вся наша жизнь удивительно похожа на такой вот полет. Кажется, что ты полностью контролируешь ситуацию: когда нужно, сбрасываешь балласт, регулируешь мощность горелки, поворачиваешь куда надо, ловишь потоки, взмываешь вверх или опускаешься вниз по собственному желанию...
Но сильный порыв ветра может порвать стропы, в баллоне может внезапно закончиться газ, ткань может вдруг загореться, да мало ли что? История знает сотни крушений самых безо­пасных воздушных шаров... Но пока ты летишь, тебе кажется, что этот полет будет продолжаться вечно”.

***
Мои опасения подтвердились сполна. Саша вел себя, как последняя сволочь, — упражнялся в сарказме, задавал провокационные вопросы, игнорировал замечания...
“В каком сельском клубе тебя научили такому безобразию? — спрашивал он. — Это рекламный проект, а не кружок балалаечников-любителей” или “Если бы заказчики хотели клоунов, то наняли бы шапито!”
В конце концов он крепко достал меня. Так крепко, что я не выдержала и швырнула в него канцелярский набор с карандашами, скрепками и массивным степлером, от которого он лишь чудом смог увернуться.
— Ты что делаешь, психическая?! — воскликнул Саша и ответил мне тремя массивными папками.
Из них немедленно вылетели листы и веерами разлетелись по комнате. В общем, “процесс пошел”, как любил повторять первый и последний президент СССР. К сожалению, мы знаем, чем он закончился... Домой я вернулась в одиннадцатом часу — еле переползла через порог.
— Ну, давай, выкладывай, как все прошло? — насела на меня бабуля.
— Можно завтра? — взмолилась я. — Сил нет даже на душ, не то что на разговоры.
Но нужно знать мою бабушку. У нее и мумия не отвертелась бы — как миленькая выложила все, что знает о “Десяти казнях египетских”. Пришлось рассказывать, включая подробности наших с Сашей баталий.
— Вот засранец! — сказала она. — И ты собираешься все это терпеть? Думаешь, он даст тебе сделать карьеру?
— У меня нет выбора, мы одна команда.
— Выбор есть всегда.
Бабуля закурила, отошла к окну и, глядя в мерцающую огнями ночь, стала выпускать под потолок аккуратные колечки дыма.
“Ну, прямо как ребенок, — с грустью подумала я. — Может быть, все старики так себя ведут после восьмидесяти?”
— Уволь его, — неожиданно предложила она. — Уволь — и дело с концом.
— Смеешься? Я не имею таких полномочий.
— Ты — нет, а вот Бондарев... Только не надо меня перебивать — просто дослушай до конца. Если тебе действительно нужна эта работа, а она нужна, то необходимо избавиться от Саши немедленно, иначе он избавится от тебя. Ну, или сделает так, что ты сама сбежишь оттуда через неделю. И это в лучшем случае. А всего-то нужно позвонить Бондареву, поблагодарить его за хлопоты и намекнуть, мол, нельзя ли избавить меня от этого козла... 
— Ба...
— Не перебивай! Конечно, он позовет тебя на свидание, и ты не откажешь ему в этом. Но будешь держать дистанцию, чудить, говорить загадками, в общем, делать все то же самое, что делала при первой вашей встрече...
— Я ничего подобного не делала...
— Не перебивай, говорю! Опыт показывает, что Бондареву такое отношение нравится. Так, между прочим, можно несколько месяцев протянуть. У меня был кавалер, который два года нудил: “Выходи за меня замуж, выходи за меня замуж...” Цветы носил, подарками дорогими заваливал... Пришлось с ним переспать, чтобы отстал.
— Ба!
— Что ба?! Мы с тобой взрослые тетки и можем позволить себе называть вещи своими именами. Мужик — он как рыбак или охотник. Процесс ему гораздо интереснее результата. Вот увидишь, все будет, как я говорю. Ну что ты теряешь? 
Я задумалась. Есть очень простая техника принятия решений, называется “Квадрат Декарта”. Она дает возможность рассмотреть проблему с разных сторон. Все, что нужно, — это ответить на четыре вопроса.
Вопрос первый: что случится, если это произойдет? Итак, если я уволю Сашу, то смогу без помех воплотить в жизнь все свои идеи.
Вопрос второй: что случится, если это не произойдет? Если я не уволю Сашу, то мы продолжим сосуществовать с ним в режиме военного времени, отравляя друг другу жизнь, и худо-бедно придумаем что-то, что, скорее всего, не устроит заказчика. В итоге моя едва начатая карьера окажется под угрозой.
Вопрос третий: что не случится, если это произойдет? Если я оперативно “уберу” Сашу, то не случится того мечтательно-­сладостного момента, в котором он будет стоять передо мной на ко­ленях и просить простить его за все-все-все. Если я уволю Сашу, то лишу себя малейшего шанса на победу. Мы разойдемся в разные стороны. Он — спокойно-самодовольный, я — с грузом нереализованных амбиций и уязвленным самолюбием. Наверное, бабуля права, я действительно идиотка. Ох, уж это женское тщеславие...
И последний, четвертый вопрос: что не случится, если это не произойдет? На первый взгляд, звучит немного запутано, правда? Но если точно ответить, то решение появится обязательно, и оно будет правильным. Во всяком случае, для меня сегодняшней. Итак, ответ: если я решу оставить Сашу, то мне не придется звонить Бондареву и вступать с ним в долгоиграющие отношения.
От этой мысли я почувствовала себя настолько лучше, что даже в комнате стало светлее. Это было не только моральное, но и физическое облегчение. Как будто я сняла с себя тяжелый неудобный рюкзак. Декарт все-таки гений...
— Декарт гений, а ты дура, — сказала бабуля и совершенно разочарованная ушла в свою спальню.
Утро окатило меня ярким солнцем, заставив подскочить ни свет ни заря. Как я могла забыть задернуть гардины? Зато мысли мои прояснились, и вчерашнее общение с Сашей показалось недоразумением. Я сама приняла условия его игры, дала ему возможность говорить всякие гадости вместо того, чтобы жестко обозначить границы дозволенного. Наверное, сказалась растерянность в условиях чрезвычайно сумбурного дня. Слишком много событий произошло, слишком необычными они оказались, слишком быстрых решений требовали, и много еще других “слишком, слишком, слишком”. Но не существует ситуаций, которых невозможно было бы исправить. Пока все живы. Я поставлю его на место. Он даже не представляет, какой жесткой и бескомпромиссной я умею быть...

***
Ровно в десять ноль-ноль я сидела в своем кабинете красивая и решительная (не так уж часто удается добиться подобной гармонии). Единственное, что омрачало общую картину, так это мое нетерпение — хотелось поскорее увидеть Сашу, произнести заготовленные с ночи хлесткие фразы, поставить его на место, озадачить, удивить, испугать. Хотелось разглядеть на его холеном лице что-то еще, кроме самодовольного сарказма. Но он опаздывал. Видимо, в очередной раз решил продемонстрировать мне свое фе.
В десять сорок заглянула Оксана и напомнила, что Карина Витальевна ждет нас после обеда к трем. Я попросила крепкого кофе, решив пока ничего не говорить ей, а еще немного подождать. Все к лучшему. Есть возможность без суеты и вражеских комментариев просмотреть свои записи, еще раз обдумать детали, что я и делала вплоть до обеда. Впрочем, работа не мешала мне медленно закипать. Когда часы на стене пробили двенадцать раз, я была вне себя от ярости. Мне вдруг стал понятен его план. Эта сволочь решила подставить меня. Да-да, подставить! Скорее всего, он придет за пять минут до встречи — спокойный, отдохнувший, самоуверенный. А я уже сейчас как на иголках — раздраженная, дерганая, злая и просто неспособная к адекватному общению, что уж говорить о трех часах? Единственное, что может добавиться, так это смертельная усталость от напря­жения... А он придет весь в белом и двумя-тремя фразами (наверняка подготовился, гад, я таких знаю) покажет Карине Витальевне, кто из нас настоящий профессионал.
В час дня я как-то взяла себя в руки и вышла на обед. Просто для того, чтобы немного отвлечься. Села в кафе напротив офиса, заказала чай и штрудель. Чаем обожгла небо, соусом от штруделя поставила пятно на платье... С горькой иронией подумала, что это тоже часть его плана. Все продумал, мерзавец... Увижу — убью!
Без пяти три я сделала несколько глубоких вдохов и вошла в приемную Карины Витальевны.
— Он уже там? — спросила Оксану.
— Нет, — ответила она.
Хм... Очередной непонятный ход. Что он еще придумал?
— Знаете, мне все же хотелось бы обсудить концепцию с вами двумя, чтобы потом не повторяться, — сказала директриса. — А вы разве не вместе живете?
Пришлось выдумывать, что ночевала у бабушки, так как та приболела. Что телефон Саши не отвечает...
— Ладно, — смилостивилась Карина Ви­тальевна. — Сроки у нас, конечно, сжатые, но человеческий фактор никто не отменял. Поезжайте домой, выясните, что к чему, а завтра я жду вас вдвоем с предложениями...

***
Итак, я снова стояла у Сашиного дома. Хорошо, что уже была здесь и не нужно тратить время на поиски адреса. Плохо, что опять оказалась в слабой позиции — роли просителя. Нет, наверное, бабуля в очередной раз права — его нужно уволить...
— Опять в пятьдесят седьмую? С утра идут и идут... Не квартира, а проходной двор... — проворчала та самая консьержка, с которой я уже была знакома. Впрочем, она меня не узнала.
Не став тратить время на разговоры, я взбежала по ступенькам и уже была готова нажать на кнопку звонка, как вдруг увидела, что дверь в квар­тиру приоткрыта. Инстинктив­но отдернула руку, заглянула в щель и прислушалась. Из глубины комнат доносились глухие удары...


И так, я снова стояла у Сашиного дома. Хорошо, что уже была здесь и не надо тратить время на поиски адреса. Плохо, что опять оказалась в слабой позиции: роли просителя. Нет, наверное, бабуля в очередной раз права — его нужно уволить...
— Опять в пятьдесят седьмую? С утра идут и идут... Не квартира, а проходной двор, — проворчала та самая консьержка, с которой я уже была знакома. Впрочем, она меня не узнала.
Не став тратить время на разговоры, я взбежала по ступенькам и уже была готова нажать на кнопку звонка, как вдруг увидела, что дверь в квартиру приоткрыта. Инстинктивно отдернула руку, заглянула в щель и прислушалась. Из глубины комнат доносились глухие удары.
В первые мгновения могло показаться, что кто-то, тренируясь, колотит боксерскую грушу, если бы “груша” не отвечала сдавленными стонами. Однозначно в квартире кого-то били. Не Сашу ли? А может быть, сам Саша? Но тут раздались приближающиеся шаги. Укрыться было свершенно негде, сбегать вниз по ступеням — поздно, это могло вызвать подозрение. Идея пришла мгновенно, как часто бывает в экстремальных ситуациях. Вытащив из сумки ключи, я принялась открывать замок квартиры в торце. Как бы открывать. Не станут же они трогать стоящую к ним спиной соседку. Их оказалось трое. Три крепких хмурых парня молча вышли из двери и, даже не взглянув в мою сторону, спустились по лестнице вниз. В подъезде воцарилась тишина. Такая тишина, что было страшно пошевелиться. Преодолевая страх, я осторожно переступила порог Сашиной квартиры.
Она по-прежнему напоминала вокзальный зал ожидания — повсюду были разложены тюки с вещами, наскоро собранные, не застегнутые дорожные сумки, связки книг, какие-то пакеты и коробки... Переступая через все это, я прошла в дальнюю комнату и увидела его. Саша лежал на полу навзничь, прикрыв голову руками. И, кажется, совсем не дышал.
— Эй, — тихонько позвала я.
Он застонал и медленно перевернулся на спину. Обвел комнату мутным взглядом, наткнулся на меня и беззвучно, одними губами попросил пить. Напившись, окончательно пришел в сознание, сел, пощупал ребра, осторожно прикоснулся пальцами к разбитой губе и сказал:
— Это все из-за тебя.
— Здравствуйте, приехали... Я к этим бандитам не имею никакого отношения. Видно, сильно они тебя по голове стукнули...
— Еще как имеешь! Ладно, раз пришла, помоги мне встать.
Я протянула руки, он цепко обхватил мои запястья, и мы чуть не повалились назад.
— Ты очень тяжелый, — сказала я. — Знаешь, как проще подняться? Встать на четвереньки, а потом взяться рукой за кресло. Сейчас я его подвину ближе...
— На четвереньки... — проворчал он и, кряхтя, как старик, начал разворачиваться.
Зрелище было жалким, и в моей голове пронеслась циничная мысль: “Вот теперь мы квиты”. Я тут же поругала себя за отсутствие милосердия, хотя сделала это довольно прохладно, для проформы.
Саша выпрямился и неожиданно вскрикнул, схватившись за бок.
— Надо вызвать скорую, — посоветовала я.
— Нет.
— Почему?
— По кочану. Еще вопросы есть? Говори, зачем пришла, и уходи.
Ну, и о каком милосердии после этого может идти речь?! Мало ему дали, надо бы вернуть тех парней, пусть добавят. Может, хоть немного собьют с него спесь...
— Вообще-то, у нас сегодня запланировано обсуждение рекламного проекта. В три часа ты должен был быть у Карины Витальевны. И это чудо, что она дала нам небольшую отсрочку.
— Обсуждение проекта... — закивал он, рассматривая в зеркало поврежденную физиономию. — У меня на сегодня была запланирована смерть, и это чудо, что я еще жив. Мне тоже дали отсрочку.
— Не хочешь все рассказать? — спросила я.
— Вот только не надо корчить из себя психолога, — скривился он.
Тут мое терпение лопнуло. И накопленные злость, досада, раздражение обрушились на Сашу в одночасье. Видимо, это была такая гремучая смесь, что он даже присел от неожиданности. Не помню, когда в последний раз я так кричала. Не помню, чтобы когда-либо раньше использовала лексику ЗК, не помню за собой и привычки швыряться стульями. Закончив “выступление” словами: “Да иди ты куда подальше!” (адаптированный вариант), я рухнула в кресло и отвернулась.
— Да-а-а-а-а... — сказал Саша задумчиво. — Вот это тебя сплющило... Воду будешь?
— Нет.
— А армянский коньяк?
— Да хоть французский! Все. Я пошла.
— Подожди. Ты, правда, хочешь помочь?
— Уже не знаю...
— Ну, прости, — сказал Саша совершенно незнакомым мне голосом. — Ты действительно здесь ни при чем. Хотя именно с тебя и начались все мои неприятности.
Он открыл бар, заполненный плотными рядами бутылок, вынул из него круглую литровую бадью и две рюмки. Поставил все это передо мной, на секунду задумался, добыл из холодильника большой лимон, нарезал его толстыми кругами и выложил на салфетку.
— Закусывать коньяк лимоном — моветон, — подметила я.
— Если лимон на салфетке, а ты сидишь на ящике, то можно, — ответил он и залпом опустошил свою рюмку. Тут же без паузы налил вторую, а за ней третью.
— Если ты решил набраться, то без меня, — предупредила я. — Или тебе нужны зрители?
Саша покачал головой:
— У меня стресс.
— Стресс — второе по популярности оправдание пьянства.
— А первое?
— Несчастная любовь.
— Ясно. Значит, можно еще пару рюмок...
— Если ты сейчас не остановишься, я уйду. Говори, в чем проблема.
— Ладно. Мне нужно двести тысяч. Долларов. Через три дня. Подбросишь? Нет? Я так и думал. Поэтому вариант номер два — спрятаться. Дней на десять. И за это время найти деньги.
— А если не найдешь?
— Тогда тоже два варианта. Первый — меня убьют быстро. Второй — медленно, чтоб помучился. Первый, конечно, гуманнее, но я все равно к нему не готов.
— Это все?
— Все.
Мы помолчали. Мне, конечно, хотелось знать подробности. Кто? За что? Почему? И прочее. Хотя бы в целях собственной безопасности. Надо же иметь представление о масштабах проблемы и ее возможных последствиях. Час назад я так бы и поступила. Да какой там... Час назад мне бы и в голову не пришло его спасать. Но теперь он сидел передо мной побитый, растерянный, изо всех сил старающийся скрыть эту самую растерянность за привычным сарказмом, но она проступала в глазах, улыбке, жестах, так что мучить его вопросами желания не было.   
— Хорошо, — наконец решилась я. — Могу также предложить два варианта. Первый — старая заброшенная дача бабушки, второй — мансарда моего укатившего в командировку друга Левы. Первый, правда, экстремальный — нет света и воды. Второй — более комфортный, но тоже есть минус — неизвестно, когда Лева вернется. Может, через неделю, а может, завтра. Связи с ним нет уже несколько дней.
— Понятно... А к даче бабушка прилагается?
— Нет.
— Жаль. Вот если бы бабушка, да еще с пирогами, тогда да... Но, ничего не поделаешь, обойдемся без пирогов.
— А что сказать Карине Витальевне?
— Скажи, что я умер. Внезапная остановка сердца.
— Плохая шутка...
Между тем сгустились сумерки, и Саша взялся меня провожать. Заодно решено было проверить, не следят ли за ним. Улица жила в привычном ритме: засидевшиеся на работе поспешно возвращались домой; у киосков, решая, кому наверняка продадут сигареты, теснились долговязые мальчишки; бойкая старушенция, незаконно разложив на тротуаре банки с маринованными грибочками, бдительно вертела головой. В общем, ничего подозрительного. Наступило то время суток, когда уже стемнело, а фонари еще не зажглись. Неуютное серое время. Мы неторопливо обогнули квартал, вышли на пешеходный мост и, не сговариваясь, остановились.
— Я в детстве на спор прыгал отсюда, — сказал Саша, глядя на воду.
— Высоко... Страшно было?
— Очень. Из реки вытаскивали меня уже с милицией. Как назло, патруль мимо проезжал...
— А я плавать не умею. Сколько ни пробовала — не получается...
— Это просто. Как-нибудь научу...
И вдруг зажглись фонари. Город радостно выныр­нул из воды, представ во всей своей ночной сияющей красе. Он простирался у нас под ногами, качался на волнах, словно дышал — ровно и спокойно. И, кажется, где-то немного печально запела виолончель, а ветер разнес ее по реке, смешав звуки с шумом прилива. Мы смотрели вниз и молчали...

***
Я долго думала и выбрала аппендицит. Это очень удачная болезнь. Во-первых, прихватывает вне­запно, а во-вторых, проходит, как правило, без послед­ствий. Если требуется потянуть время, то сущест­вует прекрасное осложнение — перитонит. Оправдывает от десяти до тридцати дней отсутствия. В общем, с моей помощью Саша был “удачно прооперирован” в одной из лучших клиник города, где и находился до полного восстановления.
Карина Витальевна посочувствовала с размахом, свойственным всем восточным людям, и торжественно сообщила, что теперь груз ответственности за проект целиком и полностью на моих плечах. Я не сопротивлялась. Три бессонные ночи — и на стол директрисы легла веселенькая папка с разработками проекта. К двенадцати Карина Витальевна вызвала меня к себе и, хрустя пальцами, сказала:
— Мне понравилась ваша работа. Интересные идеи. Оригинальные и смелые решения. Осталось продумать детали и можно встречаться с заказчиками. Я рада, что мы в вас не ошиблись. Вы очень талантливы.
— Спасибо, — сдержанно улыбнулась я, почувствовав, как по телу растекается волна сладкой гордости.  
— Не будем терять времени, через час я назначила общее собрание. Познакомитесь со своей командой, представите им проект и начнете работать над ним вплотную, — улыбнулась шефиня. — Вопросы есть?
— Вопросов нет.
— Тогда вперед, мой гений!
Я выпорхнула из-за стола, ощутив за спиной легкий шелест крыльев. Как все-таки легко расположить к себе творческого человека. Отметь его великий талант, и он весь твой...
— И еще, — как бы между прочим остановила меня у самой двери Карина Витальевна. — Заказчик ищет дополнительное спонсорство.
— То есть?
— Поговорите с Олегом Викторовичем. Думаю, его заинтересует этот проект. Тем более с вашей подачи...
Вот здесь, в этом самом месте я должна была как минимум выразить свое недоумение. Сказать что-­нибудь вроде: “Извините, но это не входит в сферу моей компетенции”. Как максимум — возмутиться очередным обманом, в котором разговоры о моем великом таланте — не более чем уловка, способ добраться до более крупной рыбы. Сначала этой рыбой был Саша, теперь Бондарев...
Но я ничего подобного не сделала. Более того, я не просто промолчала, а зачем-то продолжила эту бессмысленную, построенную на бесконечном вранье историю. Я сказала: “Конечно, поговорю”. И даже улыбнулась зачем-то...

Из блога Титикаки
Самое острое недовольство из всех возможных — недовольство собой. Поводов для него великое множество. Большинство из них вполне оправдано, и тогда недовольство носит конструктивный характер. Ты анализируешь собственные промахи, делаешь выводы, принимаешь решения. Но есть ситуации, которые сложно объяснить. Например, ты общаешься с каким-то неприятно-навязчивым человеком, общение затянулось, и вместо того чтобы развернуться и уйти, ты долго и мило с ним прощаешься. А он никуда не торопится, поэтому с ленцой всезнающего гуру несет всякую ересь, выдавая ее за великие откровения. И ты киваешь в ответ, улыбаешься как бы с пониманием, а внутри все закипает. Особенно непонятно, когда с человеком этим тебя ровным счетом ничего не связывает. Ты бы могла жестко и решительно отбрить его, но почему-то стоишь и слушаешь. А потом, наконец вырвавшись из цепких лап, бежишь, как от дурного сна, и острое чувство недовольства собой накрывает тебя душным одеялом.
Или, например, ты зачем-то кокетничаешь с официантом, а он оказывается хамом и переходит все границы — говорит двусмысленные комплименты, начинает тебя учить чему-то гастрономически важному, отпускает сальные шуточки и вообще ведет себя так, будто не ты, а он сам пришел в ресторан. Ему нравится такая роль, он расходится не на шутку и даже по-свойски подмигивает тебе, дефилируя между столиков. А потом приносит счет, разыгрывает с ним дурацкую пантомиму и говорит, что умеет делать искусственное дыхание, если тебе вдруг станет плохо от цифр. Он упивается собственным остроумием, его несет. А ты сидишь, наблюдаешь за происходящим как бы со стороны и понимаешь, что дело вовсе не в официанте, а в тебе самой. Что надо бы прекратить эту неприятную сцену, но как? Во-первых, начала ее именно ты, а во-вторых, тебе не хочется выглядеть напыщенным снобом. Одернуть официанта — значит указать ему место: “Как челобитную царю подаешь, холоп?!” Поэтому ты продолжаешь участвовать в его спектакле и даже оставляешь ему щедрые чаевые, чтобы потом понести домой чувство острого недовольства собой.
Все это мелочи, конечно, но именно из таких мелочей вырастают большие внутренние проблемы. Так что, затевая любую игру, нужно помнить — рано или поздно, но правила обязательно изменятся. И не по вашей воле...

***
— Вот это я и называю судьбой! — торжественно сообщила бабушка.
— Ну что ты такое говоришь, какая судьба? — отмахнулась я.
— А то, что Бондарев не просто так появился в твоей жизни. И продолжает появляться снова и снова. Это все знаки! Позвони ему прямо сейчас, — приказала она и протянула трубку. — Позвони и пригласи встретиться.
— Не буду я никому звонить. Письмо напишу. Заодно прикреплю материалы по проекту, пусть почитает...
— Ага, ты его еще повесткой в суд вызови, — фыр­кнула бабуля, порылась в карманах халата, добыла оттуда помятую визитку и, щурясь сквозь очки, стала набирать номер на своем мобильном.
— Ба, прекрати немедленно! — потребовала я.
— И не подумаю.
— Хочешь, чтобы мы поссорились?
— Хочу, чтобы ты вышла замуж за приличного человека.
— Бондарев приличный? Не смеши меня. Отдай телефон!
Бороться со старушками несложно, нужно просто обнять их покрепче и поцеловать в макушку.
— Вот так-то лучше будет, — сказала я, спрятав телефон в карман.
Бабушка сокрушенно покачала головой и прижала руки к груди. Я прекрасно знала этот жест. Коронный номер “Ой, сердце!” уже давно не действовал, но неизменно разряжал обстановку.
В такой ситуации рассказывать ей о Саше не имело смысла. Даже история с бандитами и угрозой жизни не стала бы для него смягчающим обстоятельством. “Уж если я кого не полюблю...” Пришлось врать: незаметно вытянуть из ящика стола ключи от дачи и под предлогом экстренного выезда на работу сбежать из дому.
Саша ждал меня в условленном месте — в парке на третьей по счету от фонтана скамейке. Увидев его, я с трудом сдержала смех. На Саше был старомодный, помятый, не по размеру длинный плащ, потертые дырявые ботинки, заношенная панама с ломаными полями и черные очки. Довершали картину криво наклеенные рыжие усы. Новенький найковский рюкзак на этом фоне выглядел вызывающе. Если бы не он, Сашу легко было принять за бомжа. Впрочем, бомжи тоже бывают разными...
— У вас ус отклеился, — вместо приветствия сказала я. — А еще вон там, возле первой скамейки, стоит пустая бутылка от пива, не нужно?  
— Очень смешно, — поправил он усы. — Опаздываешь...
В электричке на нас, конечно же, пялились все, кому не лень. Понятное дело — сорок минут пути без развлечений. В окно смотреть скучно, читать книгу не модно, Интернета нет... Судя по взглядам, одна часть “зрителей” меня жалела, другая осуждала, выискивая в моем облике признаки скорой деградации.
Дача заросла густой травой, местами в человеческий рост. Домик утонул в ней, беспомощно и удивленно выглядывая верхушками окон. Дорожки тоже заросли, а между деревьями пауки сплели ажурные сети.
— Трава — это хорошо, — сказал Саша. — Можно легко спрятаться, если что...
— Думаешь, все так серьезно?
— Надеюсь, нет.
Мы прошли в дом. Впервые за многие годы он показался мне чужим. Дома, как люди, — не любят, когда их бросают. Стены потрескались, осыпались, и стали похожими на географические карты неведомых стран. На мебели скопился слой густой серой пыли, особенно печально выглядели засохшие в вазе полевые цветы. А на столе живым приветом из прошлого лежала записка, оставленная бабулей лет десять назад: “Ушла в магазин. Буду через полчаса. P. S. Таська, шоколад я спрятала надежно, даже не ищи. Ешь яблоки!”
— Смешная она, наверное, твоя бабушка, — сказал Саша. — Думаю, мы бы подружились.
— Это вряд ли...
В соседней комнате сквозь узкую щель закрытых ставен пробивалось упрямое полуденное солнце.  
— Ночью будет холодно, захочешь — можно разжечь камин, — сказала я. — Дрова в сарае. Вода в колодце. Свечи и спички — в шкафу. Если идти по улице никуда не сворачивая, то справа будет маленький магазинчик. Там раньше продавали очень вкусные конфеты. Но есть и хлеб, колбаса, молоко...
— Я взял консервы и буханку “бородинского”. На всякий случай.
— Это правильно. Мало ли... Ключи от дачи я оставляю на столе, вот здесь.
Я положила на стол связку ключей. Уходить не хотелось.
— Ладно, мне пора. Если что — звони.
— Подожди, — сказал Саша. — Давай выпьем чаю. Я думаю, ты должна знать, от кого и почему я скрываюсь.
История оказалась вполне типичной для “нашего человека”. Работая в Америке по контракту, Саша обнаружил в себе предпринимательскую жилку. Ему надоело быть просто популярным фотографом, захотелось открыть собственный арт-центр, с фотостудией, интерьерными залами, стильным кафе и парой выставочных павильонов. Идея выглядела  прекрасно и обещала новый карьерный виток, если бы не одна маленькая деталь: Сашин компаньон Миша — соотечественник-эмигрант — большой специалист по таинственным исчезновениям. Дэвид Копперфильд со своим вагоном по сравнению с ним — младенец. Однажды, не выходя из наглухо закрытого дома, ему удалось скрыться от четырех вооруженных бандитов. Позже выяснилось, что упитанный Миша спрятался в футляр от виолончели. Подобный трюк он проделал и с Сашей, скрывшись со спонсорскими деньгами в неизвестном направлении. Вошел в свой кабинет и растворился в пространстве. Спонсоры, они же кредиторы, были неприятно удивлены этим фактом и решили, что Саша и Миша заодно, а исчезновение последнего — не более чем хитро продуманный план. И все бы ничего, если бы не вторая не­­ма­ловажная деталь: этими самыми кредиторами ока­зались “наши люди”, тоже соотечественники-­эмигранты, причем с богатым, как позже выяснилось, криминальным прошлым. Нужно было как-то выкручиваться. Саша долго ломал голову и, к своему счастью, вспомнил о существовании замечательной, а главное — финансово перспективной девушки, с которой познакомился на одной из вечеринок в Майами. Девушку звали, как вы уже догадались, Элей Бондаревой. Все закрутилось быстро и наверняка закончилось бы свадьбой с щедрым приданым, если бы не мой перформанс с пощечиной.    
Вот так моя невинная авантюра разрушила не только Сашины планы, но и поставила под угрозу его жизнь.
— Скажи честно, ведь на самом деле между нами ничего не было? — спросил он. — Меня этот вопрос никак не отпускает. Я хоть и напивался, бывало до потери сознания, но девушек при этом запоминал. Даже вместе с именами... Так было или не было?
— Расслабься, ничего не было. Я тебя придумала.
— Как это?
— Очень просто. Попросила Леву собрать мне в фотошопе  “жениха”, чтобы родственники и знакомые отстали со своими расспросами о замужестве. Лева — фотограф, дизайнер и, как оказалось, страшный лентяй. Нашел в своих архивах твои фотографии, увидел, что они совпадают с моим описанием, и выдал их за плод своего многочасового труда. Он знал, что ты уехал в Штаты, и был уверен, что уже никогда не вернешься на родину...
— Значит, я — твой идеал? — хитро прищурился Саша.
— Успокойся, уже нет, — сказала я, мысленно отметив, что даже с разбитой физи­ономией он ухитряется источать ауру настоящего мужского обаяния.

***   
Домой я вернулась ближе к вечеру. Вошла в квартиру и прислушалась. Из кухни доносился бабушкин голос.
— Давно я не получала столько комплиментов, — щебетала она. — А знаете, дорогой, вы мне очень симпатичны. Правда-правда!
— Это взаимно, Римма Андреевна! — отвечал ей мужской голос, в котором я немедленно узнала Бондарева. — Каждый день я общаюсь с десятками людей, но, поверьте на слово, — давно не встречал настолько приятного собеседника.
“Если тихонечко выйти, никто и не заметит”, — решила я, однако, развернувшись слишком резко, задела лежащую на полке одежную щетку. Та упала, со звоном угодив в фарфоровую вазу.
— Тася, это ты? — спросила бабуля.
Пришлось пройти в гостиную. Бондарев сидел за столом и широко улыбался. Три верхние пуговицы его ослепительно белой рубахи были расстегнуты, стильный шелковый галстук развязан, пиджак небрежно наброшен на спинку стула.
— Здравствуйте, Таисия Юрьевна, — весело сказал он. — Ну, как там дача?
Домой я вернулась ближе к вечеру. Вошла в квартиру и прислушалась. Из кухни доносился бабушкин голос.
— Давно я не получала столько комплиментов, — щебетала она. — А знаете, дорогой, вы мне очень симпатичны. Правда-правда!
— Это взаимно, Римма Андреевна! — отвечал ей мужской голос, в котором я немедленно узнала Бондарева.
“Если тихонечко выйти, никто и не заметит”, — решила я, однако, развернувшись слишком резко, задела лежащую на полке одежную щетку. Та упала, со звоном угодив в фарфоровую вазу.
 — Тася, это ты? — спросила бабуля.
Пришлось пройти в гостиную. Бондарев сидел за столом и широко улыбался. Три верхние пуговицы его ослепительно белой рубахи были расстегнуты, стильный шелковый галстук развязан, пиджак небрежно наброшен на спинку стула.
 — Здравствуйте, Таисия Юрьевна, — весело сказал он. — Ну, как там дача?
 — Могла бы и попросить ключи, — подхватила его бабуля, — а не тащить из кармана, как воришка, честное слово. Я бы и так дала, мне не жалко... Ну, что ты стоишь столбом? Тебя что, по дороге контузило?
Контузило? Не то слово. Точнее, у меня просто не было слов. Я чувствовала себя дичью, какой-­нибудь антилопой, которая полдня запутывала следы, скакала с камня на камень, достигла вершин маскировки, радовалась как дитя собственной изобретательности и вдруг столкнулась нос к носу со львом. Мой растерянный вид откровенно веселил Бондарева, но он изо всех сил подавлял это веселье, старательно заедал его бабушкиным печеньем. Видимо, настало время для откровенного разговора. То, что я собиралась сказать ему, вряд ли понравилось бы бабуле, да она бы и не дала. Поэтому опять пришлось ломать комедию.
 — Ладно, — миролюбиво произнесла я. — Если ваше предложение вместе поужинать еще в силе, я согласна.
Бондарев удивленно приподнял бровь, улыбнулся и внимательно посмотрел мне в глаза. Как смотрит психиатр на шизофреника-симулянта, словно раздумывая, сейчас его расколоть или немного поиграть...
 — Будете готовы — спускайтесь, — наконец сказал он. — Я жду вас в машине.
Когда он вышел, бабушка изменилась в лице, молча закурила и отошла к окну.
 — И это все? — удивилась я. — Даже не похвалишь меня за правильный выбор? Ты же этого добивалась?
 — Я старая дура...
 — Что?
 — Что слышала. Бондарев — опасный человек. — Ты его, пожалуйста, не зли... И не пытайся перехитрить. Он все про нас знает. И про Сашу твоего тоже. Зачем я ему только позвонила?! Дура-дура...

Из блога Титикаки
Есть люди, которых ты предпочел бы не знать, не видеть, не общаться, а если все-таки был вынужден, то “разобщаться” назад, “развидеть” раз и навсегда. От которых хочется бежать подальше, забыть, стереть из памяти все файлы. Они, как плющ, обвивают вас со всех сторон, душат своим вниманием, требуют взаимности, и любой взгляд в сторону расценивают как предательство. Вы им ничего не должны, ничем не обязаны, просто в какой-то момент они решили, что вы — самые близкие подруги. Или влюбленная пара. В первом случае речь идет, понятное дело, о женщинах. Здесь нужно действовать жестко — пресечь “дружбу” на корню и расставить все точки над “і”. “Лучшая подруга”, конечно, обидится и наверняка понесет в мир новость о том, какая коварная и подлая натура скрывается за вашим вполне приличным фасадом. Возможно, даже начнет плести интриги и мстить. Но если не подпитывать этот порыв своими реакциями, то очень скоро он сойдет на нет. И уже теперь барышня сама будет вздрагивать при упоминании вашего имени, а завидев, переходить на другую сторону улицы.
Гораздо сложнее, когда это “любовь”. Мужчина-плющ в подобном случае практически непобедим. Договориться с ним невозможно, легче убить. И тут все работает с точностью до наоборот. Чем больше вы сопротивляетесь и пресекаете, тем сильнее его желание сделать вас своей собственностью. И речь вовсе не о маньяках и прочих шизоидных личностях. Самый обыкновенный на вид парень может удивить вас такой вот малоприятной фобией. Что делать? В органы правопорядка не заявишь: пока вы живы — не представляете для них никакого интереса. Психиатры тоже бесполезны, они с уверенностью подтвердят, что этот человек здоров, его коллеги и друзья вам тоже не помощники — лишь разведут руками. Это для вас он маньяк, а для них — душа компании, отзывчивый товарищ, может дать денег взаймы...  
А он между тем ждет вас под подъездом с темным от ревности лицом, потому что вчера увидел, как вы на улице разговаривали с каким-то “старым козлом” и даже поцеловали его в щеку на прощание. Он стоит неподвижно, смотрит на входную дверь не мигая, и при виде этого стоп-кадра вы ощущаете физический, почти животный ужас. Потому что понимаете — еще немного и им с удовольствием заинтересуются правоохранительные органы, психиатры и друзья с коллегами. Более того, о нем напишут во всех газетах и даже покажут сюжет в криминальной хронике, только вы этого уже не увидите...

***
Методы, которыми действовал Бондарев, были гораздо изощреннее. Его статус и деньги упраздняли необходимость стоять под подъездом и унизительно выпрашивать любовь. Все, что нравится, он привык получать без труда и особого напряжения. В большинстве случаев желаемое являлось само, заискивало, просилось на руки и обещало быть нежным и кротким всю оставшуюся жизнь. И Бондарев милостиво разрешал приобщиться к себе, великому. Но ненадолго. Пока не надоест.  
В моем же случае произошел сбой программы. Не модель, не красавица, даже не “мисс Купянск ’2011”, а самая обыкновенная, хоть и не лишенная обаяния (будем до конца честными) девушка воротит от него нос. С ума сошла? Или жить надоело? И вот он начинает охоту. Разбрасывает сети, расставляет капканы, раскладывает приманку. Ты хочешь эту работу? Получи! Желаешь, чтобы начальство носило тебя на руках? Да не вопрос! Мечтаешь побывать в Париже? Вообще, ерунда, собирай вещи, уже летим! А может, Нью-Йорк, Токио или Рим? Весь мир у твоих ног. Только не выпендривайся, не будь дурой, а приди и скажи: “Сдаюсь”.
Но все это лишь с первого взгляда напоминает милое развлечение пресытившегося жизнью барина. Посмеяться и отшутиться невозможно. Порочный путь. Помню, как-то муж одной хорошей знакомой делал мне откровенные знаки. Я ужасно не хотела конфликтовать и долго, как сейчас говорят, “включала дурочку” — делала вид, что мы оба шутим, пока он не перешел все границы. Пришлось отбиваться зонтиком, и если бы не металлический набалдашник, которым этот сексуальный маньяк получил в глаз, неизвестно, чем бы закончилась наша “невинная игра”. С тех пор я решила — никаких полутонов, все должно быть честно и открыто. Но теперь...
Теперь все было по-другому. В игру оказался замешан Саша. Человек, к которому я еще недавно относилась, как к занозе в пальце, предстал передо мной в ином свете. Наша дачная история перевернула картинку с ног на голову. Я ощутила то, чего не ощущала уже много-много лет. Пожалуй, лишь раз в жизни, в юности мне было так хорошо от мужского присутствия. Хорошо просто сидеть рядом, просто молчать, просто смотреть на огонь. Не могу пока дать точного определения этому. Любовь? Слишком громко. Скорее, откровение. Когда вдруг совпадаешь с человеком, отражаешься, притягиваешься, чувствуешь тепло внутри и улыбаешься своим мыслям о нем...
 — Пристегнитесь, Таисия Юрьевна, — насмешливо сказал Бондарев. — Я соблюдаю правила.
Я пристегнулась, машина мягко тронулась с места и, практически бесшумно набрав скорость, понеслась по проспекту.
 — Правила, говорите? Тогда зачем все это?
 — Что именно?
 — Зачем втайне следили за мной?
Бондарев посмотрел на меня в зеркало и рассмеялся.
 — Ну, во-первых, не за вами, а за Александром. А во-вторых, это тоже часть игры по правилам.
 — Какой игры?
 — Долго рассказывать. Конечно, если вы настаиваете...
 — Настаиваю.
 — Ладно, объясню. Попробую покороче. Этого идиота любит моя единственная дочь. Мозги у нее, к сожалению, не мои. Мать постаралась... Так вот, она любит его как невменяемая, до истерики. Страшно ревнует. Высохла от этого, как щепка. С тех пор как сама прогнала его, места себе не находит. А тут еще вы, мадам...
 — Мадмуазель.
 — Тем хуже. Ты своим появлением спутала все карты. И ей, и ему. Он ведь как планировал... женится на Лильке, оттяпает в приданое часть бизнеса, расплатится со своими кредиторами, и все будет о’кей... Так бы оно и случилось, если бы не ты...  
 — В таком случае вы меня поблагодарить должны.
 — Не перебивай старших, — строго сказал Бондарев. — За что мне тебя благодарить?
 — За то, что помешала брачной афере. Он же не любит вашу дочь и жениться собирался только ради денег...
 — Да мне плевать на его чувства! Лилька его любит и этого достаточно. Попробовал бы он ее обидеть — уже бы на следующий день рыб кормил. И не в аквариуме, как ты понимаешь...
 — То есть вы следили за ним, чтобы...
 — Чтобы этого идиота не пришили раньше времени! То, что портрет ему подправили, — даже хорошо, покладистей будет. Но я прекрасно знаю этих ребят, они так просто свое не отдадут, не остановятся. Не вернет деньги — пойдет здороваться с Господом. Им человека раздавить — все равно что муху прихлопнуть. А Лилька этого не переживет...
И тут до меня в медленном рапиде начала доходить истинная суть происходящего. Я не интересовала Бондарева. Вообще. Никак. Все мои фантазии на этот счет мгновенно приобрели карикатурный вид, а сама я напомнила себе подругу Эллочки Людоедки — Фиму Собак, всерьез соревновав­шуюся с дочерью американского миллиардера Вандербильда. Это было настолько неожиданно, что я не выдержала и расхохоталась. Бондарев удивленно посмотрел на меня в зеркало.
 — Что смешного?
 — Нет, ничего. Извините. Просто... Я вам, оказывается, совсем не нравлюсь. И вот это все не из-за меня. Тогда зачем было устраивать цирк с работой? А потом еще перед бабушкой... И ехать куда-то... Могли бы сразу сказать...
 — Во-первых, мне глубоко симпатична Римма Андреевна. Зачем ей это слушать? Во-вторых, ты мне нравишься. Люблю, когда девушка знает себе цену. И в-третьих — никакого цирка. Ты мечтала о должности в Anthology style, ты ее получила.  
 — То есть вы за мной все-таки ухаживаете?
 — А тебе как бы хотелось?
Он выдержал насмешливую паузу и, ловко выкрутив руль, заехал на парковку.
 — Ладно, давай чего-нибудь перекусим, а то на голодный желудок такие разговоры вредны и даже опасны.
Мы вошли в один из самых модных ресторанов города. Я знала это место, когда-то гримировала здесь актеров для рекламного ролика и неосторожно заказала себе кофе. Официант принял меня за посетительницу, принес счет. К счастью, платить не пришлось, разобрались, что к чему, но цифры я увидеть успела — они составляли половину моего гонорара.
Бондарев сел за столик возле окна, и было видно, что это его постоянное место. К нам немедленно подскочил долговязый вышколенный официант. Принял заказ, расшаркался. Тут же принес покрытую пылью бутылку вина двадцатилетней выдержки. Бондарев медлил. Я понимала, что он хочет сообщить нечто важное, но то ли сомневается, то ли ждет чего-то... Не успела я подумать об этом, как получила ответ — у него зазвонил мобильный. Бондарев внимательно и неподвижно выслушал глухой бас в трубке. Затем буркнул что-то неразборчивое, спрятал телефон и посмотрел на меня с улыбкой.
 — Ну вот, все и решилось, — сказал он. — Александр оказался умнее, чем я думал. Предлагаю за это выпить.
 — Перестаньте говорить загадками, — попросила я. — Что решилось?
Бондарев снова выдержал паузу и заговорил ровным беспристрастным голосом.
 — Я выплатил его долг. Он едет к Лиле. Сегодня они помирятся, завтра улетят на месяц в Америку. Потом вернутся, и мы отпразднуем свадьбу. Здесь. Без каких-либо сюрпризов и осложнений. Ты вернешься к своим делам — будешь работать в Anthology style и больше никогда не появишься на его пути. И звать его к себе в команду не станешь. Сотрешь номер телефона, удалишь все фотографии. Это понятно?
 — Нет, непонятно. Зачем тогда вы сами его туда устроили?
 — Я? Чушь. Я его никуда не устраивал. Но это уже не важно. Я хочу услышать, что ты все поняла.
 — И Саша взял у вас деньги? Правда?
 — Да, правда.
 — Тогда я ничего не понимаю в этой жизни.
Бондарев устало откинулся на спинку стула и сказал:
 — Ты похожа на мою бывшую жену, Лилину мать. Та тоже была ужасно упрямой. Никогда не могла дать простой ответ на простой вопрос.
 — Не удивительно, что она от вас ушла, — не сдержала сарказма я.
 — Стелла умерла.  
 — Извините...
 — Ничего. Но я сейчас о другом. Я хочу, чтобы ты осознала всю серьезность моей просьбы.
 — Не волнуйтесь, я осознала. Хотя на просьбу это совсем не похоже. Скорее приказ. Что ж, это в вашем стиле, господин Бондарев. Если вы все сказали, я пойду.
 — Куда? Сейчас принесут устриц,  — напомнил он.
 — Что-то аппетит пропал. Прощайте.
Я поднялась из-за стола и, едва не столкнувшись в проходе с официантом, пошла к двери.
На улице сгустились сумерки, над домами повисли тяжелые тучи. Разрезав их дерзким зигзагом, блеснула молния и, как положено, спустя несколько секунд грянул гром. Не дожидаясь дождя, люди раскры­ли зонтики. Я, как чувствовала, тоже взяла с собой. И тоже раскрыла. И поплыла в этом потоке сухих зонтов к метро. Дождь обрушился в одночасье. Зонтики ускорились. Казалось, весь город укрылся ими. По тротуарам немедленно побежали мутные ручьи. Чтобы не промочить ноги, я стала смотреть вниз на мелькающую перед глазами обувь, на хлюпающие ботинки, кокетливо прыгающие через лужи сапожки, твердо ступающие кроссовки и легкомысленные, не по сезону, скачущие балетки. Смотрела и думала о том, как просто ошибиться в человеке...
Надо запретить себе фантазировать, приписывать другим собственные мысли и чувства. Саша с легкостью, а скорее всего, и с радостью взял деньги у Бондарева. Продался без лишних сомнений. А это значит, что ничего не было. И все мои ощущения, все эти совпадения и отражения, это тепло внутри и улыбка при мыслях о нем — не более чем фантазия. Бесплодная и односторонняя. Очередная попытка выдать желаемое за действительное. Не было ничего. Не было. Он взял деньги. Он продал наше возможное будущие, даже не подозревая о нем. Когда же я, наконец, поумнею?

***
В Anthology style Карина Витальевна встретила меня как родную. “Не будем терять времени, заказчики торопят и хотят только вас!” — защебетала она с порога. Что ж, хорошая новость мне не помешает... Говорят, работа лечит. Не врут. Первый день пролетел как час, и к концу его я даже сумела почувствовать себя живой. Захотелось мороженого и платье в клетку.     
Я вышла на улицу, посмотрела на часы и поняла, что начинать шопинг в половину десятого — неразумно, а вот съесть порцию усыпанного шоколадной крошкой мороженного...
 — Тася? — окликнул меня сбоку женский голос.
Я оглянулась и сразу узнала ее. Вот только имя забыла. Зато очень хорошо помнила ситуацию, при которой мы познакомились. Это был большой корпоратив. Я красила звезд, поправляла макияж всем желающим. Она была в совете директоров. Красивая шатенка. Женщина без возраста. Коллеги сплетничали о ее неудачном романе с бойфрендом на пятнадцать лет моложе. О том, что он, подлец, ее бросил... И было ясно, что эта новость им очень нравится. Потом я укладывала ей прическу.
“Надеюсь, седины еще нет?” — спросила она.
Мой наметанный глаз подсказывал, что слово “еще” — верх кокетства. Тщательно закрашенная седина коснулась практически всей головы, но я сказала: “Все в порядке”. А когда прическа была готова, она спросила: “Ну и как я вам? Сойду за студентку?”
Меня вряд ли можно назвать сверх деликатным человеком, но есть несколько “правд”, в которых я никогда не признаюсь женщине.
Вот, например, недавно спрашивает меня одна знакомая, с которой мы не виделись лет десять: “Скажи честно, я сильно постарела?” Если дать честный расширенный ответ, то он будет звучать примерно так: “Ты выглядишь бабушкой как минимум пятерых внуков. Что с тобой случилось за эти годы? Неужели это все климакс? Ты и десять лет назад была не очень, а теперь просто ужас!” Конечно же, я никогда не скажу ничего подобного. Не скажу также простого “да”, более того — я не допущу на своем лице и тени намека на подобный ответ. Я совру и сделаю это максимально убедительно. Если бы она не спрашивала, я бы промолчала, но она спросила, и я совру... Потому что моя знакомая уже так выглядит. Ситуацию может исправить лишь пластическая операция, а на это у нее точно нет денег.  
Тем более я не скажу ничего подобного подруге. Одна из них уже третий год встречается с загадочным мужчиной. Хотя, “встречается” — не совсем то слово. Или совсем не то... Происходит это перманентно, нерегулярно и когда хочется ему. Он всегда появляется внезапно, зовет ее в какой-нибудь ресторан, увлекает душевными разговорами, просится переночевать, утром нежно целует и без следа растворяется в пространстве. Подруга не знает о нем ничего — где живет, кем работает, женат ли... На все расспросы он отвечает загадками и полунамеками. Она в шутку называет его агентом 007, хотя ей все это безобразие уже порядком надоело — никакой определенности, самооценка то вверх, то вниз... Каждый раз она говорит себе “Баста, карапузики!”, но этот подлец такой обаятельный, что стоит ему появиться на горизонте — все, она снова tabula rasa. Кто-то считает это мазохизмом, кто-то самоуничижением, а подруга — любовью.
Она все время думает о своем “агенте” и постоянно рассказывает о каких-то туманных обстоятельствах, которые мешают ему честно и спокойно на ней жениться. Что-то там непонятное с работой, которой все время нет — мол, он не может взять на себя ответственность за семью, пока не встал крепко на ноги. Потом — песня о вечном кредите с какой-то страшной суммой, не позволяющей думать ни о чем другом. А совсем недавно появился новый миф о больной жене — пошлая классика жанра, которой уважающие себя ловеласы уже давно не пользуются. В общем, дело ясное, что дело темное. А она ждет и надеется. Ей так хочется хеппи-энда...
Я знаю, что его не будет. С этим мужчиной уж точно. Всякий раз, слушая новую историю о прекрасном 007, я хочу сказать: забудь. Сотри его номер или занеси в черный список. Беги от него, когда случайно увидишь на улице. Пошли куда подальше, когда вдруг явится в твой дом — забаррикадируй двери, заткни уши, отключи дверной звонок. Он никогда на тебе не женится. Ни-ког-да!  Потому что если бы собирался это сделать, то уже давно бы сделал. Он просто не любит тебя. С удовольствием пользуется, но не любит. Ты — не его женщина.
Но разве я могу? Нет, не могу. Потому что убью сказку, которую придумала моя бедная подруга. Все эти годы во мне борются две сущности — честная, но жестокая с позицией “резать к чертовой матери, не дожидаясь перитонита”, и мягкотелая добрая с уверенностью в том, что женщину, как и художника, может обидеть всякий, а вот вернуть ее к жизни... Пока побеждает вторая. Совесть мучает, да. Но как я лишу человека надежды на чудо?
Я никогда не усомнюсь в сексуальной притягательности женщины, если она на ней настаивает. И хоть это всего лишь неуклюжая и до смешного наивная попытка подражать экранным “секси”, я ни за что не скажу ничего подобного.
Вероятно, кто-то возразит — гораздо честнее и правильнее открыть глаза несчастным жертвам самообмана, пусть работают над собой, развиваются и всеми возможными путями улучшают интерфейс... Но я уверена, что есть вещи, которые либо даны, либо нет. Все остальное из области психологии и медицины.
А еще мне кажется, что я открыла главный секрет. Любая женщина сама все прекрасно понимает. И о том, что “этот подлец” никогда на ней не женится. И что она сильно постарела за последние десять лет. И что недостаточно сексуальна... Знает, но хочет верить, что ошибается. Поэтому ищет опровержения и расцветает, когда получает их от посторонних незаинтересованных лиц. Вот и весь секрет. Простой женский секрет...
Я с огромным удовольствием делаю комплименты барышням любого возраста и любой внешности. Особенно приятно, когда не приходится кривить душой. И не потому, что я такая правильная и со всех сторон положительная. А потому, что в наше время мужские комплименты — большая роскошь. Для обычных женщин, тех, у кого внешность далека от модельной. Мужчины расслабились, разленились и некоторые из них сами ждут комплиментов...
“Легко! — ответила тогда я. — Сойдете за студентку третьего курса”.
 — Вы меня, наверное, не узнаете? — спросила женщина. — Меня зовут Стелла Владиславовна. Мы познакомились на корпоративе.
 — Я помню. Хотите новую прическу?
 — Нет, спасибо. Хочу поговорить о своей дочери Лиле...
Вы меня, наверное, не узнаете? — спросила женщина. — Меня зовут Стелла Владиславовна. Мы познакомились на корпоративе.
— Я помню. Хотите новую прическу?
— Нет, спасибо. Хочу поговорить о своей дочери Лиле...
— То есть вы — Стелла Бондарева? — не поверила я своим ушам.
— Колесниченко. После развода я взяла девичью фамилию.
Хорош Бондарев... Похоронил бывшую жену и глазом не моргнул. Впрочем, ничего удивительного, это абсолютно в его духе.
— Что-то не так? — спросила Стелла.
— Нет-нет, все в порядке.
— Тогда, может быть, зайдем в кафе? Здесь, за углом, есть замечательное место, там готовят очень вкусный горячий шоколад.
И мы двинулись в направлении кафе. Шли молча, что вносило легкий дискомфорт. Так бывает, когда говорить не о чем, а главный вопрос на ходу обсуждать не хочется. Кафе оказалось на самом деле милым, но шоколад я так и не попробовала. Не знаю, что на меня нашло. Наверное, вырвалось наружу накопившееся раздражение. Во-первых, в самом начале разговора, едва коснувшись стула, она сказала: “Вы должны мне помочь”. С чего вдруг? Я у нее в долг ничего не брала. Во-вторых, при упоминании о Саше и Лиле мое настроение, и без того болтавшееся где-то между желаниями напиться и застрелиться, упало еще ниже, я даже почувствовала легкий приступ тошноты.
— Вы должны остановить эту свадьбу, — опять применила запрещенный прием Стелла. — Муж воспитал Лилю в условиях вседозволенности. Она не знала слова “нет”. Все и всегда было так, как она хотела. Но дочь не понимает, что ее ждет. Жить с человеком, который женится на тебе ради денег, — настоящий ад. Ваш Саша...
— Знаете что! — довольно жестко прервала я ее словесный поток. — Мне не интересна ни ваша дочь, ни ваш муж, ни тем более Саша, который обменял наши отношения на деньги.  
Сказав это, я встала, быстро покинула кафе и стремительно двинулась вдоль летящих навстречу машин. Но с каждым шагом мое раздражение угасало. Я сдувалась, как проколотый мяч, фи­зически чувствовала выходящую из меня энергию. Ненавижу это уныло-слякотное состояние. Глаза на мокром месте, руки — плети, ноги — тяжелые как бревна... А вокруг сверкают витрины. Люди заранее готовятся встречать Новый год, будто опасаются: не выстави они напоказ елку, он не наступит никогда. И не важно, что кругом лужи и весь день моросит дождь. Мокрые дома смотрят на прохожих горящими глазами, а в каждом по гирлянде...
— Эй, привет! — окликнул вдруг меня задорный голос.
Я обернулась. Возле витрины модного бутика стоял мальчик. Под натянутой на глаза вязаной ушанкой я разглядела знакомое лицо. Это был Сашин сын — Саша младший.
— Привет, Шурик, — сказала я.
— Можешь называть меня Сан Саныч, — ответил он. — Хотя маме это не нравится... Она хочет, чтобы у меня было другое отчество. Говорит, что когда я вырасту, то смогу выбрать его сам.
— Зачем?
— Вот и я ей говорю — зачем? Меня “Саныч” вполне устраивает... Просто она папу не любит. Мама думает, что ему на меня плевать.
— А почему она так думает?
— Ну... потому что он мало денег дает... И подарков не дарит... А когда он звонит, то она меня к нему не пускает. Говорит — “Не было, нечего и привыкать”...
— А в прошлый раз, когда мы с тобой виделись, отпустила?
— Не-а. Я маме сказал, что с бабушкой на тренировку иду, а бабушке сказал, что с мамой — в бассейн. А сам к папе. Вот мы тогда на игровых автома­тах наигрались! Он пообещал, что на Новый год с мамой договорится, и мы опять в игровой центр пойдем. Скорей бы. Люблю Новый год. Все друг другу подарки дарят...
— А что ты хотел бы получить в подарок?
— Сноуборд.
— Ты умеешь кататься?
— Будет сноуборд — научусь.  
— Логично. А что ты тут один делаешь?
— Я не один, я с мамой. Она в магазин на минутку час назад зашла. А мне там скучно. Тут, правда, тоже не очень весело...
В этот момент дверь открылась и из нее вышла высокая, элегантно одетая женщина с маленьким острым лицом.
— Ты здесь? — раздраженно сказала она. — Я же просила не уходить!
— А мы тут беседуем о разных вещах, — по-взрослому сообщил Саша. — Это папина знакомая.
Женщина окинула меня недобрым взглядом, нервно натянула перчатки на бледные узкие ладони и, схватив сына за руку, потащила прочь.
— Пока! — крикнул он, оглядываясь на бегу.
А я осталась стоять под витриной. Она весело сверкала за моей спиной разноцветными огнями, свет отражался в лужах и на лицах прохожих, и от этого становилось совсем грустно. Домой идти не хотелось — одна мысль о маминых расспросах из серии “Твой подлец опять тебя бросил?” или “Ты, часом, не беременна?” ввергала в еще большую депрессию. Бабушкино бесцеремонное вмешательство в личную жизнь тоже не вселяло оптимизма, но та хоть не заламывала руки, не просила Господа пожалеть меня, неразумную и несчастную, не пила валерианы вперемешку с корвалолом и не предсказывала мне одинокую старость в окружении чужих равнодушных людей.
— Ты же мокрая, как суслик, — заметила бабуля, открыв дверь. — Забыла зонтик, что ли?
Я кивнула и попросила крепкого чая. Меня знобило. Только в квартире я обнаружила, что обувь моя промокла насквозь. Бабушка молча заварила чай, села напротив и закурила. Ее молчание означало одно: “Давай, выкладывай, что там у тебя”. Пришлось все рассказать. И о Стелле, и о Саше, и о том, как несправедлива эта глупая жизнь. Бабушка слушала не перебивая, выпускала под потолок кольца голубого дыма и смотрела на меня прищуренными глазами. А где-то в середине повествования, когда моя жалость к себе достигла апогея и спасти меня могли только крепкие объятия, мягкое плечо и бокал красного вина, она потушила сигарету и сказала:
— Хватит ныть!
— Чего? — растерялась я. — Ну, спасибо тебе...
— Пока не за что. Благодарить позже будешь. Сейчас умойся и ложись спать. А завтра пойдешь и поговоришь со своим Сашей. Глаза в глаза.
— Интересно, как ты себе это представляешь? — спросила я, оскорбленная ее черствостью. Зато слезы высохли мгновенно. — Во-первых, не ты ли сама мне советовала его бросить? Во-вторых, Бондарев сказал, что Саша с Лилей собираются в Америку, может, и улетели уже, и, в-третьих, о чем мне с ним говорить? Он сделал свой выбор. Вот если бы он не взял у Бондарева деньги...
— Если бы да кабы, то во рту б росли грибы! — сухо отрезала бабушка. — Мало ли кто что сказал? Вот я тебе сейчас скажу, что твоя мать тырит шоколадки в супермаркетах — ты мне поверишь? Чтобы владеть точной информацией, нужно получить ее из первых рук. А то, что я там советовала, так дурой была. Errare humanum est.
— Чего?
— Человеку свойственно ошибаться. Ты звонила Саше после разговора с Бондаревым?
— Нет... Но он тоже мне ни разу не позвонил...
— Ну и что? Неизвестно, какие у него обстоятельства. А ты вместо того, чтобы разобраться во всем, стала в позу: “Ах, меня предали, ах, меня продали! Всю такую распрекрасную и расчудесную...” Это называется, милая моя, гордыней. Ты вообще-­то любишь его?
— Да. Наверное...
— Наверное, у соседа жена неверная, — проворчала бабуля. — Ты определись с чувствами-то... Любишь — значит иди и борись! Если бы я в свое время была такой размазней, то тебя с твоей матерью в помине не было бы. После войны, сама знаешь, женихи на дороге не валялись. На одного хромого — десять барышень, и все замуж хотят. Ты слышишь?
— Слышу.
— Ну так позвони ему.
— Прямо сейчас?
— Нет, через неделю. Звони, давай!
Я набрала Сашин номер и тут же испугалась. Что я ему скажу? “Привет, как дела?” Но, к моему счастью (или наоборот), беспристрастный автоответчик сообщил, что абонент находится вне зоны досягаемости.
— Это ничего не значит, — тут же сказала бабушка. — Аккумулятор у телефона сел.
— Или он его отключил.
— Или отключили. Может, твой Саша вообще лежит сейчас в каком-нибудь сыром подвале, прикованный наручниками к батарее, а двое громил бьют его и спрашивают: “Будешь жениться? Будешь жениться?”
— Не смешно.
— Конечно, не смешно. У них кастеты и еще эти... как там они называются... Нунчаки, что ли? Короче, если сама искать не в состоянии, поговори со Стеллой. Думаю, она в курсе, что к чему...

***
Ночью я долго не могла уснуть, бродила по квартире как привидение. Пыталась читать, пила чай и даже пробовала курить бабушкины сигареты, за что больно получила по рукам. “Не переводи продукт!” — сказала она, вытолкав меня взашей из кухни. Я легла под одеяло и закрыла глаза. Попыталась представить что-нибудь приятное. Сначала море. Потом водопад. Потом поездку в Грецию. Мы отдыхали там три года назад большой шумной компанией. Было весело. Лева купил греко-русский разговорник и всех смешил. Лева... Если бы не он, ничего бы этого не случилось. Не было бы ни Саши, ни Бондарева, ни его Лили... Спала бы я сейчас крепким сном и не представляла всякие моря с водопадами. А утром поехала бы не на работу, о которой мечтала всю жизнь, а к очередной клиентке. Постригла бы ее, покрасила, уложила... Нет, от таких мыслей точно быстро не уснешь. Нужно считать баранов, — решила я и тут же вспомнила Вову Баранова — одноклассника с вечным насморком. Он сидел позади меня и все время чихал в рукав. От этого его рукав был постоянно мокрым. Нет, лучше считать бабочек. Сережа Бабочкин был моей первой любовью. Он учился в третьем “А”. Или “Б”? Одна бабочка, две бабочки, три бабочки, четыре... На тридцать восьмой я уснула. А может, и раньше. Мне приснилось море, водопад и летучие мыши. Много мышей. Они были повсюду, заполняли собой все пространство, мельтешили перед глазами и хлестали крыльями по лицу. Было больно и неприятно. “Не надо”, — тихо попросила я.
— Тася, а ну быстро открой глаза! — приказала одна из них.
Я открыла. Прямо надо мной нависла испуганная бабушка. Щеки мои пылали и на ощупь были очень горячими.   
— Ты меня что, била? — не поверила я.
— Пришлось. Ты во сне кричала “Не надо! Не надо! Не надо!” Так громко, что соседи, наверное, милицию вызвали. Я попробовала тебя разбудить, а ты стала кричать еще сильнее. И не просыпалась. Что мне оставалось делать?
Утро прошло в мучительных попытках вернуться к жизни. Три чашки кофе открыли глаза и даже прояснили ум, но тело пробуждаться отказывалось до полудня. А ровно в двенадцать я вдруг поняла: если прямо сейчас не начну действовать, то потеряю что-то очень важное, очень нужное. Как сказал один умный человек — “Лучше попробовать и пожалеть, чем жалеть, что не попробовал”.
Разыскать Стеллу не составило труда. Благо после корпоратива, сведшего нас, у меня сохранилось много контактов. Мы встретились в том самом кафе, из которого еще вчера я торжественно удалилась.
— Почему вы передумали? — спросила Стелла. — Просто интересно...
— Потому что я должна поговорить с Сашей. О нас. Но вряд ли мне даст это сделать ваш муж. Поэтому без вашей помощи тут не обойтись...  
— Бондарев вам угрожал?
— Нет. Просто предупредил, чтобы я к Саше даже не приближалась.  
— О, это в его стиле... Когда мы развелись, он то же самое сказал мне. Только по поводу дочери. Первые два года права видеться с ней я добивалась через суд. Но так и не добилась.  
— Разве это возможно? — удивилась я.
— Когда речь идет о моем бывшем муже — возможно все.
— Он мне сказал, что вы умерли.
— Он всем так говорит, — усмехнулась Стелла.
Мы помолчали.
— Вы до сих пор не общаетесь с дочерью? — спросила я.
— Нет, почему же, общаюсь. У нас очень хорошие отношения. Мы с ней подруги. Лиля — большой ребенок. Олег так и не научился воспринимать ее как взрослую женщину.
— А почему вы развелись? Извините, что спрашиваю, но...
— Нет-нет, ничего страшного. Я вам сама хотела рассказать. Это было девять лет назад. За мной стал ухаживать один молодой человек. Сын известного антиквара. Я тогда открыла свой магазин, и он часто ко мне наведывался. Приносил на продажу разные экспонаты. Талантом он превзошел даже своего отца — умел видеть то, чего не замечали другие. А мне всегда нравились одаренные люди. Одним словом, у нас завязались хорошие приятельские отношения. И вдруг этот парень решил за мной приударить. А у нас разница в двенадцать лет. Да и вообще, я очень любила мужа...
Стелла задумалась, глядя в окно. Потом посмотрела на меня и улыбнулась.
— Вы, наверное, сочтете меня сумасшедшей, но я до сих пор его люблю. Неизвестно, как я сама поступила бы на его месте... Словом, этот юноша стал меня добиваться, и чем жест­че я его отвергала, тем активнее он действовал. Пришлось хамить и угрожать. В конце концов он отстал. Олегу я ничего не сказала. Побоялась за жизнь этого мальчишки: муж в ярости страшен. Особенно когда дело касается чувств. Ведь он тоже любил меня. Очень сильно любил. Дарил цветы едва ли не каждый день, устраивал всякие сюрпризы. Однажды в годовщину нашей свадьбы нанял джаз-банд. Я утром проснулась от музыки под окнами. Выглянула, а там целый оркестр. И Олег с огромным букетом лилий. В общем, ничего я ему не сказала тогда, зато добрые люди донесли. Мол, у твоей жены молодой любовник, их вместе видели и там, и здесь, совсем совесть потеряли... Я попробовала ему объяснить, но он и слушать не стал. Тут же поехал к “любовнику”, и тот, представляете, все подтвердил. Да, говорит, было дело. Насочинял всяких гадостей про секс, снабдил подробностями, получил по морде, но от своего не отступил. И тогда Олег собрал мои вещи и выставил меня за дверь. Потом был развод, раздел имущества и прочие неприятности. С тех пор я разучилась смеяться и никому больше не верю.
— А зачем антиквар это сделал?
— Думаю, из мести. Видно, сильно обиделся и решил наказать меня.
— И ничего нельзя было предпринять? Заставить его говорить правду...
— Как?
— Но почему Олег Викторович поверил ему, а не вам? Если любил, то должен был доверять.
— Именно потому, что любил, и не поверил. Влюбленные ужасно ревнивы и склонны предполагать худшее.
— Вы думаете, уже поздно все изменить?
Стелла неопределенно покачала головой. Потом приложила ладони к губам и задумчиво уставилась в угол.
— Как фамилия этого антиквара? — спросила я.
— Зачем вам? — очнулась она от своих мыслей.
— Вы хотите вернуть мужа? Хотя бы попробовать. Ну, или просто восстановить справедливость. Хотите?
— Столько времени прошло...
— Хотите или нет?
— Стуков. Валерий Стуков. Друзья называли его Лериком...

***
Антиквар Лерик Стуков оказался популярной в своих кругах персоной. Кроме членства в сообществах вроде “Любители древностей” или “Охотники за раритетами”, он имел собственные аккаунты в соц­сетях, с удовольствием выкладывал свои фотографии, делился находками, давал советы. На первый взгляд зацепиться было не за что, если бы не “пламенная страсть”. Лерик был увлечен нумизматикой и вот уже несколько лет почти с маниакальным упорством искал одну редкую британскую монету — серебряный шиллинг 1789 года. Партию таких шиллингов в период кризиса взялись чеканить самые известные банкиры империи, но правительство Англии признало весь тираж незаконным и уничтожило его. Официально сохранилось всего четыре экземпляра, однако, по сведениям Лерика, был и пятый, занесенный каким-то ветром в нашу страну и осевший где-то неподалеку. Раз в неделю Лерик обращался в Сети к владельцу с просьбой откликнуться, завлекал его выгодным обменом.
— Зачем тебе это? — спросила бабуля, выслушав мой рассказ о неугомонном Стукове. — Тебе нужно Сашу найти, а не за антикварами гоняться.   
— У меня есть план, — сказала я.
— Никогда еще это ничем хорошим не заканчивалось, — проворчала бабуля и, немного подумав, произнесла: — Ладно. Есть у меня один знакомый коллекционер — большой любитель британского стиля. Удивительный старикан. Ему давно за девяносто, а он каждый день ледяной водой обли­вается. Наверное, до трехсот дожить хочет. Человек он скрытный, в широких кругах неизвестный, Интернетом вашим не запятнанный... А главное, лет десять назад он слезно просил меня продать ему одну редкую книгу из коллекции моего отца. В общем, попробую разузнать, что к чему.
Вечером следующего дня, в разгар моей беседы с заказчиками, бабуля прислала sms. Для нее это был подвиг, так как мобильным телефоном она пользовалась исключительно для звонков и широкое многообразие других возможностей считала вредным баловством. Сообщение состояло всего из одного слова: “Есть”.
Закончив встречу, я бросилась к компьютеру и довольно быстро связалась с господином Стуковым. А через час мы уже сидели за столиком пиццерии неподалеку. Лерик оказался очень симпатичным, хорошо воспитанным мужчиной с внимательным, хотя и немного усталым взглядом.
— Итак, вы написали, что у вас есть для меня заманчивое предложение по монетам, — учтиво напомнил он. — Я вас слушаю.
— Я хочу, чтобы вы пошли к Олегу Викторовичу Бондареву и рассказали ему всю правду о вас и его жене.
Стуков удивленно вскинул брови, оглянулся по сторонам, как бы проверяя, действительно ли он здесь сидит или это ему только кажется, и спросил:
— С чего это вдруг?
— Ну вы же обманули его?
— С какой стати я должен обсуждать это с вами? Вы, вообще, кто?
— Я — знакомая Стеллы. Но вы не ответили на мой вопрос.
— И не собираюсь, — пожал он плечами.
— А так?
Я вынула из сумки и положила на стол распечатанный из компьютера снимок монеты. Увидев его, Лерик мгновенно оживился, и я повторила свой вопрос. Он опустил голову, раздумывая, стоит ли что-то говорить. И наконец сказал:
— Да, я обманул Бондарева. Но она тогда сильно меня разозлила. Я ведь влюбился в нее по-настоящему. Можно сказать, впервые в жизни...
— Вы разрушили жизни двух людей. Хотя, каких двух, гораздо больше... Но речь сейчас не об этом. Вы сделаете то, о чем я прощу?
— Сначала я хочу увидеть монету.

***
Небо обещало солнечный день, что после затяжной серости не могло не радовать. Мы подъехали к особняку Бондарева, и мобильные видеокамеры тут же развернули к нам свои внимательные окуляры.
— Я идиот, что согласился на это, — сказал Лерик. — Он убьет меня.
— При свидетелях не убьет.
Наконец ворота открылись, и мы вошли. Нас встретили два охранника. Молча приказали следовать за ними. Перед входом в дом еще один довольно бесцеремонно обыскал нас и провел внутрь. Бондарев сидел в своем кабинете, откинувшись на спинку большого кожаного кресла.
— То есть умирать в одиночестве тебе скучно, — сказал он.
— Валерий хочет кое-что рассказать, — проигнорировала я его сарказм. — Вам будет интересно это услышать, — и вышла во двор.
Солнце слепило вовсю, я подставила лицо его лучам, вдохнула морозный воздух и прикрыла глаза.
“Хватит со мной разговаривать, как с дефективной! Ты кем вообще себя возомнил? Видеть тебя не хочу!” — донеслись до моего уха женские крики. Через полминуты одна из дальних дверей дома распахнулась и из нее фурией вылетела Лиля. Она пронеслась мимо куда-то в сторону сада, где рослый мужчина в униформе большими ножницами старательно обрезал кусты. Еще через полминуты из той же двери вышел Саша. Он остановился на крыльце и, прикрыв глаза, точно так же подставил лицо солнцу. Потом, словно почувствовав мой взгляд, повернул ко мне голову и удивленно замер. Мы стояли и смотрели друг на друга. Солнце сияло, старательный садовник щелкал ножницами, а мы стояли и смотрели. Он очнулся первым. Сбежал с крыльца, подошел, сказал: “Привет”. — “Привет”, — ответила я. И все это было похоже на сон, пробивающийся под ресницы вместе с ослепительным солнечным светом.
— Бондарев пообещал превратить твою жизнь в кошмар, если мы будем вместе, — сказал Саша. — Грозил устроить “несчастный случай”. Я испугался за тебя.
— И решил жениться на Лиле?
— Нет. Пытаюсь объяснить ей, что нам не нужно быть вместе. Бондарев тоже так считает. Я пообещал ему уехать назад в Штаты в ближайшие выходные. Это будет лучше для всех.
— Я видела твоего сына. Он ждет тебя на Новый год. Купи ему сноуборд. Дети обожают подарки... Саша думает, что ты его не любишь...
— Я каждый месяц отправлял ему по посылке. Жена все получала, но не говорила, что это от меня. А как ты вошла сюда? — вдруг встрепенулся он. — Бондарев знает, что ты здесь?
— Знает. Вообще-то я пришла поговорить с тобой. Теперь могу идти...
Я развернулась и, не оборачиваясь, направилась к выходу. Дорога оказалась пустынной. Был выходной. И вдруг пошел снег. Густой, тяжелый. Большие крупные хлопья опускались на мои ресницы. Я шла, плакала и улыбалась. Все в этой жизни случается так, как должно случиться...
— Тася! — вдруг раздался в тишине знакомый голос.
Я обернулась. Передо мной стоял Саша. За спиной у него был рюкзак, снег лежал на плечах, как эполеты, отчего он стал похож на вернувшегося с войны гусара. Худой, усталый, с темными кругами вокруг глаз, но живой. И взгляд счастливый...
— Я с тобой, — сказал Саша и обнял меня за плечи.
И мы пошли по заснеженной дороге, оставляя на ней глубокие следы...
Поделись с подружками :