Вторая жизнь Евы

Поделись с подружками :
Это было странно, очень странно. Просто необъяснимо. В четверг Ева проснулась в семь двадцать девять, как всегда, не дождавшись сигнала будильника. Сделала дыхательную гимнастику, приняла душ, старательно расчесала свои длинные и белые, словно льняная нить, волосы, надела приготовленный с вечера костюм и, позавтракав овсянкой, отправилась на работу. По дороге она мысленно рассуждала о реминисценциях Джеймса Джойса в его знаменитом “Улиссе”, поэтому не заметила, как забрела в незнакомый район.
Ева и ее родители совсем недавно перебрались в столицу, совершив длинную цепочку продаж и обменов. Всю свою  жизнь они прожили в закрытом военном городке. Настолько секретном, что даже женам служащих не рекомендовалось знать причин этой  секретности. Елена Васильевна и не пыталась. Мужу своему Борису Гавриловичу она была верной помощницей и надежным тылом, ради чего с удовольствием бросила карьеру пианистки, в свое время навязанную матерью. Борис Гаврилович, инженер-физик, благополучно дослужился до полковника. Никто не знал, чем конкретно он занимался в не по уставу желтом здании с высоким крыльцом, но, видимо, делал это вполне успешно — когда подошло время пенсии, ему дали большую квартиру в N-ске. Жизнь в городе с подобным названием, как вы понимаете, не предвещает ничего хорошего. Серые дома, однотипные улочки, все в точности повторяло уже известный пейзаж, поэтому две сумасшедшие, горячо ненавидящие друг друга старухи — свекровь и теща “разбились в лепешку”, “потеснились”, но вернули детей в столицу, которая, собственно, с самого начала и была их родиной.
У Евы же с родиной дела обстояли совсем плохо. В военном городке у нее не было друзей и даже приятелей, которые могли бы заглянуть в гости или поздравить с днем рождения. Ева переросла сверстников еще до школы, искренне не понимая их кукольно-танковых забав. Единственной ее радостью стала библиотека, сохранившаяся со времен одного начальствующего генерал-лейтенанта, задавшегося целью собрать коллекцию не хуже, чем в Москве. Подчиненные знали об этом и везли ему книги со всех уголков страны.  Именно там, под сводами разноцветных корешков, в круглом свете гибких настольных ламп, на шатких стремянках, в пыльных плюшевых креслах и жила Ева. Жила отдельной, никому не понятной жизнью. Отец гордился своей умной крошкой. Уже в третьем классе она читала взахлеб и без разбора Бальзака, Толстого, Стендаля, Пушкина, Диккенса, Достоевского, Золя, Набокова, Уайльда... Однажды на простой вопрос старого прапорщика “Как настроение, детка?” глубокомысленно заметила: “Все мы погрязли в болоте, но некоторые из нас смотрят на звезды”. Отец долго смеялся, а прапорщик впал в глубокое раздумье, потом почесал затылок и сказал: “Дочка у вас красивая, товарищ полковник, только толку из нее не будет. Мужики таких боятся”.
И как в воду глядел. К двадцати семи годам Еве удалось заиметь единственный короткий роман, принесший ей ужасные страдания — жених оказался не просто чужим мужем, но и отцом двух очаровательных малышей.  
— Это ты во всем виновата, — обвиняла Елену Васильевну свекровь Таисия Семеновна. — Не могла назвать дочь по-человечески? Вот она теперь и мучается.
— Слишком много Борис давал ей читать, — парировала теща Елизавета Кирилловна. — Чему хорошему может научить Анна Каренина?
Но ни бабушка Тася, ни бабушка Вета даже не подозревали, что Ева любила свое имя и была бесконечно благодарна отцу за тот зимний морозный день, когда он впервые привел ее в библиотеку.
Кстати, об имени. Оно вовсе не было случайным. Ему предшествовала целая история, ставшая впоследствии семейной легендой. А именно: за полгода до рождения Евы в городке на свет появилось двенадцать детей и все — мальчики. Вместо традиционной радости (дом-дерево-сын!) по городу поползли слухи об экспериментальном генетическом оружии, секретно примененном к жителям. Поговаривали, что его распыляют над домами глубокой ночью. Многие стали спать в медицинских масках, а некоторые, особо впечатлительные, на всякий случай обзавелись свинцовыми вставками в нижнее белье. И тут свершилось чудо — тринадцатой по счету родилась девочка. Счастью не было предела. Это означало, что опыты окончены и можно дышать спокойно.  
— Первая девочка! Первая девочка! — поздравляли друг друга знакомые. — Назови ее Евой, — предлагали они хором счастливой мамаше, и Елена Васильевна поддалась всеобщей эйфории, о чем вскоре пожалела, но было поздно.  
Библиотека и имя, вот, пожалуй, все, за что Ева благодарила это Богом забытое место. Но оказавшись в столице она вдруг поняла, что тоскует по уединению, по тихим безликим улицам, по черным грачам на крышах, по тенистому парку и с детства знакомым лицам соседок, по рыжей дворняге Чуче, которая ждала ее под библиотекой, зная, что обязательно получит косточку.
Столицу Ева не приняла, и это чувство оказалось взаимным. Город мстил ей на каждом шагу. Она наталкивалась на прохожих, чей поток казался зловещим, чуралась толпы, как эпидемии, и ощущала себя инородным телом, ничтожной соринкой в мутном глазу мегаполиса. Будучи барышней рассеянной и увлекающейся, Ева находила себя в самых неожиданных местах, из которых выбиралась мучительно долго. Люди будто специально посылали ее не в ту сторону. Она злилась, а однажды даже плакала, сидя на холодной скамейке в безвестном парке.
В четверг Ева снова заблудилась. Мысленно проклиная топографическую беспомощность, она прошла пару кварталов и остановилась у магазина мехов. Как это часто случалось раньше, ее сознание тут же щелкнуло и переключилось. В витрине была выставлена изумительная котиковая шубка. Именно такую носила Лиза из набоковского “Пнина”, о такой говорила Тэффи в своих “Воспоминаниях”. “Милый ласковый зверь, комфорт и защита тяжелых дней, знамя беженского женского пути, о тебе можно написать теплую поэму...” Очарованная видением, Ева вошла в магазин.
— Вам помочь? — тут же выпорхнула из-за прилавка ветрено-рыжая продавщица.
Ева медленно повернулась к ней, чтобы вежливо сказать: “Спасибо, я пока осмотрюсь”, как вдруг произошло нечто странное. Продавщица ойкнула и попятилась, хватая ртом воздух, словно рыба. Встретившись спиной с колонной, она вскрикнула от неожиданности и едва слышно спросила: “Это ты? Ты?!”
Ева не знала, что ответить, поэтому выбрала самое логичное в данной ситуации — сказала: “Я”, после чего глаза продавщицы закатились, тело обмякло и сползло по колонне на пол.
Из разных дверей тут же выскочили люди, кто-то крикнул: “Звоните в скорую!” Еву оттеснил охранник, принявшийся хлестать несчастную продавщицу по щекам. Судя по тому как он это делал, было ясно — отношения у них не сложились.
— Николай, ты ей шею свернешь! — набросилась на охранника дама с высоким бюстом, на котором подпрыгивал бейдж “Главный товаровед”. Набрав в рот воды из стакана, она опрыскала продавщицу, как фикус, и та пришла в себя. Тут же в стеклянную дверь ворвались двое молодцев в белых халатах и стали оказывать пострадавшей первую помощь. Еве не терпелось поскорее узнать, чем именно она так напугала девушку, но вдруг в ее кармане зазвонил мобильный.
— Где вы? — строго спросил он голосом директора библиотеки Дениса Андреевича Поспелова.
* * *
Когда месяц назад к нему пришла старая приятельница мамы Елизавета Кирилловна и заявила: “У меня есть то, что вам нужно”, он сразу почувствовал — ничего хорошего из этого не выйдет. “Моя внучка — гений! Она вам всю картотеку приведет в порядок, — щедро обещала старуха. — Буковка к буковке!” Денис смотрел на нее скучающим взглядом и думал о том, что хорошо бы послать куда подальше эту библиотеку с ее пыльными стеллажами, потрепанными книгами, бюстом Вольтера под чахлой пальмой в облупленном горшке. С двумя унылыми сотрудницами — одна вечно простуженная, в теплом шарфе, а от второй муж ушел. В итоге у обеих глаза на мокром месте и такие кислые физиономии, что хоть вешайся. Теперь третья на горизонте. Судя по обещанию заняться картотекой — еще та зануда. Нет, какая все-таки настойчивая старуха! Мама говорила, что в прошлом она была цирковой артисткой. Кажется, показывала фокусы или ходила по канату. Денис представил Елизавету Кирилловну в блестящем трико с красной розой в гладко зачесанных волосах, и его тут же стал распирать смех. Старуха между тем как нарочно подбрасывала все новые ассоциации. То ставила ноги в третью позицию, то тянула носок, склоняясь к столу. Пришлось сдаться. Тем более что место действительно было вакантным. Правда, Денис собирался пригласить бывшую сокурсницу Лялю Кречетову — роковую красавицу, чудом оставшуюся без работы, но Елизавета Андреевна так сверкала воображаемым трико, что он не выдержал и, подавляя хохот, сказал: “Ну хорошо, хорошо, пусть приходит”. С Лялей все равно бы ничего не вышло. Она презирала таких, как Поспелов. И не только потому, что он был неспортивным очкариком. Обладая живым умом и недюжинным творческим мышлением, Денис страдал крайней степенью застенчивости. Особенно с женщинами. Его мозг рождал удивительные реакции, мысль облачала их в выразительно хлесткие слова, а язык предательски немел. Чем прекраснее оказывалась собеседница, тем труднее ему было открыть рот. И именно застенчивость помешала Поспелову поступить на исторический факультет. Главный экзамен принимала эффектная дама-доцент. Увидев ее, Денис мгновенно понял, что не сдаст, и от этого разволновался еще больше. В итоге пришлось идти на библиотечный, куда его были готовы принять всяким — краснеющим, мычащим и даже слепо-глухо-немым. Впрочем, несмотря на фантастическую скуку, в библиотеке Денис чувствовал себя уютно. Вера и Лера ничуть не смущали его своим присутствием, а наоборот, в их обществе он смог наконец расслабиться, выработать низкий, немного устрашающий голос, расправить плечи и даже позволить себе сарказм.
Все было очень и очень неплохо. Как только дверь за цирковой старухой закрылась, Денис тут же забыл о ее визите и внучке-зануде. Вспомнил лишь, когда в дверь заглянула унылая Вера и гнусавым от вечного насморка голосом сказала:
— К вам пришла девушка. Говорит — на работу устраиваться.

— Зовите, — коротко приказал он, быстро спрятав в стол недоеденный бутерброд.
И тут в дверях возникла незнакомка. В первое мгновение Денису почудилось, что вместе с ней в кабинет вошел столб света. Лишь спустя минуту он понял, что это были волосы. Сказочно белые, сияющие изнутри, они создавали вокруг головы нимб, который в свою очередь обрамлял удивительно нежное лицо, самое необыкновенное из всех, какие он только видел. Денис медленно встал и замер.
— Здравствуйте, — сказала гостья. — Меня зовут Ева.
Он не пошелохнулся и продолжал молчать.
— Моя бабушка, Елизавета Кирилловна, приходила к вам. Она сказала, что вы согласны взять меня на работу, — напомнила она. — Место еще свободно?       
Но и это не подействовало. Денис был нем как рыба. Ева почувствовала себя неловко и мысленно проверила только что произнесенные фразы, вдруг сказала какую-то глупость? Но нет, фразы были самыми обычными. Неизвестно, чем бы закончился этот визит, если бы в кабинет не заглянула Лера.
— Денис Андреевич, можно, я завтра займусь архивом? — спросила она и печально добавила: — Мне очень нужно домой.
— Конечно-конечно, — ожил он, а после нечеловеческим усилием заставил себя снова посмотреть гостье в глаза и сказать: — Да, место свободно. Вы подходите.
Когда Ева ушла, Денис на мягких ногах прошел в туалет и умылся ледяной водой. Он близоруко всмотрелся в свое бледное отражение и глубоко вздохнул. С этого момента началась новая глава в его тихой, устоявшейся жизни.

* * *
— Ты что, беременна? Скажи мне правду, Настя! — допрашивала продавщицу дама с бейджем “Главный товаровед”.
Та, мокрая от воды, с расстегнутой стараниями охранника блузкой, вертела головой и невнятно бормотала: “Этого не может быть, не может быть”.
— Похоже, здесь нужны не мы, а коллеги из психиатрии, — тихо сказал один медбрат другому.
Ева так увлеклась развернувшимся действием, что напрочь забыла о телефоне.
— Почему вас до сих пор нет на месте? — напомнил о себе директор.
Строгость, с которой он говорил, оказалась единственной защитой от застенчивости. Чем суровее и жестче он вел себя, тем легче ему было скрыть истинные чувства. Ева посмотрела на часы и ахнула. На работе ей следовало быть сорок минут назад.
“Ладно, выясню все завтра утром”, — сказала себе она, еще раз взглянула на странную продавщицу и быстрым шагом покинула магазин.
Весь день эта история не шла у нее из головы. Еве ужасно хотелось хоть кому-нибудь рассказать об увиденном, но ни с Лерой, ни с Верой отношения не сложились. Не советоваться же с этим заносчивым Денисом Андреевичем, невзлюбившим ее с первой минуты? Вот и теперь он сидит и исподтишка наблюдает за каждым ее движением. Неужели собирается уволить? Всего за один час опоздания?
Еле дождавшись конца работы, Ева поспешила домой. Переступив порог, она уловила тонкий запах кофе и корицы. Это означало, что в гости к родителям пришла бабушка Вета. Но уже через секунду ее обоняние нащупало сладкие нотки ванили, которые, несомненно, издавали творожные кексы бабушки Таси. Так и есть. Они расположились по обе стороны кухонного стола и усиленно изображали безразличие друг к другу. Обычно мама следила за графиком посещений, стараясь не сводить их не то что в один час, но и в один день. Сегодня по непонятным причинам система дала сбой. Когда все собрались, Ева сказала:
— Странная история произошла со мной в магазине мехов. Увидев меня, продавщица упала в обморок.
В комнате воцарилось молчание. Родственники переглянулись.
— Тебе скоро тридцать, Ева, — мягко напомнила Елена Васильевна.
— Но это правда. Пришлось вызывать скорую.
— А директор магазина? — весело включился в игру Борис Гаврилович. — Надеюсь, он застрелился? 
— Да, папа, — вздохнула Ева. — А бухгалтер повесился на одной веревке с товароведом. Ну почему вы мне не верите?
— Я верю! — быстро отозвалась Елизавета Кирилловна. — Вот у нас в цирке работал дрессировщик Бербек Гандурбеев, так от его вида очень многие чувств лишались. У него был всего один глаз и тот жуткий — желтый, как у кота, зубы острые и нос вот таким крючком.
— Мама, хватит! — укоризненно воскликнула Елена Васильевна. — Не нужно потакать ее странным фантазиям.
— Тем более такими глупыми примерами, — процедила сквозь зубы Таисия Семеновна.
И тут в дверь позвонили. Родственники подозрительно оживились.
— Это настройщик рояля, — сказала Елена Васильевна и пошла открывать.
В комнату протиснулся большой неуклюжий мужчина лет сорока. Он окинул присутствующих встревоженным взглядом и остановил его на Еве.
— Ну, знакомьтесь, друзья! — театрально всплеснула руками Елена Васильевна. — Это Шурик. У него абсолютный слух и золотые руки!
Дивертисмент получился фальшивым, и Ева разгадала его замысел уже в первую секунду. Несчастный Шурик, который жутко волновался и не знал, куда деть свои золотые руки, был уже пятым по счету женихом, приглашенным в дом под благовидным предлогом. “Когда же это, наконец, кончится?!” — мысленно возмутилась она.
Шурик смущенно опустил глаза. Ему пообещали “случайное” знакомство с умной и порядочной девушкой. Он пошел на это ради собственной матери, которая каждый день заводила одну и ту же пластинку: “Мне семьдесят, и я должна если не вырастить, то хотя бы увидеть внуков”. Однако девушка оказалась слишком красивой. Вряд ли у них что-нибудь получится.
Шурик снова посмотрел на Еву, но в этот раз его взгляд задержался и даже выразил некоторое удивление. Он вспомнил, что уже видел ее года три назад в одном большом доме с белым роялем, настраивая который провозился полдня. Но она, кажется, тогда была замужем. Странно. Елена Васильевна не говорила об этом. 
Простодушный Шурик даже обрадовался такой удачно всплывшей информации. Теперь они с Евой как бы уже были знакомы и связаны пусть коротким, но общим прошлым. Память тут же подбросила несколько ярких деталей — мягкие тапочки в виде пушистых розовых котов и тонкую длинную сигарету в изящной руке. Шурик тут же поделился своими воспоминаниями с присутствующими.
— Вы ошиблись, — заверила его Елена Васильевна. — Мы переехали в столицу меньше года назад. До этого Евочка работала библиотекарем в закрытом военном городке. И уж поверьте мне — она никогда не курила. Так что давайте лучше все вместе выпьем чаю.
Шурик согласно закивал. Не хотят рассказывать — не надо. Ну были у нее отношения с другим мужчиной, что в этом страшного? Им ведь не по семнадцать. Главное, теперь нужно понравиться ей, произвести правильное впечатление. Может, процитировать кого-нибудь из классиков или почитать стихи? Шурик напрягся, однако ничего кроме “Ты жива еще, моя старушка” в голову не шло.
А Ева с любопытством рассматривала его бугристый, непомерно большой лоб и думала о том, как сильно ошибутся антропологи далекого будущего, приписав этому черепу биографию выдающегося ученого. Потом ей стало скучно. Деликатно дождавшись паузы в мамином монологе, она поднялась из-за стола и сказала:
— Извините, но мне пора спать. Приятного вечера.

* * *
Магазин мехов открылся ровно в девять. Она тут же вошла в него и осмотрелась. За прилавком стояла и сосредоточенно просматривала какие-то квитанции высокая брюнетка.
— Здравствуйте, — обратилась к ней Ева. — Я могу видеть Настю?
— Настю? — переспросила та, не отрываясь от бумаг.
— Ну да, это рыжая такая девушка.
Продавщица подняла глаза, и в ее взгляде, как показалось Еве, мелькнул испуг. Однако уже через мгновение он сменился непроницаемой холодностью.  
— Я знаю, как выглядит Настя, — сухо ответила продавщица. — Только ее нет. Она ушла в отпуск.
— Правда? А куда?
— С какой стати я должна вам все рассказывать?
— Вы правы, не должны. Просто вчера...
— Извините, мне нужно работать, — довольно грубо оборвала ее продавщица и нырнула под прилавок.
Ева постояла еще немного, затем развернулась и покинула магазин. На улице шел снег. Справа зеленел елочный базар, слева трое подростков весело валяли друг друга в сугробах. До работы оставался почти час, и Ева решила зайти в кафе, благо здесь их было предостаточно. Она двинулась вдоль сверкающих праздничными огнями витрин, заглядывая в окна. И вот тут-то произошло второе странное событие. Ева почувствовала, именно почувствовала, что за ней следят. Она оглянулась. Худой высокий мужчина в длинном пальто шел на расстоянии метров десяти. У него были рыжие усы, надвинутая на лоб кепка и полосатый шарф.
“Может, это просто игра воображения? — подумала она. — Обморочная продавщица, ее неожиданный отпуск, испуг в глазах брюнетки... Тут кого угодно начнешь подозревать. Скорее всего, он — обыкновенный человек. Кстати, похож на налогового инспектора. Идет себе на работу, никого не трогает”. Чтобы проверить, так ли это на самом деле, Ева вошла в первое попавшееся кафе и села за столик у окна. Мужчина свернул в магазин напротив. Не сводя глаз с высоких дубовых дверей, она заказала кофе, быстро выпила его, расплатилась и, выйдя на улицу, двинулась к автобусной остановке. А через пару минут остановилась у витрины и незаметно посмотрела назад. Преследователя не было. “Ну вот, все-таки показалось”, — с облегчением выдохнула Ева и зашагала дальше.
Мужчина возник внезапно, стоило ей лишь свернуть за угол. Ева буквально столкнулась с ним на узком тротуаре.
— Вы зачем за мной следите?! — выпалила она скорее от испуга, чем от возмущения.
— Давайте войдем в кафе, — предложил он тихим вкрадчивым голосом. — Выпьем чего-нибудь и поговорим.
— Спасибо, но я только что пила кофе. Больше не хочу.
— У нас к вам важный разговор.
— Для кого важный?
Ей был крайне неприятен этот тип. Его выцветшие, наполовину прикрытые веками глаза, желтая кожа и странная манера говорить о себе в третьем лице.
— Пожалуйста, это займет всего несколько минут, — настойчиво сказал он. 
В кафе было людно, а значит, не опасно, и Ева согласилась. Мужчина быстро нашел свободный столик, услужливо отодвинул для нее кресло и, не снимая пальто, сел напротив.
— Итак, — достал из кармана конверт. — Взгляните на это.
Ева осторожно заглянула внутрь. В конверте лежало несколько фотографий.
— Смелее.

Ева послушно вынула их и с недоумением перелистала. На всех четырех снимках она узнала себя. Но удивляло не это, а то, что на каждом ее обнимал незнакомый смуглый мужчина лет тридцати пяти.
— К чему этот фотомонтаж? — с недоумением спросила она.
— Вы ошибаетесь, — довольно улыбнулся преследователь в свои рыжие усы. — Все фотографии настоящие...

Ей был крайне неприятен этот тип. Его выцветшие, наполовину прикрытые веками глаза, желтая кожа и странная манера говорить о себе во множественном лице...
— Пожалуйста, это займет всего несколько минут, — настойчиво сказал он. 
В кафе было людно, а значит, не опасно, и Ева согласилась. Мужчина быстро нашел свободный столик, услужливо отодвинул для нее кресло и, не снимая пальто, сел напротив.
— Итак... — достал из кармана конверт. — Взгляните на это...
Ева осторожно посмотрела внутрь. В конверте лежало несколько фотографий.
— Смелее.
Ева послушно вынула их и с недоумением перелистала. На всех четырех она узнала себя. Но удивляло не это, а то, что на каждом ее обнимал незнакомый смуглый мужчина лет тридцати пяти.
— К чему этот фотомонтаж? — спросила она.
— Вы ошибаетесь, — довольно улыбнулся преследователь в свои рыжие усы. — Все фотографии настоящие...
Ева еще раз перелистала снимки. Теперь, присмотревшись внимательней, она заметила несколько подозрительных моментов. Во-первых, волосы у копии были чуть темнее и короче, во-вторых — грудь больше, и в третьих, что являлось главным отличием, — взгляд незнакомки излучал уверенность, граничащую с вызовом. Никогда в жизни Ева не смогла бы вот так посмотреть в объектив. Да что там в объектив, даже на собственное отражение в зеркале...
— Впечатляет, правда?
Мужчина снял перчатки. На его левой руке блеснул массивный перстень в виде совы с одним изумрудным глазом.
— Кто вы? — борясь с волнением, спросила Ева.
— Меня зовут Герман. Хотите чего-нибудь выпить?
— Я ведь уже сказала — нет. Что вам нужно?
— Напрасно вы злитесь, Ева, — благодушно улыбнулся он. — Мы не желаем вам зла...
— Объясните, кто вас послал или перестаньте говорить о себе во множественном лице, — довольно жестко сказала она.
Характер у Евы был отцовский. Несмотря на возвышенность и утонченность натуры, она терпеть не могла словесных реверансов, особенно тех, что подменяли истинную суть вещей. К тому же факт осведомленности Германа (если это его настоящее имя) неприятно уколол ее. Ева ощутила незнакомую ранее тревогу, словно должна была шагнуть в неизвестность босиком и с завязанными глазами.
— Речь идет об одном очень и очень достойном человеке, — в своей вальяжной манере начал Герман, но наткнувшись на ее холодный взгляд, стер ухмылку с лица и продолжил уважительным тоном. — Этого человека зовут Владислав Николаевич Бельский...
Он выдержал паузу, явно рассчитывая на реакцию, но прозвучавшее имя не сказало Еве ровным счетом ничего.
— Влад Бельский — известный бизнесмен... — тихо произнес Герман и понял, что надо радикально менять тактику.
Кажется, переоценил свои силы. Или это девица такая... Сложная, надо признать, барышня. Придется повозиться...
— С Владом произошла страшная трагедия, — печально сказал Герман и кивнул на фотографии. — Посмотрите, какой он здесь счастливый...
Ева взглянула на фото еще раз. Лицо мужчины ей категорически не понравилось. В его взгляде читалась такая же самоуверенность, что и в глазах ее копии. Он был холеным и принадлежал к типу, о котором бабушка Вета говорила с презрением “хозяин жизни”.
— Неделю назад машина Влада попала в аварию. Он ехал на важный прием, рядом сидела жена Светлана. Влад называл ее ласково — Ланой. На трассе их застал ливень. Надо было сбавить скорость, но они опаздывали. В общем, Влад не справился с управлением, машину занесло, перевернуло несколько раз... Лана умерла по дороге в больницу, а он чудом выжил. Пять дней был без сознания, перенес три операции и сейчас постепенно приходит в себя...
Герман умолк, задумчиво глядя в окно. Затем, словно спохватившись, продолжил:
— Если Влад узнает о гибели любимой жены, то не перенесет этого. Он очень слаб, сердце может не выдержать. Я — его близкий друг и помощник. Мы знакомы с самого детства, и если его не станет...
Герман вздохнул и снова отвернулся к окну. В его выцветших ресницах мелькнула слеза и тут же была мужественно спрятана назад.
— Так вот, мы... — он намеренно выделил это слово, — близкие друзья Влада, просим вас о помощи.
— Меня?
— Вас! Именно вы можете спасти хорошего человека. От вас требуется не так много — под видом жены прийти к нему в больницу. Всего несколько раз. А когда Влад окончательно поправится, мы скажем ему правду.
— Вы с ума сошли? — тихо спросила Ева.
— А что вас смущает?
— Что меня смущает? Да все! Сколько лет они были женаты?
— Семь...
— Ну вот. Неужели вы думаете, что мужчина не узнает женщины, с которой прожил семь лет и которую безумно любил?!
— Но ведь даже вы, Ева, даже вы перепутали Лану с собой. Вы, знающая себя не семь, а двадцать семь лет, — парировал Герман.
Ева задумалась. Правильнее всего было встать, вежливо попрощаться и выйти из кафе. Но неоконченный разговор обязательно получил бы продолжение. Завтра, послезавтра, через неделю... Нет, нужно поставить точку прямо сейчас. Конкретную, безапелляционную, чтобы он отстал наверняка. И Ева решительно сказала:
— Я очень плохая актриса и совсем не умею врать.
Второе было чистой правдой. Всякий раз, опаздывая на работу, она придумывала несколько убедительных оправданий, а переступив порог, называла истинную причину. Эту черту Ева также унаследовала от отца, любившего повторять: “Нет ничего надежней и выгодней правды”. Что же касается первого, то она никогда не имела возможности проверить свои актерские данные. В военном городке был единственный самодеятельный театр. Им руководил старый папин друг — майор Станиславский, ужасно гордившийся своей знаменитой фамилией. Но, к сожалению, она не гарантировала таланта, и трагедии, поставленные им на сцене Дома офицеров, больше напоминали фарс. Вместо рыданий в рядах звучал смех, Еве становилось стыдно, и она покидала зрительный зал.
— Я все испорчу. Не думаю, что вашему Бельскому будет легче, если он заподозрит подвох.
— Не заподозрит. После аварии он частично утратил память...
— Так, может...
— Нет, Лану он помнит. Из сознания выпали лишь некоторые люди и события. Влад отдает себе в этом отчет, а значит, не будет уж слишком доверять своим ощущениям...
Точки не вышло, и Ева раздраженно подумала, что идет на поводу у странного типа, почти слушается его. Ей решительно не нравилась вся эта история. В ней таилось что-то мистическое. Да еще сова на перстне подмигивала изумрудным глазом, и невозможно было оторвать от нее взгляда. Тут же вспомнилось первое появление булгаковского Воланда. “Он был в дорогом сером костюме, в заграничных, в цвет костюма туфлях. Серый берет он лихо заломил на ухо, под мышкой нес трость с черным набалдашником в виде головы пуделя”. Вместо берета — кепка, вместо пуделя — сова...
Герман тем временем достал из нагрудного кармана изысканно строгий паркер, начертил им несколько цифр на салфетке и положил ее перед Евой. Сумма выглядела фантастической.
— Полуденный зной Прованса, уходящие за горизонт лавандовые луга, — вкрадчиво заговорил он. — Море света, запахов и красок за распахнутым окном... За эти деньги вы сможете купить дом на юге любимой Франции и прожить там как минимум пять жизней.
Это уже было слишком. О том, что Ева обожает Прованс, знали лишь самые близкие, но они никогда не стали бы делиться такими подробностями с кем попало.
— Прекратите! Я не Маргарита, а ваш Бельский — не Мастер! — выпалила она со звенящими нотами в голосе.
Герман удивленно поднял брови и неожиданно захохотал.
— Откуда вы все знаете? — требовательно спросила Ева.
Он достал из кармана до хруста накрахмаленный платок, промокнул им глаза и перестал смеяться.
— Извините меня, но это очень забавно — слышать подобные вещи. Все просто. У меня большая агентурная сеть. Я богатый человек и способен узнать все, что захочу. Даже чем завтракает по субботам президент Америки и какого цвета белье носит его жена. Поверьте же, наконец, относительно вас у меня нет никакого тайного умысла. Все, чего я прошу, — помочь выжить моему лучшему другу и предлагаю за это достойные деньги. Проявите сострадание, Ева...
— Нет, — покачала головой она. — Я не стану участвовать в вашем спектакле именно из сострадания к господину Бельскому. Рано или поздно он узнает правду, а до этого будет жить подозрениями и страхами, решит, что сходит с ума... Нет.
— И все-таки, подумайте, — Герман положил перед ней визитку, на которой было лишь имя и номер телефона. Тот состоял сплошь из нолей и шестерок, заканчивался дьявольскими шестьсот шестьдесят шесть, и Еву снова передернуло.
— Позвоните мне, когда решитесь.
— Я не позвоню, — сказала она, встала и направилась к выходу.
Ей очень хотелось как можно скорее оказаться на улице. А еще лучше — в самом ее начале. Там, где всего полчаса назад она знать не знала о преследовании, а просто шла на работу. Но, увы, это было невозможно... На работу! Господи, она опять опоздала на работу! 
Герман проводил ее задумчивым взглядом, собрал снимки в конверт, спрятал его в нагрудный карман, достал золотую, украшенную камнями зажигалку и поджег салфетку. Но цифры не хотели гореть, пламя потухло, проглотив лишь два ноля. Герман поморщился и повторил попытку. Дождавшись пепла, разрушил его двумя хлопками и, бегло оглядевшись, покинул кафе.

* * *
Когда Ева вошла в библиотеку, Лера и Вера демонстративно посмотрели на часы. Обе стрелки притаились у одиннадцати.
— Здравствуйте, — вежливо произнесла она и села за свой стол. Нужно было обновить картотеку с учетом новых поступлений, навести порядок на стеллажах...
— Добрый день, Ева Борисовна, — прямо над ней возник директор.
— Добрый день, Денис Андреевич, — ответила она и продолжила перебирать карточки. Но директор не двинулся с места.

Со стороны могло показаться, что он ждал объяснений, буквально требовал их всем своим видом. На самом деле Денис в очередной раз искал причину для разговора, а поскольку кроме опозданий других поводов не было, приходилось пользоваться тем, что есть.
“Надо же, стоит как вкопанный”, — с досадой подумала Ева и сказала тоном отличницы, наизусть выучившей урок:
— Извините, у меня была важная встреча, которая неожиданно затянулась. Впредь постараюсь не опаздывать.
— Уж постарайтесь, — коротко кивнул он. — Вы видели новые поступления?
— Да. Я займусь ими через пять минут.
Разговор не клеился. Денис мысленно, не без пробелов, восстановил список прибывших книг. Можно было бы обсудить одну из них, но, увы, он успел прочесть лишь аннотации. Впрочем...
— Интересная штука этот “Дантов клуб” Мэтью Перла, — неожиданно весело произнес он.
Ева подняла удивленный и, как ему показалось, заинтересованный взгляд. Денис похвалил себя за находчивость и продолжил:
— Загадочный мир Бостона девятнадцатого века... Столько увлекательных интриг...
— Увлекательных? Что именно вас увлекло? — без тени улыбки спросила она. — Воссозданные пытки дантовских кругов ада? Смерть закопанного головой вниз священника? 
— Ну... это триллер... мистический триллер.
— Я не люблю триллеры. И мистику тоже. Особенно если речь идет об убийствах.
— Однако этот роман вы прочли.
— Да, прочла. Из-за детской привычки доводить начатое до конца.
— Хорошо-хорошо... А какие книги вы любите? — спросил он, чувствуя, что вот оно — долгожданное общение. Может, не такое задушевное, как хотелось, но все-таки...
— Я много чего люблю.
— А из новых поступлений, что порекомендуете?
Ева внимательно посмотрела ему в глаза и поняла — проверяет. На профпригодность и знание предмета. Наверное, нашел замену и теперь выискивает повод для увольнения. Ладно, я отвечу.
— “Музей невинности” Памука или “Интимные подробности” Алена де Боттона.
— Интимные? — слегка растерялся директор. — У нас такое есть?
— Это о психологических нюансах в отношениях мужчины и женщины.
— Психологических, — с облегчением выдохнул он. — Ну, конечно! Ален де Боттон... Я читал его “Опыты любви”. Очень занимательно.
— Если вас так занимает интеллектуальное препарирование чувств, то лучше перечитайте старого доброго Стендаля.
— Спасибо, — с готовностью ответил Денис и умолк.
Больше говорить было не о чем. Он еще с полминуты перебирал в голове броские названия, пока они окончательно не спутались в бессмысленный клубок слов. Пора было уходить, но, как известно, впечатление определяют начало и финал. Уйти надо красиво, — решил Денис и сделал вид, что его телефон зазвонил.
— Да-да! — сказал он в трубку, шепнул Еве “извините”, — и зашагал в кабинет, говоря нарочито громко: — Благодарю, Виктор Олегович, я обязательно приду на презентацию вашей новой книги!
“Пусть думает, что мне звонил сам Пелевин...” — по-детски радовался он собственной изобретательности.
Но Ева уже была не здесь. Она вернулась в кафе и еще раз посмотрела в выцветшие глаза Германа. Еще раз увидела фантастическую цифру на белоснежной салфетке. Еще раз услышала: “Проявите сострадание, Ева...” И еще раз убедилась, что поступила правильно. Только где-то в затерявшемся уголке души притаилась легкая тень сомнения. Скорее, даже чувство вины. А вдруг он и в самом деле умрет от горя? А так есть хотя бы маленький шанс... Но от мысли, что ей придется играть чужую роль, у Евы холодело внутри, и холод расползался по телу. Нет, она не боялась ответственности. Больше всего ее пугала собственная бездарность, которая вскроет, конечно же, вскроет обман уже в первые минуты встречи. Это все равно что прийти на операцию под видом врача и, ничего не смысля в хирургии, начать резать живого человека... 
Ужасно, что ей абсолютно не с кем посоветоваться. Родственники просто не поверят. А если и поверят, то последствия могут быть крайне неприятными. Отец сразу же решит, что его дочь попала в лапы бандитов, и заявит в милицию. Мама поднимет панику и станет причитать. Бабушка Тася начнет обвинять бабушку Вету. Скажет: “Это все твои цирковые гены и идиотские сказки на ночь!” Бабушка Вета потребует подробного рассказа и будет напрашиваться в участницы  “увлекательной игры”. Нет, такой помощи ей не нужно. Лучше забыть обо всем. Просто забыть, вычеркнуть из памяти, словно ничего и не было...
Вернувшись домой, Ева быстро приняла душ. Затем заварила крепкий чай, отыскала томик чеховских рассказов и, забравшись на подоконник, предалась любимому занятию. Ей очень нравилось сидеть вот так и в перерывах между чтением смотреть на город. Особенно по вечерам, когда в окнах зажигались желтые огни. Сегодня на улице шел снег. Большие хлопья торжественно опускались на землю, и казалось, что она медленно летит вверх.  
Вдруг раздался скрип двери, и видение прекратилось. В комнату вошла Елена Васильевна. На ней был розовый атласный халат, который Ева терпеть не могла из-за пошлых бабочек на бархатных лацканах. В руках она держала вскрытый конверт, как держат лабораторную мышь двумя пальцами за хвост и вниз головой.
— Что там? — поинтересовалась Ева.
— Это я у тебя хотела спросить “что?” — вопросом ответила мать и протянула конверт. В нем лежала фотография (одна из тех, что показывал Герман) и его визитная карточка. На визитке с обратной стороны было написано “Я по-прежнему жду звонка”, а на конверте — “Еве Крыловой, лично в руки”.
— Зачем ты вскрыла письмо, адресованное мне?
— По инерции, — с готовностью ответила Елена Васильевна. — Кто этот Герман и почему он тебя так тискает?!
— Это мой старый знакомый, — неожиданно для себя соврала Ева. Едва ли не впервые в жизни. А что? Любопытство матери подбросило отличный шанс избавиться от бесконечных смотрин.
— У нас прекрасные отношения, и, возможно, мы даже поженимся...
— Но скажи мне, когда?! — Елена Васильевна всплеснула пухленькими ручками. — Когда ты успела завести эти отношения? Ты нигде не бываешь, ни с кем не встречаешься...
— Мы познакомились на работе. Он библиофил.
— Я потрясена...
— Чем, мама? Ты ведь сама хотела поскорее пристроить меня замуж.
Последний аргумент несколько успокоил Елену Васильевну. Да и молодой человек выглядел вполне респектабельно, но Ева... Откуда она взяла платье с таким неприличным декольте?
— А чем он занимается, — уже вполне дружелюбно спросила она.
— Он бизнесмен.
— А фамилия у него какая?
— Фамилия его слишком известна, чтобы ее называть...
— Грубишь?
— Цитирую Булгакова.
— Ладно, отдыхай.
“Информации маловато, но Герман — имя редкое, вычислю”, — решила Елена Васильевна и бойко скрылась за дверью.
Ева взглянула на фотографию. Она знала теорию о том, что у каждого человека существует двойник, но верила в нее не больше, чем в инопланетян, и вот тебе... Даже мама ничего не заподозрила.
Ночью ей приснился сон. В белой палате на узкой кушетке лежал Влад. Вокруг него стояли люди. Присмотревшись, Ева узнала Дениса Андреевича, Веру и Леру, обеих своих бабушек, отца, маму и почему-то полуслепого старика из пятой квартиры, который каждое утро у подъезда желал ей хорошего дня... Потом она увидела себя вошедшей в палату, и все тут же обернулись. “Он умер, — тихо сказал старик. — А ведь мог бы жить и жить...” — “Зачем ты убила его, дочка?” — спросил отец. “Я? —  попятилась она к двери. — Это не я...” — “Ты, — кивнула мама”, — “Ты”, — подхватили остальные. “Ты! Ты!” — застучали колеса выехавшего из стены трамвая, и Ева побежала. “Ты! Ты! Ты!” — нарастал за спиной зловещий гул. Ноги были ужасно тяжелыми, рыхлыми, как вата, и если бы она не проснулась, трамвай обязательно накрыл бы ее своим мощным крупом.
На работу Ева отправилась совершенно разбитая. Выйдя из метро, на секунду  остановилась, чтобы перевести дыхание, как вдруг прямо перед ней вырос человек. Большой, сутулый, с тяжелым небритым лицом.
— Ну, здравствуй, Лана, — глухо сказал он. — Думала, не найду?
— Вы ошиблись, — робко произнесла Ева, но человек вдруг притянул ее к себе и зашептал на ухо: “Я убью тебя, слышишь? Даю сутки...”
Затем почти отшвырнул ее и скрылся в подземном переходе. Ошарашенная этим событием, Ева простояла на месте несколько минут и, придя в себя, медленно пошла дальше.
А на работе произошла еще одна странная история. В библиотеку вошел молодой парень, остановился у входа и уставился на нее немигающим взглядом. Потом подошел к Вере, сунул ей какую-то записку и скрылся за дверью.
— Вот, — положила Вера записку на стол. — Но на будущее запомните: я вам не посыльная...
Ева развернула лист и прочла: “Сегодня в 19.00 на нашем месте”.
— Ну хватит! — разозлилась она, достала мобильный, набрала номер и почти закричала: — Это шантаж? Психическая атака, да?!
Посетители читального зала дружно подняли головы от книг.
— Я вас не понимаю, Ева, — спокойно отозвался в трубке Герман.
— Ах, не понимаете?! — оглядевшись, понизила она голос и, прикрыв рот ладонью, рассказала о случившемся.
Они встретились в обеденный перерыв в том же кафе. Герман посмотрел на нее очень серьезно и сказал:
— Я действительно не знаю, кто те люди, Ева. Это жизнь Ланы, и в ней могло быть что угодно... Но если вы согласитесь на наши условия, я смогу защитить вас, выделив охрану. Более того — разобраться с вашими обидчиками...
— Значит, все-таки шантаж, — грустно улыбнулась она. — Ладно. Я принимаю ваше предложение. Но не потому, что боюсь вас, а потому, что поняла: не сумею жить с чувством вины, если ваш Бельский и правда умрет. Что мне нужно делать?
— Сегодня вечером прийти к нему в палату, — оживился Герман. — Влада нельзя волновать, поэтому вы пробудете там ровно минуту. Потом, скажем, завтра, узнаете все о его отношениях с Ланой.
— Но почему не наоборот? Логичнее прийти подготовленной.
— У нас нет времени. Влад может заподозрить беду, начать волноваться. Он должен увидеть, что Лана жива, как можно раньше.

* * *
Это была дорогая частная клиника с мягкими коврами и дубовой мебелью. Герман провел Еву по длинному, ярко освещенному коридору в самый его конец, остановился у массивной двери и шепнул: 
— Не волнуйтесь. В палате врач. Он будет контролировать ситуацию и если что — поможет вам.
Герман нажал на кнопку, дверь отворилась. Холодея от волнения, Ева вошла внутрь и увидела шикарные апартаменты. На просторной кровати спал очень худой бледный человек, в котором едва можно было угадать мужчину с фотографий. Маленький лысый доктор в круглых очках кивнул, и Герман закрыл за собой дверь. Доктор мягко тронул лежащего за плечо. Тот застонал и повернул голову.  
— Здравствуй, — тихо сказала Ева.
Влад открыл глаза, словно наводя резкость, прищурился и что-то прошептал. Ева подошла ближе.
— Я не расслышала...
— Пошла вон, — произнес он громко и отчетливо.
— Что? — растерялась она.
— Пошла вон! — изо всех сил выкрикнул Влад и отвернулся...

Герман нажал на кнопку, и дверь отворилась. Холодея от волнения, Ева вошла внутрь и увидела шикарные апартаменты. На просторной кровати спал очень худой бледный человек, в котором едва можно было угадать мужчину с фотографий. Маленький лысый доктор в круглых очках кивнул Герману, и он закрыл за собой дверь. Доктор мягко тронул лежащего за плечо. Тот застонал и повернул голову.
— Здравствуй, — тихо сказала Ева.
Бельский открыл глаза, словно наводя резкость, прищурился и что-то прошептал. Ева подошла ближе.
— Я не расслышала...
— Пошла вон, — произнес он громче и отчетливее.
— Что?! — растерялась она.
— Пошла вон! — изо всех сил выкрикнул Бельский и отвернулся.
Ева посмотрела на доктора, оглянулась на закрытую дверь, не зная, что делать дальше.
— Успокойтесь, Владислав Николаевич, — заговорил блеющим голоском доктор. — Вам нельзя волноваться.
— Она еще здесь? — поинтересовался Влад, не поворачивая головы.
— Да, но...
— Я ухожу, — придя в себя, сказала Ева и направилась в коридор.
— Стой! — вдруг приказал Бельский. — Пошел вон! Ева удивленно остановилась. На сей раз слова были адресованы доктору, который покорно кивнул и засеменил к выходу.
— Быстрее!
Когда дверь за доктором закрылась, он самодовольно улыбнулся:
— Ну? Я жду. Жду очередного вранья, слез, обид. “Как ты можешь не верить мне, своей жене!” Давай, начинай.
Разумеется, она не собиралась ничего начинать. Ей хотелось пойти и убить Германа. Зачем он ее так подставил? В чем смысл происходящего, если этот самодовольный кретин не только не любит, но и ненавидит жену? Влад в свою очередь пристально всматривался в лицо “Ланы” и думал о том, как сильно она похорошела с момента аварии.

* * *
Утром того злополучного дня ему позвонил Гилерович и сказал лишь одно слово: “Есть”. Они так договорились в целях безопасности. Влад, придумавший фантастическую систему контроля над окружающим миром — от прослушивания телефонных разговоров до видеонаблюдения в сортире, — больше всего боялся сам стать объектом чужого интереса. Поэтому, нанимая частного сыщика, предпринял все меры предосторожности и на встречи ездил исключительно из гольф-клуба. Вот и на этот раз он зашел в нарядную стеклянную дверь, оставив телохранителей в автомобиле на стоянке, и, на ходу переодевшись в спортивную куртку, покинул клуб через запасной выход. Там взял лишь третью по счету откликнувшуюся на призыв машину и поехал в маленький парк на окраине города. Гилерович — мужчина без шеи, тучный, с покатыми плечами и складчатым, как у шарпея, лицом уже ходил по аллее, то и дело поглядывая на часы. Увидев Влада, он приосанился и сунул руку в карман. Влад на ходу сделал едва заметный останавливающий жест, окинул цепким взглядом парк и лишь потом разрешил сыщику достать из кармана маленький диктофон.
— А фотографии? Вы сделали фотографии? — раздраженно спросил он.
— Нет, — виновато вздохнул Гилерович. — В кафе она сидела к залу спиной — так, что не разглядеть. Поэтому я решил снять, когда они выйдут, но этот парень как пришел, так и ушел раньше. Один...
— Ладно, давайте! — нетерпеливо скомандовал Влад.
Сыщик включил диктофон, и из него тут же полился плотный разноголосый шум кафе. Влад вопросительно вскинул брови, Гилерович мелко закивал в ответ, мол, минуту терпения, господин Бельский, сейчас все будет.
“Он ни о чем не догадывается?” — наконец спросил незнакомый мужской голос, низкий и бархатный, какие бывают у экранных героев-любовников. “Нет, не переживай, — быстро ответил ему нежный голосок Ланы. — Мы ведь с тобой как шпионы...” — “И все-таки будь осторожна. Вкусный кофе?” — “Очень”. Потом послышалась какая-то возня, нервное хихиканье, и запись оборвалась.
— Это все?
На скулах Влада заиграли желваки. Нет, не краткость записи расстроила Бельского, а то, что за семь лет совместной жизни он ни разу не слышал у жены такого голоса. Ни разу. Даже когда подарил ей первую машину. Она визжала от счастья, повторяла: “С ума сойти! С ума сойти!”, но голос был таким, как всегда, — надежно защищенным игривой интонацией капризной девочки.
Весь день он чувствовал себя часовым механизмом со смертельным зарядом внутри. Время взрыва было выставлено на вечер, когда они собирались отправиться за город на полуофициальную вечеринку. А будет так. На двадцать пятом километре они свернут с трассы в сосновый лес и, заехав поглубже, остановятся. Он коротко прикажет ей выйти, а там уже отсчет пойдет на секунды. Холодная револьверная сталь обожжет ей щеку. Он тихо произнесет: “Рассказывай”. Так тихо, что мелкая дрожь электрическим разрядом пробежит по ее телу. Нет, он не станет убивать жену, зачем? После исповеди, порывистых раскаяний и мольбы о прощении он молча сядет за руль и уедет. Дальнейшие события расплывались в тумане, поскольку пока не имели значения.
Но часовой механизм дал сбой, и Бельский заговорил уже в дороге. Просто не выдержал надменной скуки на лице Ланы, безразличия, с которым она села в машину, даже не удивившись тому, что муж отпустил охрану и теперь опасно несется по трассе со скоростью двести километров в час. И он заговорил. Глухим осевшим голосом спросил, как зовут ее любовника и давно ли у них роман. Лана повернула к нему изумленное лицо и улыбнулась: “Ты шутишь? Какой роман? Какой любовник?” Он разозлился. Кровь горячей волной хлынула в виски. Секунды побежали быстрее, цифры на таймере замелькали, сливаясь в огненную полосу, неумолимо приближая взрыв. План был беспощадно скомкан. Он закричал, что все знает. Она засмеялась. Он яростно вдавил педаль газа и...
В какой-то момент Бельский увидел себя, несущимся в пропасть. Его засасывала жадная черная воронка, со дна которой рвались красно-желтые языки пламени. Он лишь успел подумать: “Наверное, ад”, и сознание отключилось. Когда оно включилось снова, Бельский долго не мог сообразить, где он, что с ним произошло и кто эти люди в белом. Ангелы? Значит, это рай? Вот уж никогда бы не подумал... Но картинка сложилась почти мгновенно, и первым, кого вернула память, был любовник жены. Его диктофонный голос совершенно отчетливо сказал: “И все-таки будь осторожна”, а потом: “Вкусный кофе?”

* * *
Бельский посмотрел на “Лану”. Она опять делала вид, что ничего не понимает, но на этот раз приняла иную тактику — изображала растерянность. И все-таки как же она хороша сегодня. За эти фантастические глаза, за мягкий контур немного припухлых губ, за волосы, которые отчего-то стали светлее, еще более подчеркнув нежную прозрачность лица, за тонкие руки, за эти детские острые плечики он раньше был готов простить ей все — капризную глупость, легкомыслие, эгоизм и упрямство, но теперь... Тот голос, которым она отвечала диктофонному любовнику, звенел в ушах, заевшей пластинкой повторялся снова и снова. Даже если отбросить мысль о физической измене и предположить, что их свидания носили платонический характер (чушь!), то один лишь голос стоил миллиона страстных соитий.
Бельский сжал кулаки. Он знал, как сделать больно этой кукле, но ему вдруг до одури захотелось снова услышать те интонации, только уже в свой адрес. И он произнес почти ласково:
— Герман сказал, что у тебя было сотрясение мозга. Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо. А ты? — быстро ответила Ева, стараясь не удивляться столь резкой перемене настроения. Ей вдруг показалось, что вокруг — декорации театра абсурда, в котором, сговорившись, несколько людей разыгрывают какую-то замысловатую пьесу.
“Не то, — с досадой подумал Бельский, — интонация формальная, в глазах пустота...” Но тут “Лана” подошла ближе и, присев на корточки, приложила свою ладонь к его лбу.
— У тебя температура, — сказала она тихо.
Он уловил знакомые нотки, довольно улыбнулся, и сразу же все понял. Это была очередная хитрость — приласкать, убаюкать и обмануть. Ну уж нет, на этот раз у нее ничего не выйдет. Сначала он узнает правду. Бельский схватил ее за запястье.
— Кто он?
— Мне больно! — ойкнула Ева и попыталась освободить руку.
— Кто он?!
— Я не понимаю...
— Уходи. Убирайся!
Она быстро вышла из палаты. Герман, как всегда невозмутимо улыбающийся в свои рыжие усы, протянул ей навстречу руки.
— Браво!
— Вы меня обманули.
— Это был тест. Наш первый урок не стоил бы выеденного яйца без вашей природной способности выходить из безвыходных ситуаций.
При воспоминании о первом уроке Ева поморщилась.

* * *
Перед встречей с Владом Герман все же привез ее в дом Бельских. Нет, то был не дом, а Версальский дворец в окружении роскошного парка с витиеватыми аллеями, белоснежными статуями и фонтанами. В просторном холле с мраморными колоннами их встретил дворецкий — долговязый, прямой как жердь старик со старомодными бакенбардами и лицом английского лорда. Он посмотрел на Еву удивленным взглядом, перевел его на Германа, затем снова на Еву и, почтительно поклонившись, сказал низким скрипучим голосом:
— Рад приветствовать вас, Светлана Ильинична, в добром здравии.
— Не валяйте дурака, Фирс, — сказал Герман. — Вы прекрасно знаете, что Светлана Ильинична погибла. А также, надеюсь, вы помните, что будет, если об этом узнает кто-то еще?
Дворецкий кивнул.

— Вот и хорошо. А теперь ступайте и прикажите подать обед. Мы немного проголодались.
Старик с достоинством удалился, Ева осмотрелась. На затянутых шелком стенах в тяжелых золоченых рамах висели старинные портреты. В одном из них она узнала себя. Вернее, Лану, облаченную в пышное бархатное платье.
— Этот человек на самом деле принял меня за нее... — не то спросила, не то утвердительно произнесла Ева.
Герман довольно улыбнулся.
— А его действительно зовут Фирсом?
— Нет, конечно. Просто однажды Владислав Николаевич уговорил Светлану Ильиничну отправиться с ним в театр на знаменитую постановку “Вишневого сада”, и там ей показалось, что чеховский Фирс похож на их дворецкого. Вот она и захотела, чтобы его так называли. Ради забавы. Заставила старика отрастить бакенбарды, нарядила соответственно... Считайте это первым пунктом на маршруте знакомства с Ланой — она всегда получала то, что хотела.
Ева вздохнула. С каждым новым пунктом ей все меньше нравилась эта женщина. Ее жесты, интонации, манерные ужимки в исполнении Германа выглядели до смешного наигранными, но, воспроизведенные Евой, получили полное одобрение Фирса.
В большом зале с мраморными колоннами был накрыт длинный стол. В серебряной посуде сверкали огни хрустальной люстры. Откуда-то сверху лились нежные звуки скрипки. Ева безошибочно выбрала приборы для первого блюда, но ее тут же остановил дворецкий.
— Нет-нет, — сказал он, — Светлана Ильинична пренебрегала этикетом во время обычных домашних обедов. Она пользовалась вот этой ложкой, этой вилкой и вместо ножа помогала себе кусочком хлеба. Иногда, когда ей становилось особенно скучно, она скатывала из хлебных крошек шарики и бросала их в меня.
— То есть как бросала? — не поверила Ева.
— Вот так, — показал старик, одной рукой подперев щеку, а другой лениво швырнув в пространство воображаемый хлебный шарик.
— Попробуйте, — кивнул ей Герман.
— Только бросайте, когда я повернусь к вам спиной, — предупредил дворецкий. — Светлану Ильиничну это очень забавляло.
После обеда они прошли в гардеробную Ланы, и Ева с удивлением отметила, что впервые видит такое количество вещей не в магазине.
— Выберите себе что-нибудь, — сказал Герман. — Что угодно.
— Зачем?
— Потому что вы не можете прийти к Владиславу Николаевичу в своей одежде. Не обижайтесь, но Светлана Ильинична не носила подобных вещей. У нее был, как бы точнее сказать, более демократичный вкус. Но вы и сами видите...
— Ладно, — согласилась Ева. — Я надену вот это платье.
— Замечательно. К нему подойдут эти туфли, а также... — Герман открыл большую серебряную шкатулку и достал из нее довольно бездарный перстень — огромный черный камень, словно паутиной был оплетен тонкими золотыми нитями. Перстень оказался великоватым, пришлось придерживать его соседними пальцами.
— Уменьшим после встречи, — пообещал Герман. — И еще... — он на секунду задумался. — Ваш взгляд...
— Что — мой взгляд?
— Сделайте его скучающим. Как если бы вы в десятый раз смотрели одно и то же неинтересное кино.
— Госпожа Бельская была мазохисткой? — не сдержала сарказма Ева.
— Госпожа Бельская была... — Герман попытался подобрать нужные слова. “Избалованная дрянь”, “алчная стерва”, “примитивная кукла” наиболее точно рассказали бы о Лане, но вряд ли помогли воплотить задуманное. Поэтому пришлось проявить максимум толерантности: — Светлана Ильинична имела все, — продолжил он, щуря свои выцветшие глаза. — То есть абсолютно. И это “все” несколько притупило ее интерес к окружающему миру. Но мы с вами заболтались, а ведь нам уже давно пора в клинику.
“Какая странная штука — любовь, — думала Ева, сидя в машине. — В мире живет миллион красивых, добрых, образованных девушек, а этот несчастный выбрал пустышку”. Ей было невыносимо жаль Бельского — наверняка умного и талантливого человека (как-то же он разбогател). Но личная встреча расставила все по местам.

* * *
— Вы меня обманули, — повторила Ева. — У вашего Влада от жены одни неприятности. И, по-моему, он ее совсем не любит.
— Ошибаетесь, — улыбнулся Герман. — Знаете, сколько стоит этот перстень? Такие подарки нелюбимым женщинам не делают.
— Господи, вы сами-то себя слышите?! Мы говорим о любви или эгоистичном желании обладать дорогой картинкой? — Ева сняла кольцо и протянула Герману. — Поверьте, новость о гибели жены ни капельки не расстроит вашего друга. А возможно, даже обрадует. Так что я вам больше не нужна, прощайте. Вещи верну позже.
Сказав это, Ева решительно двинулась по коридору, и Герман окончательно утвердился в мысли, что воплотить задуманное будет очень непросто. Конечно, он мог остановить ее и продолжить уговоры, сочинив еще пару мелодраматических сюжетов, но это вряд ли что-то изменило бы. Нет, торопиться нельзя, нужно все хорошенько обдумать и взвесить. Время терпит — целая ночь впереди.
Напольная ваза, столик с журналами, желто-красный витраж в узком проеме окна... Мимо всего этого Ева проходила уже дважды, а значит, она снова заблудилась. Было бы глупо и нелепо после столь триумфального ухода снова столкнуться с Германом и умолять вывести себя из больничных лабиринтов. А вот попросить кого-то другого... Ева подошла к ближайшей двери и прислушалась. Из комнаты доносились приглушенные женские голоса — гортанно низкий и тоненький, с плачущими нотками. Ева осторожно приоткрыла дверь и обнаружила за ней дорого меблированный гостиничный номер, очень похожий на тот, в котором располагался Бельский. На краю широкой кровати сидели и разговаривали две молоденькие горничные. Услышав дверной скрип, они дружно повернули головы и смолкли.
— Извините, — сказала Ева и уже была готова просить о помощи, как вдруг одна из девушек — брюнетка с низким голосом — порывисто поднялась ей навстречу.
— Здравствуйте! Вы ведь Светлана Бельская? Простите, не помню вашего отчества...
— Ильинична, — по инерции ответила Ева.
— Ильинична! — радостно подхватила брюнетка. — Вас нам сам Бог послал...
— Не надо, Лариса, — тихо попросила ее вторая — маленькая белокурая мышка с печальным лицом, но брюнетка лишь отмахнулась и продолжила:
— Светлана Ильинична, у Маши большая беда — ее младший брат серьезно болен и может умереть. Ему необходима срочная операция. Родственники собрали семьдесят тысяч, но этого мало. Нужно еще столько же. Я знаю, что ваш муж очень богат...
— Лариса, перестань, — прошептала Маша и беззвучно заплакала. — Ты же знаешь, он отказал мне еще до аварии.
— Он — да, а вот Светлана Ильинична...
— Подождите, — наконец поняла что к чему Ева. — Значит, вы уже обращались к моему... мужу?
— Обращались, — ответила за Машу подруга. — Мы ко многим обращались, и многие помогли. Кстати, не очень богатые люди. Но я вот что подумала... Ваш муж, он же сам еле выкарабкался...
— Лара!
— Маша, не перебивай! Я знаю, что у него было несколько операций, а когда человек переживает такое, то меняется, иначе смотрит на жизнь, на болезни и страдания других...
Девушки затихли, вопросительно уставившись на Еву.
— Я все поняла, — сказала она. — И постараюсь вам помочь. Завтра же поговорю с мужем. Не волнуйтесь, я сделаю все, что в моих силах. У вас есть счет или какие-то другие реквизиты, куда нужно перечислять деньги?
— Да-да, — с готовностью откликнулась Маша, суетливо выкладывая из карманов какие-то булавки, таблетки, скрепки, пока в одном из них не обнаружился клочок бумаги со старательно выведенными цифрами. — Спасибо вам, Светлана Ильинична. Спасибо!
Закрыв за собой дверь, Ева устало прислонилась к стене и услышала голос Ларисы: “Ну вот, а ты говорила, что она — стерва!” — “Это не я, это Ритка, — ответила Маша. — Она у них в доме прислугой работала. Господи, неужели и вправду поможет?!”
Выйдя на улицу, Ева достала мобильный и набрала номер Германа.
— Я передумала, — сказала она. — В котором часу мне прийти завтра?

* * *
Весь вечер Ева старательно подбирала слова для будущей речи. Вариантов получения денег было два. Первый, простой и понятный, — честно описать ситуацию. Без лишней жалости и сантиментов, которые могли бы вызвать подозрение. Ну захотелось богатенькой дурочке поиграть в Мать Терезу... Второй, как казалось Еве, наиболее точно соответствовал характеру Ланы Бельской. А именно, нараспев, немного в нос: “Милый, мне очень нужно семьдесят тысяч! Да, долларов! Да, срочно! Тебе жалко?” Единственным слабым местом в данном случае было отсутствие цели. Что Ева могла ответить на вопрос “Зачем?”, если сумма в семьдесят тысяч даже частями не укладывалась в ее голове?
— К тебе можно? — заглянула в комнату бабушка Вета и, пристроившись рядом на диване, лукаво улыбнулась: — Ну, ты как?
— Скажи, что можно купить на семьдесят тысяч долларов, если у тебя все есть? — спросила Ева.
— Можно подарить их любимой бабушке, — сходу ответила Елизавета Кирилловна. — А что, кавалер забрасывает тебя такими деньжищами? Ладно, не смущайся, я все знаю. Мать рассказала, что у тебя наконец появился мужчина — бизнесмен и библиофил, зовут Герман. Так вот, я пришла узнать, когда свадьба?
— Ба, о чем ты говоришь? — вздохнула Ева. — До свадьбы еще очень далеко. У меня сейчас другая проблема — придумать, куда потратить семьдесят тысяч.
Ночью ей снились россыпи бриллиантов, горы золотых украшений вперемешку с роскошными мехами, целые парки дорогих автомобилей и галереи старинных картин. А утром разбудила трезвая, как прокурорский приговор, мысль: “Даже если и удастся обмануть его, то ненадолго — он потребует показать купленную вещь”.
В одиннадцать часов Ева встретилась с Германом в доме Бельских. Вопреки его настойчивым советам надеть облегающее красное платье с сексуальным вырезом на груди, она выбрала стальной брючный костюм и симпатичную терракотовую блузку. Мысли о предстоящем разговоре не покидали головы, придав Еве особенно сосредоточенный вид. Сначала ей хотелось посоветоваться с Германом, но внутренний голос отчетливо предупредил, что тот будет категорически против опасной затеи, еще, чего доброго, захочет помешать... Всю дорогу в клинику она неотрывно смотрела в окно машины. Ей было невыносимо грустно, словно эти деревья, дома, людей видела в последний раз. Но, оказавшись у дверей палаты, Ева неожиданно успокоилась.

Сегодня Бельский был чисто выбрит, хотя по-прежнему лежал в постели на высоких подушках.
— Привет, — сказала она с улыбкой и, наклонившись, поцеловала его в щеку. — Ты выглядишь гораздо лучше.
— Ты тоже, — улыбнулся он в ответ. — Сто лет не видел тебя в этом костюме. Ты же его не любишь...
— Просто у меня серьезный разговор, — произнесла Ева и мгновенно почувствовала возникшее в комнате напряжение. Даже воздух сделался сухим до хруста, и стало трудно дышать, поэтому, не глядя Бельскому в глаза, она продолжила: — Мне срочно нужно семьдесят тысяч, Влад. Долларов. Точнее, не мне, а одному очень хорошему человеку. Ее зовут Маша, она работает в этой клинике. Деньги необходимы для операции ее брата, без которой он умрет.
Ева взглянула на Бельского и поразилась выражению его лица. Влад смотрел так, как будто с ним заговорил хомячок или в комнате появился гуманоид и стал читать стихи Пастернака.
— Мне надо подумать, — наконец выдавил он. — Ты, пожалуйста, оставь меня ненадолго и позови сюда Германа...
Когда Герман вошел в палату, Бельский жестом потребовал плотно закрыть за собой дверь и, понизив голос, произнес:
— Ты ничего не хочешь мне рассказать?
— Я не очень понимаю... — с улыбкой начал Герман, но неприятное предчувствие мелкой дрожью пробежало в груди.
— Только что, — чеканя каждое слово, продолжил Бельский, — моя жена потребовала у меня семьдесят тысяч долларов.
— И что тебя удивило? — как можно беззаботнее спросил Герман. — За три дня до аварии она просила сто тысяч...
— На шопинг в Милане! А сейчас, знаешь, зачем ей нужны деньги?
Бельский прищурился, и в его глазах мелькнул ртутный холод. Предчувствие мгновенно переросло в страх. Герман знал этот взгляд. Он появлялся всякий раз, когда болезненная подозрительность сменялась принятым решением, и оно было уже необратимым. Бельский не прощал обмана, обладал бультерьерской хваткой и уж если чего надумал... О, Герман помнил всех тех несчастных, которые попадали под прицел этого ртутного взгляда.
— Ну что ты молчишь? — напомнил о себе Влад. — Ты в курсе ее просьбы? Нет? Деньги нужны на операцию брата какой-то Маши. Ты можешь представить мою жену занимающейся благотворительностью? Вот и я не могу. Немедленно выясни, что все это значит, и сразу ко мне. Лану сюда не пускай, скажи, что я хочу отдохнуть. Чего стоишь столбом? Иди!
Когда Герман скрылся за дверью, Бельский поморщился и прикрыл глаза рукой. После аварии он стал быстро уставать. Мысли путались. Что она опять затеяла? Хочет обеспечить своего любовника? Так откровенно? Нет, Лана не настолько глупа, чтобы действовать в открытую, здесь что-то другое. Вот только что? Но как она говорила! Ни тени фальши. Если бы не знал ее, точно поверил бы в этот сопливый бред...

* * *
— Куда вы меня тащите? Да пустите же!
Ева наконец вырвала свою руку из цепкой клешни Германа.
— Что вы еще придумали? — зашипел тот. — Какие семьдесят тысяч?! Зачем они вам и почему вы меня не предупредили?
— Вот именно поэтому, — она осмотрела травмированное запястье. — Теперь будет синяк. Что я мужу скажу?
— Перестаньте паясничать и объясните, зачем вам понадобились деньги.
“Что ж, во всяком случае, теперь он не сможет мне помешать”, — решила Ева и рассказала Герману историю Маши.
— Послушайте, — нетерпеливо сопя, оборвал он ее на полуслове. — Еще до аварии каждый день Владислав Николаевич получал десятки писем. Кому-то требовалась срочная операция, у кого-то сгорел дом, кто-то незаконно попал под следствие и не мог нанять хорошего адвоката. В мире тысячи обездоленных людей, и все они уверены в своем праве рассчитывать на помощь тех, кому, как им кажется, повезло больше. Повезло! В этом вся суть плебейской философии. Подумать о том, сколько труда, бессонных ночей, крови и пота отдал человек, чтобы заработать свое состояние, они не способны. Зато осуждать и требовать — всегда пожалуйста...
— Зачем вы мне все это говорите? — улыбнулась Ева. — Я уже поняла, что господин Бельский не дал никому ни копейки, но ведь в данном случае просили не его, а меня.
— Да поймите же вы, наконец! — забыв о конспирации, воскликнул Герман и тут же снова понизил голос. — Лану никогда в жизни не интересовали подобные проблемы. Думаете, к ней не обращались за помощью? Еще как обращались. Но она терпеть не могла нищих попрошаек. Она презирала их. И что теперь я должен сказать Владу? А главное, как вы сами ему объясните свой дурацкий порыв?
— Знаете что, — вздохнула Ева, которой порядком надоел этот разговор, — я вернулась и согласилась продолжить ваш спектакль лишь потому, что захотела помочь Маше и ее брату. Другой причины у меня нет. Поэтому все будет или так, или никак.
Ева умолкла и внимательно посмотрела в его бесцветные глаза. Германа распирало от желания схватить ее за плечи, встряхнуть изо всей силы, чтобы хрустнули позвонки, и в глазах появился животный страх. Но, увы, он не мог себе этого позволить. Если бы можно было обойтись без нее, разве он затеял бы эту игру? Вот теперь и крутись как на сковородке: с одной стороны самодур Бельский, с другой — самонадеянная девчонка... Нет, кто бы мог предположить, что простая библиотекарша проявит такие амбиции?!
— Ну хорошо, хорошо, — заметно смягчившись, сказал Герман. — Я попробую объяснить Владу вашу просьбу с научной точки зрения. Есть у меня один вариант... Но я не могу гарантировать, что Бельский даст вам деньги. Скорее, он уволит вашу Машу без выходного пособия. И дело даже не в сумме, семьдесят тысяч для него — так, пустячок. Дело в принципе — не приручать нищих бездельников...
— Ваш Бельский — духовный инвалид, — тихо сказала Ева.

* * *
В дверь постучали, и Бельский открыл глаза. На пороге палаты появился Герман. Вслед за ним вошел худой старик с одуванчиковым шаром седых волос, в круглых очках на вытянутом лице.
— Вот, Влад, привел тебе светило отечественной медицины, — бодро произнес Герман, отступив в сторону и указав двумя руками на гостя, как это делают провинциальные конферансье.
Бельский окинул старика скептическим взглядом.
— Здравствуйте, — склонил тот голову и церемонно представился: — Ян Францевич Бронштайгер.
— И? Дальше что?
— Я... доктор...
— Гениальный доктор, — пришел ему на помощь Герман. — Он продиагностировал Лану и может объяснить причину ее странного поведения. 
— Да? — оживился Бельский. — Ну, давай послушаем.
Ян Францевич прокашлялся, поправил очки и начал почти торжественно:
— В данном случае у меня не вызывает сомнений диагноз травматического психоза. Налицо смена двух психопатологических состояний — адинамии и эйфории на фоне конфабуляции и частичной амнезии. Я бы не исключал и Корсаковский синдром.
— Что он несет? — как от зубной боли поморщился Бельский. — Какая еще конфабуляция, какой синдром? Ты кого мне привел?
— Профессор, переведите все это на русский язык, — с почтением попросил Герман.
— Понимаете ли, — пропел Ян Францевич, — после черепно-мозговой травмы, полученной в аварии, ваша жена не совсем адекватна и может совершать несвойственные ей ранее поступки. Допустимы проблемы с памятью и замещение пробелов в ней вымышленными событиями. Но не волнуйтесь. Сознание при этом не нарушено, больная доступна контакту, однако критически оценить собственное состояние не способна.
— И долго все это будет продолжаться? — насторожился Бельский.
— Длительность синдрома может варьироваться от нескольких дней до нескольких месяцев. Человеческий мозг — сложнейший биологический механизм...
Сказав это, Ян Францевич глубокомысленно уставился в угол, и Герман незаметно толкнул его в бок.
— Так вот, — торопливо очнулся он, — пока длится данное состояние, очень важно не травмировать психику больной дополнительно.
— То есть? — нахмурился Бельский.
— Не давить на нее, не делать резких замечаний... Прощать, так сказать, маленькие странности.
Ян Францевич покосился на Германа, давая ему понять, что миссия выполнена и больше ему сказать нечего.
— Но ты не волнуйся, Влад, — быстро включился тот, — доктор утверждает, что поведение Ланы абсолютно безопасно.
— Абсолютно! — сердечно подтвердил старик.
Когда они вышли за дверь, Герман достал из кармана несколько долларовых купюр и передал их доктору. Тот поднес деньги к самому носу и стал пересчитывать, довольно бормоча:
— Если еще понадобится моя помощь — я всегда готов... Всегда готов...

* * *
Он снова повторился, этот сон. Уже в сотый, а может быть, и в тысячный раз. Маленький двор с покосившимся флигелем на две узкие комнаты, потрескавшаяся печка, выцветшие обои в полоску, огород, весь усыпанный разноцветными нитями бельтинга; скуластая баба, продавшая родителям свое жилище, набивала (именно так это называлось) ковры — тяжелые, глупые, с примитивными орнаментами. Сама же и красила пряжу в нелепые цвета. Мать потом переняла у нее это ремесло, нужно было на что-то жить. Его пальцы до сих пор помнили самодельный инструмент — деревянная рукоятка, длинная металлическая игла, сквозь которую продета нить...

“Держи вертикально! И стежки чтобы были не больше сантиметра”.
Миллион однообразных движений, скука смертельная. Кто покупал эти ковры — он не помнил, но ненавидел их почти так же, как и школу, в которой его старый лоснящийся пиджак с бухгалтерскими заплатами на локтях вызывал всеобщее веселье.
Потом с работы возвращался отец, и они с матерью начинали ссориться из-за денег, которых всегда не хватало. Влад не выносил крика, поэтому уходил из дома в заброшенный соседский двор. Когда-то здесь жил старик с внуком. Внук вырос и исчез. Поговаривали, что сбежал за границу, то ли в Италию, то ли в Испанию. Старик ждал его и каждую весну смазывал качели в саду. Вскоре он умер, сад зарос высокой травой, опустевший дом разворовали, но качели никто не тронул. Они скрипели жалобно и заунывно, поэтому Влад украл у учителя труда немного машинного масла и смазывал их так, как это делал старик. Сонно раскачиваясь взад-вперед, он представлял себя его внуком. В красивом замшевом пиджаке на дорогой машине колесил Италией или Испанией, какая, в сущности, разница... Главное, не здесь, в этом убогом городишке с насквозь промокшими домами. Сколько он ни старался, так и не мог вспомнить ни одного солнечного дня, хотя те наверняка были... 
Сон возвращал его в заброшенный сад снова и снова, усаживал на качели и заставлял в тысячный раз видеть маленький флигель с потрескавшейся печкой, выцветшие обои в полоску, усыпанную разноцветными нитями землю, натянутый на подрамник ковер... Но сегодня все было иначе. Вбежав в чужой двор, он заметил, что качели заняты. Подошел ближе и узнал Лану.
“Чего тебе, мальчик?” — спросила она так ласково, что у Влада сладко заныло в груди.
Качели взмыли над землей. Лана засмеялась. Ее волосы белоснежной волной разметались на ветру и ослепительно заблестели на солнце. Он улыбнулся и мысленно отметил, что это первое солнце в его детстве...
“А это твой дом?” — спросила она. 
“Нет, мой там”, — указал Влад через двор по диагонали и тут же ужаснулся. Неужели он опять здесь живет?! И ему снова тринадцать?
“А ты? Где ты живешь, Лана?” — спросил, холодея от предчувствия, что где-то в столице есть он, только взрослый — успешный, богатый и совершенно безразличный к себе тринадцатилетнему.
“Как ты меня назвал? — удивилась она, и ее лицо стало серьезным. — Ланой? Ты ошибся, мальчик, я не Лана”.
Вдруг, оторвавшись от перекладины, качели взлетели в небо и понеслись куда-то прочь. А он так и остался стоять посреди высокой травы. Задрав голову, смотрел на удаляющуюся точку, и солнце беспощадно слепило ему глаза...  
— Ты спишь, Влад?
Герман аккуратно прикрыл за собой дверь и посмотрел на Бельского. Поза показалась ему неестественной — руки ладонями вверх, голова запрокинута, на лице застыл испуг... 
— Что? — встрепенулся тот.
— Я выяснил насчет Маши.
— Какой Маши?
— Ну, той женщины с больным братом, для которого Лана просила деньги. Там все чисто. Брат действительно болен, и им на самом деле не хватает для операции семидесяти тысяч.
Бельский приподнялся на подушках и энергично потер глаза. Затем достал из прикроватной тумбочки чековую книжку, быстро черкнул на ней сумму, оторвал корешок и протянул его Герману.

* * *
Ева шла по улице и улыбалась. Она даже не подозревала, что будет так хорошо... Взяв протянутый чек, Маша расплакалась. Это случилось внезапно, в одну секунду. Потом она быстро вытерла слезы, посмотрела Еве в глаза и сказала “спасибо”. Сказала беззвучно, одними губами. И Ева, к своему удивлению, тоже заплакала. Потому что никогда не видела столько счастья и благодарности в одном коротком взгляде. При всем своем природном красноречии она не могла описать ощущения, которое наполнило каждую ее клеточку.
“Возможно, я только что спасла человеку жизнь”, — говорила она себе, выйдя из клиники. Солнце, весеннее солнце окатило Еву щедрым теплым лучом, и она пошла на свет, паря над тротуаром. Чудо левитации можно было наблюдать со стороны — настолько легкой и невесомой выглядела в толпе эта красивая, похожая на гостью из чужой галактики, девушка. Прохожие оборачивались ей вслед, мужчины получали ревнивые пинки от жен, но Ева, конечно же, ничего не замечала. Она снова и снова воскрешала в памяти Машин взгляд, наслаждаясь им, как самой большой наградой в мире. Дав волю фантазии, она представляла, как встретится с ее братом — совершенно  выздоровевшим, веселым мальчишкой. Как обнимет его и спросит: “Что тебе подарить на день рождения?” И он попросит велосипед. Она выберет самый лучший, спортивный, с блестящими спицами и украсит его огромным бантом. А потом они будут вместе кататься, а когда вернутся с прогулки, Маша скажет: “Нам вас сам Бог послал...” Наверное, это было нескромно и являло собой пример классической гордыни, но ничего не поделаешь, так уж устроен человек, думала Ева. Какое счастье, что сегодня выходной и не нужно идти на работу. Можно бродить по городу бесконечно долго, заблудиться и, любуясь весной, открыть новую дорогу к дому.
А в это время... Вы замечали, что в параллельности человеческого существования есть что-то мистическое? Живут себе люди, ежедневно разыгрывая сотни маленьких и больших сюжетов. Планируют будущее, на что-то рассчитывают. Но вдруг их параллели пересекаются, а в жизни это происходит постоянно, и сюжет начинает двигаться совсем в другом направлении. Драмы превращаются в комедии, трагедии — в фарс...
Так вот, паря над мокрым тротуаром, Ева даже не подозревала, что в ее доме назревает заговор.
— Когда вместе собираются сразу три решительные женщины, жди неприятностей, — глубокомысленно заметил Борис Гаврилович.
Мать и жена пронзили его возмущенными взглядами. Теща снисходительно улыбнулась.
— Как ты можешь шутить, Борис? Наша дочь покатилась по наклонной! — с неизменной патетикой в голосе воскликнула Елена Васильевна.
— Я бы не стала бросаться такими словами, — одернула ее Елизавета Кирилловна. — Просто красивая девочка попала в столицу...
— А я полностью поддерживаю Лену, — с презрением посмотрела на нее Таисия Семеновна.
Это был тот редкий случай, когда ненависть свекрови к теще компенсировалась благосклонностью к невестке. Глядя со стороны, можно было бы подумать, что именно Таисия Семеновна, а не Елизавета Кирилловна родила и воспитала Елену Васильевну.
“Как странно все получилось”, — думал Борис Гаврилович, который, в свою очередь, обожал тещу, а с матерью и женой предпочитал лишний раз не связываться.
— Пойду, почитаю свежие новости, — сказал он. — Надеюсь, приговор для Евы не будет слишком жестоким? Помните, что смертная казнь в нашем государстве отменена, — и, незаметно подмигнув Елизавете Кирилловне, скрылся за дверью. 
А началось все с фотографии в конверте, отправленном загадочным Германом и вскрытом любопытной Еленой. Той самой фотографии, на которой Ева была изображена в обнимку с импозантным мужчиной. Задавшись целью выяснить, кто он и почему дочь, одетая, кстати, вызывающе, разрешает ему подобные объятия, Елена Васильевна перерыла весь Интернет. Решив, что визитка с лаконичной подписью “Герман”, без фамилии, должности и прочих привычных атрибутов, принадлежит именно ему, она потратила несколько ночей, но так и не нашла ни одного Германа, хоть мало-мальски похожего на фотографического красавца. И вдруг бедная женщина все поняла — он не был ни бизнесменом, ни тем более женихом Евы. Ее девочка стала жертвой безжалостного сутенера, да, сутенера! А иначе как объяснить ее вульгарный вид на фото и подозрительную попытку уйти от прямого разговора? Осознав весь ужас собственного открытия, Елена Васильевна немедленно позвонила матери, но та лишь расхохоталась в ответ. Тогда она призвала на помощь свекровь и нашла в ней верного единомышленника.
— Еду немедленно! — отрапортовала Таисия Семеновна.
Явились же обе, причем одновременно. Долго толкались в дверях, мешая друг другу разуться, затем еще полчаса самоутверждались воспоминаниями о героической молодости, в которой Елизавета Кирилловна летала под куполом цирка, а Таисия Семеновна лечила африканских детишек от малярии. Наконец все как-то утряслось, и Елена Васильевна сказала:
— Думаю, нам стоит обратиться за помощью к частному сыщику.
— Может быть, для начала поговорим с Евой, — иронично хмыкнула Елизавета Кирилловна.
— Бесполезно. Она опять выкрутится. Вполне возможно, что он ее запугивает или шантажирует.
— Да откуда такая информация, Лена?
— Оттуда! Например, сегодня Ева сказала, что идет на работу, но я звонила в библиотеку, и мне ответили, что как раз сегодня у нее выходной.
Женщины задумались, как вдруг из коридора донесся веселый голос Евы:
— Слышу запах знакомых духов, причем двух видов. Неужели обе бабули здесь?
Елена Васильевна быстро поднесла палец к губам и сделала страшные глаза. Старухи кивнули в ответ. Когда Ева выросла на пороге, то к ней было обращено три добрых улыбающихся лица.
— Как отработала, доченька? — сладко спросила Елена Васильевна.
— Хорошо.
— А когда ты познакомишь нас со своим кавалером? — пошла ва-банк Таисия Семеновна.
— Скоро, ба. Немного терпения...
— Может, расскажешь нам о нем? — добродушно предложила Елизавета Кирилловна.
Ева вздохнула и забралась с ногами на диван.
— Дорогие мои, я так устала, — сказала она. — Сегодня был замечательный, но трудный день, и мне совершенно не хочется разговаривать. Давайте в следующий раз, а?
— Когда? — строго спросила мать.
— Тебе назвать точную дату?
— Было бы неплохо.
И тут у нее зазвонил мобильный. Любопытные взгляды родственниц немедленно потянулись к экрану, на котором высветилось имя “Герман”. Ева соскочила с дивана, быстро покинула комнату и закрылась в ванной. Женщины многозначительно переглянулись.
— У нас проблемы, — раздался в трубке взволнованный голос Германа. — Срочно выходите, жду вас в своей машине во дворе.
— А нельзя решить эти проблемы по телефону? — спросила она.
— Нельзя. Нужно ехать.  
— Вы с ума сошли? Уже поздно. Что я скажу родителям? К тому же здесь обе мои бабушки...

— Послушайте, — устало выдохнул Герман, — я ведь пошел вам навстречу — вы получили деньги для своей Маши. А мне ради этого пришлось балансировать на грани разоблачения, серьезно рисковать не только репутацией, но и здоровьем...
— Хорошо, — сдалась Ева. — Буду через пять минут.
Она осторожно вышла из ванной. Перспектива объясняться с домашними не вселяла оптимизма. “Позвоню им уже с улицы”, — решила Ева и выскользнула в двери. То, что вслед за ней беззвучно спустилась чья-то тень, она не заметила...
Герман дважды мигнул в темноте фарами. Машина тронулась с места и понеслась по ночному городу. В окне замелькали фонари и витрины. “Двадцать два ноль-ноль, и мы продолжаем нашу программу”, — сказало радио. По салону растекся блюз. Ева взглянула на сосредоточенное лицо Германа и уточнила: 
— Мы едем в клинику?
— Не совсем, — уклончиво ответил он.
— Что значит — не совсем? — встрепенулась она. — Вы можете объяснить, куда мы едем на ночь глядя?
— Мы едем к Владиславу Николаевичу, — не теряя самообладания, произнес Герман. — Он захотел поужинать с вами в домашней обстановке.
— Что? Поужинать?! Вы же говорили, что он прикован к постели! А еще утверждали, что я нужна вам максимум для трех визитов...
— Вы тоже не собирались заниматься благотворительностью за чужой счет, — парировал Герман и, сменив гнев на милость, улыбнулся. — Не волнуйтесь, вам ничего не угрожает. Врачи заверили меня, что в этом смысле Влад еще очень слаб. Ну, вы понимаете...
— В каком “этом смысле”? — нахмурилась Ева и тут же подскочила как ужаленная. — Остановите машину. Немедленно остановите!

Герман дважды мигнул в темноте фарами. Машина тронулась с места и понеслась по ночному городу. В окне замелькали фонари и витрины. “Двадцать два ноль-ноль, и мы продолжаем нашу программу”, — сказало радио. По салону растекся блюз. Ева взглянула на сосредоточенное лицо Германа и уточнила: 
— Мы в клинику?
— Не совсем, — уклончиво ответил он.
— Что значит “не совсем”? — встрепенулась она. — Вы можете объяснить, куда мы едем на ночь глядя?
— Мы едем к Владиславу Николаевичу домой, — не теряя самообладания, произнес Герман. — Он захотел поужинать с вами в домашней обстановке.
— Что? Поужинать?! Вы же говорили, что он прикован к постели. А еще утверждали, что я нужна вам максимум для трех визитов...
— Вы тоже не собирались заниматься благотворительностью за чужой счет, — парировал Герман и, сменив гнев на милость, улыбнулся: — Не волнуйтесь, Ева, вам ничего не угрожает. Врачи заверили меня, что в этом смысле Влад еще очень слаб. Ну, вы понимаете...
— В каком “этом смысле”? — нахмурилась она и тут же подскочила как ужаленная: — Остановите машину. Немедленно остановите! Иначе я выйду на ходу, слышите?!
Герман резко вывернул руль влево, и автомобиль, с визгом проскочив встречную полосу, въехал на стоянку супермаркета. Мимо, возмущенно сигналя, в опасной близости пронесся джип. Пару секунд они молчали.
— Там негде было припарковаться, — пояснил Герман.
Ева решительно нажала ручку, но дверь оказалась заблокирована. 
— Выпустите меня, — потребовала она.
Герман не шелохнулся.
— Я все равно никуда не поеду.
Одна мысль о возможной близости с Бельским вызывала в ней внутреннее содрогание. Вот и сейчас, ощутив его, Ева непроизвольно передернула плечами. Что угодно, только не это...
Герман устало вздохнул:
— Выслушайте меня, пожалуйста. Ужин продлится недолго. Врачи не имеют права больше чем на два часа оставить его без наблюдения и вдали от реанимационного оборудования. Так что вам не придется с ним спать. Да и Лана никогда не делала того, чего не хотела...
— Хорошо, — сдалась Ева. — Но вы сегодня же отвезете меня домой.
— Обещаю.
Герман включил зажигание, и машина мягко тронулась с места.

* * *
— Уехала! Уехала на темной иномарке, последние цифры 2 и 9! — влетев в квартиру, сообщила Елизавета Кирилловна. 
— Как уехала? Куда?! — хором спросили Елена Васильевна и Таисия Семеновна, после чего первая схватилась за сердце и взвыла иерихонской трубой: — Бори-и-и-и-с! Борис, немедленно иди сюда!
Мирно дремавший в гостиной Борис Гаврилович тут же проснулся и, на ходу теряя тапки, побежал в кухню. Елену Васильевну к этому времени уже отпаивали валерианой. 
— Борис, звони в милицию, нашу девочку увез сутенер! — задыхаясь от волнения, сказала она мужу.
Борис Гаврилович надел очки, внимательно посмотрел на жену и молча скрылся за дверью. Через секунду он вернулся с мобильным телефоном в руках, набрал номер и стал ждать. Женщины замерли.
— Да, папа, — спокойно отозвалась трубка голосом Евы.
— Дочь, ты где? — с ответным спокойствием поинтересовался он и выставил трубку вперед, чтобы слышали все.
— Я в машине. Еду по одному важному делу. Я тебе потом все расскажу.
— Будь осторожна, доченька. 
— Не волнуйся, па, со мной все в порядке.
— Ну вот, — довольно улыбнулся он, отключив мобильный, — слышали? С ней все в порядке. А вы тут панику развели...
— Борис, ты идиот, — покачала головой Елена Васильевна. — Разве она скажет нам правду?

* * *
Бельский еще раз окинул взглядом комнату и прикрыл глаза. Кресло, в котором он сидел, стояло в охотничьем зале — ее любимом. Посередине был накрыт массивный дубовый стол, в центре в окружении ананасов и манго торжественно возвышался фазан в переливающихся перьях. В углу уютно горел камин, со стен безучастно взирали трофеи — бывшие лоси, олени и кабаны. Лане нравилось лежать у огня на распластанной медвежьей шкуре и меланхолично потягивать вино из высокого бокала. В эти мгновения она становилась отзывчива, как кошка. Бельский мысленно окунул руку в ее волосы, почувствовал скользящее тепло шелковых прядей, медленно провел ладонью по маленькой гибкой спине... Лана вздрогнула и, склонив голову на бок, хитро улыбнулась. Ему тут же захотелось услышать ее голос, и он спросил: “Еще вина?” Наклонился ближе, вдохнул запах ее духов. “Владик, вчера я видела такую классную шубку”, — промурлыкала она, чем, конечно же, все испортила. Сладкая дрема, поглотившая тело, стала стремительно отступать, а на смену ей пришла досадная мысль: “Опять деньги!”

* * *
Герман остановил машину у ворот дома, протянул Еве бумажный пакет с ярким логотипом.
— Что это? — спросила она.
— Вещи. Вы были на шопинге. Посвятили ему весь день. Купили французское белье, пару чулок и духи. Ваши любимые. Советую воспользоваться ими прямо сейчас.
Ева открыла коробку, достала парфюм, брызнула в сторону и непроизвольно поморщилась. Салон мгновенно заполнился резким ирисовым ароматом.
— А теперь на себя, — подсказал Герман, которого, похоже, раздражали ее неприкрытые реакции.
Ева послушно нанесла духи и вернула коробку в пакет.
— Вы хорошо помните расположение комнат в доме? — спросил он.
— Думаю, да. Во всяком случае, тот план, который вы мне дали, изучила досконально.
— Следите за речью, — напомнил Герман. — “Досконально”, “непременно”, “отнюдь”... Ваша черепно-мозговая травма могла вычеркнуть из памяти какие-то события, но внедрить в нее новый словарный запас — это вряд ли. Так вот, перед тем как отправиться в охотничий зал, зайдите в спальню Ланы и переоденьтесь в вечернее платье. Выберете любое на свой вкус...
— На мой вкус там ничего нет, — вздохнула Ева.
— Значит, наденьте лучшее из худших и только потом отправляйтесь на ужин. Вы помните о том, что предпочитаете красное вино?
— Помню, — кивнула она и в очередной раз подумала об этой парадоксальной ошибке природы — создать двух совершенно одинаковых женщин и наделить их настолько разными вкусами.
— Вот и хорошо, — улыбнулся Герман. — Я буду неподалеку, если что — звоните.

* * *
Бельский окончательно проснулся. Стряхнув остатки видения, нажал расположенную на подлокотнике кнопку — и кресло подкатило к камину. Он неожиданно озяб, поэтому подбросил в огонь полено. Пламя тут же облизало его жадными языками, и в комнате стало светлее.    
— Владислав Николаевич, Светлана Ильинична приехала, — раздался за его спиной голос дворецкого.
— Хорошо, — ответил он, не оборачиваясь. — Скажи, что я жду ее, а сам можешь быть свободен. Отдыхай.
Дворецкий чинно поклонился в затылок хозяину и бесшумно покинул комнату. Когда Ева вошла, Бельский все так же сидел к двери спиной и сосредоточенно помешивал угли в камине.
— Где ты была? — спросил он.
— На шопинге, — как можно беззаботнее ответила она. — Купила французское белье, пару чулок и духи.
— Понятно, — без каких-либо эмоций отреагировал Бельский.
Ева почувствовала неловкость. Нужно было что-то делать. Подойти и обнять его за плечи? Лана поступала именно так, когда хотела что-либо получить. Но у нее уже есть белье, чулки и духи...
“Сейчас не время для сарказма”, — тут же одернула себя Ева и, выбрав нейтральный вариант, направилась к столу.
— Я ужасно проголодалась. Шопинг отнимает столько сил...
“Значит, так. Салфетку развернуть, но не закладывать, приборов не касаться, взять лишь одну вилку. И не смотреть на фазана. Какая дикость, усадить на стол мертвую птицу! А еще эти головы на стенах... Интересно, он сам убивал несчастных животных? Наверное, ужасно гордится собой. Что же мне положить в тарелку? Есть совсем не хочется. Ладно, возьму манго, говорят, Лана его любила...”
— Ты избавилась от своей фобии? — вдруг спросил Бельский.
— Фобии? — вздрогнула Ева.
Ни о чем таком Герман не предупреждал.
— Ты раньше никогда не садилась спиной к двери.
— А-а, это... — улыбнулась она. — Ерунда, — и немного подумав, добавила: — Знаешь, я теперь на многие вещи смотрю совсем иначе. 
— Например?
Бельский подкатил к столу и с интересом уставился на жену. После аварии в ней появилось что-то новое, незнакомое и одновременно притягательное. Порой ему казалось, что перед ним вовсе не Лана. Другой поворот головы, взгляд, интонация... Подобные ощущения возникали неожиданно и длились считанные секунды, но именно они прочнее всего застревали в сознании, чтобы потом воплотиться в снах. Бельский никогда не видел такого количества снов, теперь же они посещали его каждую ночь. В них Лана смотрела чужим взглядом, улыбалась чужой улыбкой, говорила чужим голосом. А вдруг она и на самом деле не она? Да нет же, бред. Проклятая авария сделала его параноиком... Это ее глаза, ее руки, платье, которое он подарил ей к годовщине свадьбы. Лана невзлюбила его, а сегодня надела. Решила угодить? Наверное, опять нужны деньги. Так что все его наблюдения — не более чем галлюцинация, игра воображения...

Ну хорошо, а как быть с любовником? История, не дававшая ему покоя, произошла еще до аварии, а значит, ее нельзя списать на болезнь. После операции она первой всплыла в памяти, почти одновременно с осознанием собственной личности. Примерно так: “Я — Бельский Владислав Николаевич, богатый успешный бизнесмен, и у моей жены есть любовник”. Собственно, сегодняшний ужин и был затеян с единственной целью — узнать наконец правду. Заставить Лану рассказать все до мельчайших подробностей.
Влад твердо решил, что расстанется с ней. От прежних чувств остались лишь физиологические подробности — короткие вспышки плотских удовольствий, за которыми неизменно следовала пустота. Но выставить неверную жену за дверь без копейки (несмотря на брачный контракт для всемогущего Бельского это не составляло труда) он мог лишь после ее чистосердечного признания. И вопрос был вовсе не юридического, а морального порядка — прихотью оскорбленного самолюбия. Влад не мог спокойно жить, дышать, спать, пить и есть, зная, что его, как последнего дурака, обвели вокруг пальца.
— Так на что же ты теперь смотришь иначе? — спросил он почти насмешливо, налил в бокал красного вина и протянул Лане.
— На все, — без тени иронии ответила она. — Я поняла, что человек каждую секунду стоит перед выбором и вся его жизнь — это плата за поступки, которые он совершает. Или не совершает.
— Вот как? Ты стала читать книги?
— Да. Людям свойственно меняться.
Конечно, слова Ланы удивили Бельского, но не более того. Во-первых, он тут же решил, что жена затеяла новую игру, для чего и выучила, как попугай, несколько умных фраз, а во-вторых, он был настолько поглощен желанием немедленно вывести ее на чистую воду, что ни о чем другом и думать не мог. Поэтому тут же произнес:
— Что ж, раз у нас с тобой получается такой необычный разговор, давай будем откровенными до конца. Ты мне рассказываешь о своем любовнике — кто такой, откуда и как давно у вас с ним это, а я сохраняю тебе жизнь. Ту самую, о которой ты так много думаешь в последнее время...
Бельский знал, что в глубине души Лана боялась его гнева. А поскольку большего всего на свете любила себя, то на всякую угрозу реагировала очень серьезно. Главное было правильно воспользоваться первыми минутами паники — надавить, дожать, не дать прийти в себя.
Ева внимательно посмотрела ему в глаза, подумала: “Какой же он все-таки самонадеянный баран”, а вслух спросила:
— Ты мне угрожаешь?
— Именно. И это не шутка. Твое исчезновение, Лана, не заметит никто. Единственная подруга укатила в Америку, свою мать ты не видела лет десять, она уже и забыла, что имеет дочь, а любовник... Он побоится даже пискнуть, уж я-то постараюсь. Итак, — Бельский поднял бокал, — за спасительную откровенность ценою в жизнь!
Ева подняла свой, сделала глоток и отставила бокал в сторону.
— Значит, хочешь начистоту? Тогда слушай. То, что я тебе сейчас скажу — правда от первого до последнего слова. Я понятия не имею ни о каком любовнике. Все, что я знаю, — это несколько нелепых подробностей чужой бездарной жизни, навязанной мне случаем. Лучшие из них — возможность спасти тебя от страданий, а заодно и многих других, кому я теперь могу помочь.
— Все?
— Все. Можешь меня убить, но ничего другого ты не услышишь.
Бельский поморщился. Произнесенное почти не имело смысла, однако интуиция подсказывала — Лана не врет, все это действительно похоже на правду. Какую-то непостижимую, новую, неизвестную правду, которую можно расценить как готовность начать отношения с чистого листа. Впервые Влад не знал, что делать. Он внимательно посмотрел на жену и вдруг почувствовал непреодолимое желание прижать ее к себе. Взять в ладони лицо, осторожно поцеловать, зарыться в волосах и не отпускать до утра. Это желание тоже было новым, и он почти поддался ему, как упрямое самолюбие взяло верх.
— Так ты не помнишь или хочешь забыть прошлое?
— Я просто ничего не хочу знать о нем, — честно ответила Ева.
Будь в эту минуту рядом Герман, он непременно снял бы перед ней шляпу. Еще никто и никогда не вводил Бельского в такое замешательство.
— А чего ты хочешь? — тихо спросил он.
— Прямо сейчас? Уйти из этого жуткого зала.
— Куда?
— На террасу. Там свежо и небо звездное... Можно завернуться в плед и выпить кофе. Хочешь кофе?
“Кофе!” Это слово как секретный пароль, сигнал к действию, внедренный в подсознание неведомым гипнотизером, грубо отшвырнуло Бельского назад. Туда, где в маленьком кафе за день до аварии сыщик Гилерович записал на диктофон разговор Ланы и ее любовника. На скулах Бельского запрыгали желваки, он схватил со стола колокольчик и нервно затряс им в воздухе. В дверях немедленно возник дворецкий.
— Слушаю вас, Владислав Николаевич.
— Диктофон! Письменный стол! Второй ящик сверху! Быстро!
Ева завороженно смотрела на то, как стремительно менялось его лицо. Щеки приобрели неприятный восковой оттенок, вокруг губ обозначилась голубоватая каемка. Наконец, диктофон был у него в руках, и побелевшие пальцы нажали кнопку воспроизведения записи.
“Он ни о чем не догадывается?” — задал вопрос незнакомый мужской голос. “Нет, не переживай, — быстро ответил ему нежный голосок Ланы. — Мы ведь с тобой как шпионы...” — “И все-таки, будь осторожна... Вкусный кофе?” — “Очень...”
— И какой кофе вы пили?! — задыхаясь, спросил Бельский. — Эспрессо? Капучино? Американо? Лате макиато?
Вдруг его глаза стали закатываться под веки, тело содрогнулось от крупных конвульсий и начало сползать вниз.
— Врача! Скорее позовите врача! — крикнула Ева и быстро набрала номер Германа.
Комната мгновенно наводнилась людьми. Большой седовласый доктор уложил Бельского на пол и резкими толчками стал массировать сердце. Двое мужчин в белых халатах втащили в комнату аппарат искусственного дыхания, маленькая рыжая медсестра ловко подключила капельницу. Кто-то взял Еву за плечи и вывел в коридор. Она обернулась и увидела Германа.
— Идите в машину, я отвезу вас домой, — сказал он.
— А что с ним? Это сердце, да? Он жив?
— Жив. Идите в машину.
Еву потрясло выражение лица Германа. В бесцветных глазах появился тревожный блеск, он был страшно напуган и растерян. Казалось, никак не мог взять себя в руки.
Да, Герман действительно испугался не на шутку. Сердечный приступ Бельского на корню разрушал его планы. Тщательно продуманная многоходовая схема могла рухнуть в одно мгновение, и тогда все усилия оказались бы напрасными. А между тем до цели оставалось совсем немного. “Нет, Бельский, ты не можешь умереть, — мысленно повторял он одну и ту же фразу. — Не сейчас...”
Они познакомились на первом курсе политехнического — худой, молчаливый, плохо одетый провинциал Влад и столичный мажор Герман, назло родителям прервавший цепь четырех поколений юристов. Они не стали друзьями, никогда не имели ничего общего, хотя оба были влюблены в одногруппницу Лену. Германа девушка отвергла практически сразу, а с Владом на пятом курсе у нее завязался роман. К этому времени тщедушный провинциал превратился в крепкого уверенного парня. Каждый вечер он таскал железо в спортзале, продумывая схемы будущих заработков. Первые деньги Бельский получил, распродав по запчастям старенький “москвич”, доставшийся ему за копейки от квартирной хозяйки. Потом в ход пошли насосы, домкраты, машинное масло... Оказавшись удачливым предпринимателем, Бельский очень быстро организовал собственный бизнес и сразу после института купил свою первую квартиру. 
У Германа же все было по-другому. Любое его начинание по какой-то непонятной закономерности заканчивалось не просто провалом, а перспективой оказаться за решеткой. Германа мистическим образом тянуло ко всему опасному и противоправному. Судьба свела их снова пятнадцать лет назад. Бельский уже имел несколько собственных автосалонов и строительных компаний. Герман — богатый послужной список нарушений закона. В том году он как раз попал под следствие, связавшись с черными риелторами. Дело казалось очень выгодным, но в самом конце их постигло громкое разоблачение. Герману грозило до семи лет тюрьмы, и даже четыре поколения родственников-юристов не смогли вытащить его из неприятностей. Вот тогда на горизонте и появился Бельский. Это был его коронный трюк — прийти на помощь в самый последний момент и заставить человека всю оставшуюся жизнь чувствовать себя обязанным. Бывший одногруппник включил свои высокие связи, и Герман прошел по делу невинным свидетелем. А потом стал работать на Бельского, представляясь, где только можно, его лучшим другом.
И вот теперь, когда удача повернулась к нему лицом, все снова грозило окончиться провалом. Нет, Герман не мог допустить этого. “Что ж, сердечный приступ вынуждает меня сократить сроки, — рассуждал он. — Но, по сути, план остается прежним. Нужно лишь немного поторопиться”. Герман инстинктивно прибавил скорость и почувствовал на себе встревоженный взгляд Евы.  
— С ним все так плохо? — тихо спросила она.
— Уже нет. Врачи успели вовремя.
— Слава Богу...
Оставшуюся часть пути они ехали молча, а перед тем как выйти из машины Ева сказала:
— Знаете, я приняла решение. На этот раз окончательное.
Герман вопросительно поднял бровь.
— Присутствие жены только убивает его. Бельский никогда не сможет простить ей измены. Никогда. Он так сильно страдает, что будет лучше, если Лана вообще исчезнет из его жизни.
“Этого мне только не хватало!” — едва не воскликнул Герман. Он так устал за последнее время, что моментами был просто не в силах контролировать собственные реакции. К счастью, на этот раз ему удалось сдержаться. 
— Если из-за меня с ним еще раз что-нибудь случится, я никогда себе этого не прощу, — продолжила Ева.
— Если вы уйдете, то случится наверняка, — сказал Герман.
— Нет, я решила. Скажите ему, что я уехала к маме. Придумайте что-нибудь, вы ведь его лучше знаете...
— И вам совсем его не жаль?
— Жаль. Именно поэтому я и ухожу.
Ева вышла из машины и быстро направилась к подъезду.

* * *
В девять утра она уже сидела за рабочим столом и, не мигая, смотрела в библиотечный формуляр посетителя. Сам посетитель — полный бесформенный парень в круглых очках стоял напротив и терпеливо ждал. Ева никак не могла собраться с мыслями. Ночью у нее состоялся пренеприятный разговор с домашними. Мама плакала и требовала объяснений, бабушка Тася прочла целый доклад на тему современных нравов и грозила отречься от внучки, если та уронит честь семьи. Бабушка Вета умоляла не скрывать самое страшное, а отец грозил расправиться с каждым, кто посмеет обидеть его любимую девочку. Пришлось рассказать им кое-что — ту безобидную часть правды, которая в силу своего мелодраматизма немного смягчила удар. Да, у Евы есть мужчина и он тяжело болен. Именно поэтому ей пришлось сорваться посреди ночи и поехать к нему в клинику. Нет, она ничего не скрывала специально, просто не хотела расстраивать близких людей и, конечно, понимает, что значит жить с больным человеком, но пока не собирается замуж...
В общем, поспать ей удалось всего каких-то пару часов, и вот теперь мозг отказывался работать. “Кажется, он попросил “Испанскую невесту” Луи Бриньона...” — наконец сообразила Ева, как в тумане прошла к стеллажам, не без труда отыскала книгу и вернулась с ней на место. Парень поблагодарил, расписался в формуляре, отступил в сторону, и тут Ева чуть не вскрикнула от неожиданности. Прямо за ним стоял Герман. 
— Вы? — зачем-то спросила она, на секунду подумав, что это сон. — Что вы здесь делаете? Я же сказала — мое решение окончательное...
Но Герман ничего не ответил. Он молча раскрыл кейс, вынул из него коричневую кожаную папку и протянул Еве.
— Что это?
— А вы откройте, посмотрите...

В девять утра она уже сидела за рабочим столом и, не мигая, смотрела в библиотечный формуляр посетителя. Сам посетитель — полный бесформенный парень в круглых очках стоял напротив и терпеливо ждал. Ева никак не могла собраться с мыслями. Ночью у нее состоялся пренеприятный разговор с домашними. Мама плакала и требовала объяснений, бабушка Тася прочла целый доклад на тему современных нравов и грозила отречься от внучки, если та уронит честь семьи. Бабушка Вета умоляла не скрывать самое страшное, а отец грозил расправиться с каждым, кто посмеет обидеть его любимую девочку. Пришлось рассказать им кое-что — ту часть правды, которая в силу своего мелодраматизма немного смягчила удар. Да, у Евы есть мужчина, и он тяжело болен. Именно поэтому ей пришлось сорваться посреди ночи и поехать к нему в клинику. Нет, она ничего не скрывала специально, просто не хотела расстраивать близких людей и, конечно, понимает, что значит жить с больным человеком, но пока не собирается замуж...
В общем, поспать ей удалось всего каких-то пару часов, и вот теперь мозг просто отказывался работать.
“Кажется, он попросил “Испанскую невесту” Луи Бриньона...” — наконец сообразила Ева, как в тумане прошла к стеллажам, не без труда отыскала книгу и вернулась с ней на место. Парень поблагодарил, расписался в формуляре, отступил в сторону, и тут Ева чуть не вскрикнула от неожиданности. Прямо за ним стоял Герман. 
— Вы? — зачем-то спросила она, на секунду подумав, что это сон. — Что вы здесь делаете? Я же сказала — мое решение окончательное...
Но Герман ничего не ответил. Он молча раскрыл кейс, вынул из него коричневую кожаную папку и протянул Еве.
— Что это?
— А вы откройте, посмотрите.
Ева немного помедлила. Предчувствие подсказывало, что Герман готовит очередную ловушку и нужно сто раз взвесить, прежде чем потянуть за блестящие шелковые тесемки. И все же она сделала это. Внутри папки оказалась толстая стопка развернутых писем. Ева пробежала глазами по тому, что лежало сверху. Мелкие торопливые буквы неровными рядами уходили вверх.
“Дорогая Светлана Ильинична, умоляю вас не остаться равнодушной к моей просьбе!!! От своей двоюродной сестры я узнала, что вы помогли ее знакомой — Маше Денисенко, вернее, ее брату. Я бы никогда не обратилась к вам, если бы не беда с дочкой...”
Ева перелистала письма. Почти все они начинались одинаково — обращением к ней. Точнее, к Лане, роль которой ей пришлось играть в последнее время. Ева недоверчиво покосилась на Германа.
— Думаете, их написал я? — словно прочитав ее мысли, ухмыльнулся он.
— С вас станется.
— А там в конце каждого есть адрес и телефон. Можете позвонить, проверить. Все люди реальны.
— Но как они...
— Узнали о вас? Очень просто. Земля слухами полнится. Сарафанное радио, слышали о таком? Думаете, вокруг очень много богатых людей, раздающих деньги налево и направо?
Ева не ответила.
— Послушайте, — мягко, с отеческими нотками в голосе продолжил Герман, — вы в состоянии помочь всем этим несчастным. Я предлагаю вам беспроигрышный вариант. Мы организуем благотворительный фонд вашего имени, и вы сможете совершенно официально распределять финансы между нуждающимися. Влада я беру на себя.
— Как он? — спросила Ева, мгновенно вспомнив события вчерашнего вечера.
— Уже нормально.
— А что с ним все-таки было?
— Сердечный приступ. К счастью, не такой страшный, как могло показаться на первый взгляд. Кстати, он спрашивал о вас. Беспокоился, не слишком ли напугал любимую жену...
— Типичный тиран, — с облегчением и даже с улыбкой вздохнула Ева. — Сначала наговорить гадостей, угрожать расправой, наорать, а потом как ни в чем не бывало интересоваться душевным состоянием. Не испугалась ли, не умерла от страха...
— Зря вы иронизируете, — улыбнулся Герман. — Влад действительно неординарная противоречивая личность, но он любит Лану. Любит и страшно ревнует. Поэтому бросается из крайности в крайность.   
Ева закрыла папку, медленно завязала шелковые тесемки. Идея с фондом ей нравилась и даже очень, но затянувшееся вранье с каждым днем тяжелым грузом оседало внутри, накапливалось и мешало жить. Будучи от природы человеком честным и принципиальным, она вдруг стала чувствовать, что раздваивается. Беспринципная Лана теперь являлась без спроса, смеялась, уговаривала относиться ко всему легче, как к веселой игре. Ева спорила с ней, иногда даже вслух, чем ставила себя в неудобное положение. А еще Герман... Она никак не могла сформулировать причины неприятного ощущения, которое возникало при малейшем воспоминании о нем. Этот человек казался какой-то зловещей загадкой, нес в себе почти мистическую угрозу, от которой хотелось бежать подальше. Но главное — она никак не могла объяснить собственной податливости. Каждый раз, отказавшись от рискованного мероприятия, она возвращалась к нему снова. Вопреки интуиции и здравому смыслу. Что же было причиной? Любопытство? Упрямство? Страх? Или что-то еще?
— Жизнь дарит такой шанс не каждому, — напомнил о себе Герман.
Ева внимательно посмотрела в его бесцветные глаза и неожиданно для самой себя спросила:
— Не хотите рассказать правду?
— Какую правду? — слегка опешил он.
— О причинах своей настойчивости. Может, со стороны я и выгляжу полной дурой, но, поверьте, — это ложное впечатление.
— Я не понимаю, о чем вы, — пожал плечами Герман.
— О том, что Бельский вам совсем не друг, а если и друг, то не настоящий. Вы его боитесь. Возможно, ненавидите. Согласитесь, для дружбы такие чувства не очень-то подходят. Тогда возникает логичный вопрос — зачем вам весь этот спектакль? Зачем рисковать собственной жизнью, выдавать меня за жену Бельского, зная, что в любой момент вас могут разоблачить и жестоко наказать. Только прошу, не надо больше сказок. В чем ваш интерес?
— Друг — не друг... — печально улыбнулся Герман. — Что вы вообще можете знать о мужской дружбе? Я ему жизнью обязан...
Сказав это, он неожиданно почувствовал, как увлажнились глаза, мысленно похвалил себя за артистический талант (Станиславский однозначно воскликнул бы: “Верю!”) и отвел в сторону взгляд, как  делают сильные мужчины, внезапно столкнувшиеся с собственной слабостью. Проделав этот короткий мелодраматический этюд, Герман подумал, что не все так просто. С этой девицей придется поработать не одну неделю, выложиться на все сто и не только актерски. То ли дело Лана, с которой все могло решиться быстро и не очень дорого. Надо же было ей так некстати погибнуть...
— Извините меня, — осторожно тронула Германа за рукав Ева, в очередной раз сбитая с толку его сентиментальностью. — Я не знала. Вы же ничего не рассказываете...
— Все нормально, Ева, — улыбнулся он. И улыбка получилась такой же милой и беззащитно трогательной, как те внезапные слезы.

***
Бельский ненавидел свою беспомощность. Придя в сознание, он с трудом поднял отяжелевшую руку, медленно пошевелил пальцами и ощупал свое лицо — по ощущениям оно было непомерно большим, заполнившим собой всю комнату. Но нет, лицо осталось тем же. А вот на руке вздулись рельефные синие вены.
“Как у старика”, — грустно подумал он. Вчерашнее желание прогнать Лану сегодня показалось ему до наивности самонадеянным. Она и так уйдет. Какая нормальная женщина будет держаться за немощного калеку? Тем более Лана — красивая, молодая и полная сил... А жаль. После аварии образ жены прибрел те самые очертания, о которых он не мог и мечтать. В ней появилась глубина и какая-то особая чувственность. Не порочная игривость, привычная и давно утратившая свою привлекательность, а тонкая дымка таинственности, некая порода, свойственная очень немногим. Подсознательно Бельский был даже благодарен аварии, подарившей ему новую Лану, вот только с ним самим все вышло куда более печально...
Он ждал ее с самого утра — каждые десять минут смотрел на белые настенные часы с острыми, как пики, черными цифрами. Стрелки ползли невыносимо медленно. Конечно, он мог позвонить, но даже при нынешнем беспомощном положении не хотел выглядеть жалким. Как она вчера сказала? “Человек каждую секунду стоит перед выбором, и вся его жизнь — это плата за поступки, которые он совершает. Или не совершает...” Теперь у него много времени. Можно думать сколько угодно и до мельчайших подробностей вспомнить то, за что теперь выставлен счет. Да, он не святой, далеко не святой, но кто безгрешен? Неужели всю оставшуюся жизнь придется провести в инвалидной коляске? Не высока ли плата? С другой стороны, Бог сохранил ему эту жизнь. Для чего? Не для того же, чтобы просто помучить? Возможно, он решил дать время для покаяния?

Всего каких-то полмесяца назад Бельский от души посмеялся бы над такими сентиментальными рассуждениями. И Лана... Скажи она ему эту фразу до аварии — тут же заподозрил бы ее в психическом расстройстве. Как все-таки непредсказуема жизнь...
Он прикрыл глаза и представил жену сидящей на краю постели. Волосы зачесаны набок, на лице играет солнечный свет, тонкие пальцы мелко перебирают край блузки. Она всегда так делает, когда хочет что-то сказать. Вернее, попросить. Пусть просит, только бы пришла. А любовник... Он разберется с ним потом, когда встанет на ноги. А он встанет. Обязательно встанет. Иначе все теряет смысл... В реальность его вернул скрип открывающейся двери. На пороге появилась Лана с большим пакетом фруктов. Бельский попробовал приподняться.
— Ну что ты, лежи, пожалуйста! — остановила его она и присела на край постели точно так, как он рисовал себе пару минут назад.
— Тебе уже лучше?
— Намного.
— Я рада. Очень.
— Я тоже рад. Спасибо, что пришла.
Бельский улыбнулся, и Ева мысленно отметила, насколько мягче стала его улыбка.
— Я напугал тебя вчера. Сначала наговорил всякой ерунды, потом чуть коньки не отбросил... Прости.
— Все нормально. Ты не виноват. Это накопившаяся боль и усталость. Так бывает...
Бельский осторожно взял ее ладонь и медленно поднес к губам. Ева вздрогнула от неожиданности и чуть рефлекторно не выдернула руку, но вовремя сдержалась.
— Я ужасно соскучился, Лана, — прошептал он. — Ты сегодня просто необыкновенная. Каждый день я как будто открываю тебя заново. Странное чувство... Эта авария, она сделала нас другими... 
От прикосновения чужих губ Ева ощутила неловкость, но та, к ее удивлению, больше не граничила с брезгливостью. Это было смешанное чувство приятного оцепенения и нежности, какую раньше она испытывала лишь к младенцам и щенкам.
— Поехали в клуб! — вдруг сказал Бельский.
— Ты шутишь? В какой клуб?
— В наш, “Ришелье”... Поехали!
— Нет, не сегодня, — мягко ответила она. — Ты еще слишком слаб для переездов. Лучше подождать пару дней, а потом...
— Ерунда! И не спорь со мной, ты же знаешь, что это бесполезно. Левой рукой Бельский нажал кнопку над кроватью, правой же продолжал крепко держать ее ладонь. Как будто боялся, что та вдруг выскользнет и исчезнет вместе с хозяйкой.
— Перестань, Влад, тебе сейчас нужен абсолютный покой, —  ласково произнесла Ева, внутри которой мгновенно включилась тревожная сигнализация: “Нужно позвонить Герману! Срочно! Немедленно!”
Дверь распахнулась, и на пороге возник худой, аскетичного вида доктор с красными от недосыпания глазами.
— Готовьте свою бригаду, вызовите моего водителя, мы с Ланой едем гулять, — бодро сообщил ему Бельский.
— Владислав Николаевич, — вяло запротестовал доктор. —  Сегодня вам еще рано совершать прогулки. Ваше сердце...
— Ты что, не понял? — нахмурился Влад. — Я сказал — готовь бригаду! И пришли горничную, пусть оденет меня.
Когда в палату с вещами вошла улыбчивая и пухлая, как сдобная булка, горничная, Ева встала.
— Я подожду тебя в коридоре, — сказала она.
— Нет, останься, — приказал Бельский и вдруг впервые после аварии засмеялся в голос, открыв ровный ряд белоснежных зубов. — Или ты решила, что я начал тебя стесняться? С чего это вдруг?
“Ришелье, Ришелье, Ришелье...” — лихорадочно соображала Ева. Было что-то отдаленно знакомое в этом названии, вот только что?
Через пятнадцать минут они уже сидели в микроавтобусе. Коляска Влада была плотно придвинута к креслу Евы, и он по-прежнему держал ее за руку. Водитель, большой кудрявый парень с добродушным лицом, повернулся к ним и весело уточнил:
— В “Ришелье”, Владислав Николаевич?
Микроавтобус тронулся с места, вслед за ним послушно покатил желто-оранжевый реанимобиль. 
— Признайся, соскучилась по Моцарту? — неожиданно спросил Бельский, приобняв Еву.
“Ну вот, еще одна новость — Моцарт”, — подумала она, представляя, каким громким и скандальным будет разоблачение. Уж такие масштабные провалы в памяти аварией не оправдать. Но Герман?! Как он мог не предупредить ее о “их клубе”, об этом Моцарте, который вообще непонятно кто... Сердце забилось так часто, что стало страшно — вдруг он услышит? Однако, решив держаться до последнего, Ева ответила:
— Очень соскучилась.
— Думаю, он за тобой тоже...
Бельский улыбнулся и хотел спросить что-то еще, но в этот момент к нему обратился водитель. Впереди намечалась небольшая пробка, и нужно было решить — тянуться или пойти в объезд.
“Спасибо, Господи!” — едва не произнесла Ева. Чтобы скрыть волнение, она лениво зевнула и уставилась в окно. 

***
Елизавета Кирилловна порхала от зеркала к шкафу, от шкафа к зеркалу. Издалека ее вполне можно было принять за девочку-подростка, что часто и случалось на улице. В свои семьдесят пять ей удалось сохранить не только спортивную фигуру (цирковое наследие), но и легкость духа, что было гораздо важнее. Сегодня Елизавету Кирилловну ждала старая подруга по манежу — великолепная Татин, Танечка, некогда сводившая с ума партийных боссов, посещавших ради нее чуть ли не каждое представление. Танечка долго перебирала женихами, пока не вышла замуж за угловатого косноязычного прораба. Любовь зла... С годами она располнела, превратившись в Татьяну Леонидовну — симпатичный шарик на тонких ножках. В браке все же оказалась счастлива, родив своему прорабу двух сыновей. Правда, из старшего ничего не вышло, зато младший подарил Татьяне Леонидовне прекрасную внучку и даже дал ей имя любимой бабушки. И вот теперь великолепной Татин не терпелось похвастаться ее достижениями перед подругой.
Елизавета Кирилловна еще раз придирчиво осмотрела себя в зеркале. На ней был изящный льняной костюмчик цвета спелого персика, ярко-желтый шифоновый шарф и грандиозная шляпа с широкими полями.
— Ну хороша же! Хороша! — сказала она невидимому оппоненту и, взяв кокетливую лакированную сумочку, направилась к двери.
Они встретились ровно в пять. Татьяна Леонидовна распахнула свои кукольно-пухлые ручки и воскликнула:
— Веточка!
— Татин! — откликнулась с той же счастливой интонацией Елизавета Кирилловна.
Женщины звонко расцеловались, обнялись и вошли в высокие стеклянные двери. А ровно через десять минут к этим же дверям в сопровождении реанимобиля подкатил микроавтобус. Двое крепких парней вынесли из него коляску с Бельским. Вслед за ними с обреченным лицом вышла Ева. Она осмотрелась и наконец все поняла. Над стеклянной дверью парадно сияла вывеска — “Конно-спортивный клуб “Ришелье”.
— Ну что, не терпится? — хитро прищурился Бельский, когда они заняли места в первом ряду трибун для зрителей.
Она неопределенно улыбнулась.
— Ладно уж, иди к своему Моцарту...
“Есть только один выход, — решила Ева. — Сослаться на недавнее сотрясение, от которого теперь болит голова. Можно еще неожиданно подвернуть ногу...” И она уже набрала воздух в легкие, как вдруг услышала приятный мужской голос:
— Добрый день, Светлана Ильинична.
Прямо над ней стоял долговязый молодой человек в тренерской униформе — альбинос с розовым лицом. Ева инстинктивно вздрогнула.
— Идемте, я отведу вас в конюшню, — сказал он. — Моцарта перевели в другой сектор, я покажу.
— Ну иди же, прошу тебя. Повеселись от души, — улыбнулся Бельский.
Он обожал смотреть на то, как лихо жена управлялась с одним из самых норовистых, но и самых породистых жеребцов. Тот подчинялся ей беспрекословно, и в этом было что-то магическое. Предвкушая очередное зрелище, Бельский нетерпеливо заерзал в кресле.
“Почему ты не остановилась, идиотка?! — мысленно выругала себя Ева. — Побоялась его расстроить? Испугалась расспросов?”
— Мы не планировали эту поездку, — сказала она, идя за альбиносом. — Поэтому я без формы.
— Форма здесь, в вашем шкафу, — удивленно обернулся тот. — Камзол, бриджи, жокейка, сапоги... У меня есть запасной ключ.
— Замечательно...
Через десять минут экипированная по всем правилам Ева стояла в конюшне, пытаясь угадать, который из жеребцов Моцарт. Возможно, вот этот, гнедой, с добрыми глазами? Она уже сделала шаг ему навстречу, как вдруг услышала голос альбиноса. 
— Ну, братишка, смотри, кто к тебе пришел! — воскликнул он и нежно потрепал гриву совсем другому — гордому, на вид неприступному коню.
Нужно было действовать, причем так, как это делала Лана. Вот только что она делала? К счастью, тренера отвлек сотрудник, и Ева осторожно направилась к стойлу. Конь фыркнул, покосился на нее большим карим глазом.
— Пожалуйста, Моцарт, помоги мне! — прошептала она. — Пожалуйста...
Лет в пятнадцать Ева впервые села в седло. Это был хорошо объезженный мерин по кличке Боливар — старейший на конезаводе, расположенном неподалеку от их военного городка. Потом, конечно, по просьбе отца ей давали и других, более резвых жеребцов, но самые нежные чувства она испытывала к своему мерину. Борис Гаврилович радовался, он считал себя хорошим наездником и с удовольствием взялся обучать дочь. Наука далась ей на удивление легко, однако продлилась недолго. Ева не стала оттачивать мастерство. Ей гораздо больше нравилось днями просиживать в библиотеке, листая толстые пыльные книги. Сейчас же она всей душой благодарила отца за бесценный опыт и молила лишь об одном — чтобы Моцарт не сбросил ее на землю.
— Я знаю, что ты меня раскусил, ты ведь умный, — тихо шепнула она ему на ухо. — Просто сделай мне одолжение...
Моцарт еще раз фыркнул и, как ей показалось, согласно склонил голову.

*** 
Наконец Бельский увидел жену. С нескрываемой гордостью он обвел взглядом соседей по трибуне. Лана держалась отменно. Правда, ее техника чуть изменилась, стала мягче и осторожней — видимо, сказалась авария...
А в это время со стороны северных трибун на тренировку жокеев через бинокли взирали две элегантные пожилые дамы.
— Вон! Вон моя внучка! — взвизгнула Татьяна Леонидовна, указывая рукой на стройную смуглую наездницу. — Ты ж моя красавица... Посмотри, какая осанка... Вся в меня! Помнишь мой коронный номер на Пинкертоне? Ах, какой был конь! Я научила внучку всем своим трюкам. Ты не туда смотришь, Вета! Моя Танечка правее...
Сказав это, Татьяна Леонидовна направила бинокль подруги в нужную сторону, но Елизавета Кирилловна вернула его обратно.

— Подожди, Татин...
— Но моя внучка там!
— А моя там!
— Что ты говоришь? Где? Она тоже занимается конным спортом? Ты не рассказывала... — Татьяна Леонидовна навела бинокль и привычным способом “поймала” им всех жокеев по очереди. — Ну и где она?
— Да вон же, стройная блондинка...
— Ну что ты, Вета! — засмеялась Татин. — Это не твоя внучка. Это жена господина Бельского. Она часто тренируется вместе с моей Танечкой. Между нами — вздорная девка! Характер просто невыносимый, при этом пустышка. Мне Танечка много о ней рассказывала...
Елизавета Кирилловна еще раз всмотрелась в лицо наездницы. Сомнений не было.
— Это моя внучка Ева, — твердо сказала она. — Я же не слепая.
Татьяна Леонидовна с досадой отложила бинокль в сторону.
— Вот что ты за человек такой, Вета?! Лишь бы спорить. Говорю тебе — это Светлана Бельская. Мой муж работал у них на стройке главным прорабом. Еще та семейка. Но богаты, как Рокфеллеры! Вообще, в наш клуб, чтоб ты понимала, простых людей не берут. Или за большие деньги, или за большой талант, как у моей Танечки.  
— Это Ева, — настойчиво повторила Елизавета Кирилловна. — И я тебе докажу. Когда заканчивается тренировка?

***
— Иди ко мне, моя амазонка! — распахнул руки Бельский.
Ева обняла его и засмеялась. Еще никогда она не испытывала столько эмоций одновременно. Хлынувший в кровь адреналин заставил ее раскраснеться, глаза сверкали, улыбка не сходила с лица.
— Какая же ты у меня красавица, — прошептал Бельский. — Эй, у кого-нибудь есть фотоаппарат?!
— Не надо, — смутилась она. — Я пойду, приму душ и переоденусь.
Но в этот момент кто-то легонько тронул ее за плечо.
— Извините, — раздался за спиной незнакомый голос. — Мы займем у вас буквально полминуты...
Ева обернулась и увидела незнакомую круглую женщину. Рядом с ней стояла и улыбалась во весь рот бабушка Вета...

Иди ко мне, моя амазонка! — распахнул руки Бельский.
Ева обняла его и засмеялась. Еще никогда она не чувствовала столько эмоций одновременно. Хлынувший в кровь адреналин заставил ее раскраснеться, глаза сверкали, улыбка не сходила с лица.
— Какая же ты у меня красавица, — прошептал Бельский. — Эй, у кого-нибудь есть фотоаппарат?!
— Не надо, — смутилась Ева. — Я пойду приму душ и переоденусь.
Но в этот момент кто-то легонько тронул ее за плечо.
— Извините, — раздался за спиной голос. — Мы займем у вас буквально полминуты...
Ева обернулась и увидела незнакомую круглую женщину. А рядом с ней стояла и улыбалась во весь рот бабушка Вета...
— Вы прекрасно держитесь в седле! — прощебетала женщина. — Меня зовут Татьяна Леонидовна. Моя внучка тренируется в этом же клубе.
— Моя, оказывается, тоже! — хитро подмигнула Елизавета Кирилловна.
— Это моя подруга Вета. Так вот, она утверждает, что вы...
Ева почувствовала, как земля мягко и плавно ускользает из-под ног, и вдруг сказала, подхватив фразу на полувздохе:
— ...что я плохая наездница? Простите, как вас зовут?
— Татьяна Леонидовна.
— Нет-нет, вас? — кивнула она бабушке и очень медленно, едва уловимо покачала головой из стороны в сторону.
Елизавета Кирилловна растерялась. В глазах внучки она увидела такую мольбу, что сердце сжалось от смутного предчувствия и сострадания.
— А в чем, собственно, дело? — вмешался в разговор Бельский. — Лана, ты знаешь этих женщин?
— Впервые вижу, — улыбнулась Ева.
— Но моя подруга утверждает, что вы...
— Господи, Татин, ты совсем не понимаешь шуток! — расхохоталась Елизавета Кирилловна. — Помнишь, как мы разыгрывали друг друга в цирковом училище? Я приглашала тебя на свидание от имени Шурика Никольского... Помнишь Шурика? Ну, такой брюнет с орлиным носом, жонглер...
— Ты совсем с ума сошла на старости лет! — сдавленно прошипела Татьяна Леонидовна. — Поставила меня в идиотское положение, — и, повернувшись к Еве, сладко защебетала: — Извините, Светлана... Не знаю вашего отчества...
— Ильинична.
— Ильинична. Извините и вы, Владислав Николаевич. Была рада познакомиться. Хорошо вам провести день. До свидания.
Произнеся все это с великосветскими поклонами, женщина с достоинством удалилась.
— Видимо, с годами чувство юмора теряется, как и память, — пожала плечами Елизавета Кирилловна и устремилась вслед за ней.
“Странная старуха, — подумал Бельский. — Явно хотела что-то сказать. Хотела, но не сказала. Почему?”
— Владислав Николаевич, — склонился над ним один из сопровождающих, — нам пора в клинику на процедуры.
— Процедуры пропускать нельзя, — улыбнулась Ева, с трудом сдерживая дрожание в голосе. — Ты поезжай, а я буду позже, — и, поцеловав Бельского в щеку, скрылась в темной арке служебных комнат.
Он проводил ее задумчивым взглядом, вынул из кармана телефон, набрал номер.
— Гилерович, ты мне нужен. Есть работа. Срочная!

***
Старый сыщик устало протер глаза. Вчера к нему приехал Панкратов — университетский друг, и они пили всю ночь. Сначала приличный коньяк, чинно принесенный гостем в золоченом подарочном пакете, а когда тот неожиданно быстро закончился, в дело пошли давние запасы хозяина: туринский вермут — презент одного из клиентов, купленный в командировке лет семь назад рижский бальзам, подкисшая вишневая настойка и бутылка шампанского, сохранившаяся еще с советских времен. Когда и это закончилось, Панкратов побежал в ночной ларек за дешевой водкой.
“Такой же неудачник, как и я, а строит из себя персону, — пьяненько думал Гилерович, глядя в окно на удаляющуюся спину друга. — Врет как сивый мерин...”
В студенческой юности они мечтали о славе и признании. Панкратов видел себя начальником юридического департамента где-нибудь в правительственном аппарате, не меньше. Гилерович, как ни странно, уже тогда грезил частным сыском, в котором был кем-то вроде Пинкертона. Он живо представлял, как стекаются к нему со всех уголков страны потоки важных клиентов, как они становятся в очередь и умоляют о помощи. К своей бешеной популярности будущий деловой и состоятельный Гилерович (он почему-то видел себя сорокалетним, при этом не утратившим спортивной формы) относился легко, почти снисходительно. Тем не менее было приятно ощущать всеобщее внимание и знать, что перед тобой открыты любые двери.
Время пролетело бездарно быстро, но ничего не случилось. Панкратов работал нотариусом в какой-то небольшой конторе, а Гилерович так и не стал Пинкертоном. Он был довольно посредственным сыщиком, без искры божьей, однако исправно компенсировал этот обидный факт исполнительностью, готовностью круглосуточно заниматься порученным делом. Поэтому без работы не сидел. Впрочем, в душе сыщик давно смирился с тем, что уже никогда не станет великим, вот только презрительно-надменное отношение клиентов, всякий раз напоминающее о статусе маленького человека, больно царапало самолюбие. В свои сорок пять он выглядел на шестьдесят, чудовищно располнел и утратил шею. Зеркал избегал категорически, особенно после перепоя, потому что собственным отражением напоминал себе старого больного обиженного жизнью пса.
Вчера их, конечно же, занесло. Панкратов грозился со дня на день открыть собственную нотариальную контору в центре столицы, уверяя, что уже все готово, осталось поставить пару подписей, а Гилерович интригующим тоном хвастался клиентом-покровителем “оттуда” и каждый раз при упоминании о нем тыкал вверх толстым указательным пальцем. Заснули они лишь к утру, прямо за столом, поэтому звонок Бельского оказался, мягко говоря, некстати. Гилерович обвел тяжелым мутным взглядом комнату и тупо уставился в затылок склоненного над столом человека. Кто это и что здесь делает, сыщик не имел ни малейшего представления. Голос Бельского он тоже узнал не сразу и уже хотел послать звонящего, но, к счастью, помешал прилипший к небу язык.
“Есть работа, срочная...” — мысленно повторил он последнюю фразу и тут же вспомнил вчерашний день. Залпом выпил прямо из-под крана ледяной воды, похлопал себя по щекам, отчего складки на них обозначились еще сильнее, и подробно расспросил Бельского, где и когда тот его ждет. Нарисовался отличный повод избавиться от назойливого приятеля. К тому же после вчерашнего обоюдного вранья сыщику было как-то не по себе. Разбудив Панкратова, он почти силой вытолкал его из квартиры — сослался на срочный звонок “оттуда” — “Помнишь, вчера рассказывал?” Панкратов не помнил, тем не менее спорить не стал. Ошалело пялясь по сторонам, отыскал свой пиджак и неровным похмельным шагом отправился восвояси.
Из всех клиентов Гилеровича Бельский был самым неприятным. С теми, кто хоть немного от него зависел, он обращался как с крепостными, разве что не порол. Но сыщик остро нуждался в деньгах, а Бельский их не жалел.
Ему повезло, он доехал без пробок и автоинспекторов, встреча с которыми в свете ночных событий могла стоить водительских прав. Конечно же, этот параноик снова решил следить за женой. На сей раз Гилеровичу даже стало жаль его. Худой, немощный, с черно-зелеными кругами возле глаз, Бельский производил впечатление обреченного. Но вот парадокс — даже на больничной койке он не утратил холодной надменности и вел себя так, словно сидел за столом своего роскошного кабинета.
“Работаем по старой схеме”, — сказал Бельский, а значит, Гилеровичу предстояло с утра до вечера неотступно следовать за его безмозглой курицей Ланой. Что ж, с почасовой оплатой он готов был заниматься этим хоть целый месяц...

***
Выйдя из клуба, Ева осмотрелась. Она знала, что бабушка никуда не уйдет, пока не узнает правды. Так и есть. Елизавета Кирилловна стояла у киоска и явно конспирировалась: поля шляпы опущены, на носу солнцезащитные очки, а в руках газета с небольшой прорехой, сквозь которую, очевидно, она вела наблюдение за входом. Ева улыбнулась и пошла навстречу.
— Наконец-то! — выдохнула Елизавета Кирилловна. — Я уж подумала, что тебя там держат силой, хотела идти на штурм. Ты проверила, слежки нет?
— Ба, ну что за фантазии? — засмеялась Ева, хотя в то же мгновение подумала — “А вдруг?” и, понизив голос, сказала: — “Жди меня в кафе через дорогу”.

Елизавета Кирилловна с готовностью кивнула, подняла газету и сквозь прореху внимательно изучила обстановку. Людей вокруг было много, пожалуй, даже слишком много, и как минимум трое выглядели подозрительно. Сутулый мужчина в кепке нервно курил сигарету за сигаретой, высокая блондинка вот уже десять минут кряду красила губы, парень с рюкзаком делал вид, что говорит по телефону, но не проронил ни слова... Правда, никто из них не пошел вслед за внучкой, и это немного успокаивало. Елизавета Кирилловна постаралась запомнить как можно больше подробностей в лицах и одежде окружающих, затем сложила газету и, беззаботно насвистывая, двинулась в сторону кафе. Шла медленно, якобы рассматривая витрины. По пути пару раз остановилась, проверяя, нет ли хвоста, и лишь решив, что все чисто, скрылась за массивными дубовыми дверями.
Ева занялась примерно тем же. Сделав круг, она прошагала дворами целый квартал и даже заглянула в один из подъездов, откуда сквозь небольшое стеклянное окошко осмотрела прилежащую территорию. К счастью, ничего и никого подозрительного не обнаружила, поэтому с легкой душой тоже отправилась в кафе.
— Давненько я так не нервничала! — встретила ее Елизавета Кирилловна. — Смотри, руки до сих пор дрожат. Ну садись же скорее и рассказывай, что это было?!
Ева присела напротив, взглянула на бабушку и поняла, что на сей раз обойтись каким-нибудь милым, ничего не значащим враньем ей не удастся. Поэтому заказала себе большую чашку мятного чая и изложила все как есть — с самого начала и до последней минуты, не упуская ни единой детали.
Елизавета Кирилловна смотрела на внучку широко распахнутыми глазами. Будучи от природы натурой не только творческой, но и авантюрной, она почувствовала необыкновенный прилив энергии. Даже поймала себя на мысли, что вот, наконец-то, старость приобретает смысл. Только одно во всей этой истории беспокоило женщину — идеальное сходство Евы с женой Бельского. “Такого не бывает” — твердо решила она. Нет, конечно, Елизавета Кирилловна слышала и даже охотно обсуждала с подругами теорию о двойниках, которые есть у каждого живущего на Земле человека, но в глубине души не верила в нее совершенно. И уж тем более странным было то, что родной муж этой женщины, как там ее, Ланы...
И вдруг Елизавету Кирилловну бросило в жар. Кровь хлынула к лицу так, что щеки мгновенно покраснели, как у подростка, пробежавшего на физкультуре километровую дистанцию.
— Лана — это уменьшительное от... — перебила она внучку в самом неподходящем месте.
— От Светланы, — сказала та. — На самом деле ее зовут Светлана. Светлана Ильинична. Что с тобой, бабуля? Ты пунцовая, как помидор...
— Ничего-ничего, со мной все в порядке, — спешно заверила Елизавета Кирилловна. — Просто здесь ужасно душно... Продолжай.
— Да, это, в общем-то, все. Понимаешь, сначала я согласилась играть ее роль из сострадания к человеку, который может не пережить потерю жены. Любимой жены. Во всяком случае, именно так мне сказал Герман. Но потом оказалось, что у Бельского с Ланой все не так уж просто. Она ему изменяла...
— Да уж, конечно, кто бы сомневался, — задумчиво произнесла Елизавета Кирилловна.
— Что?
Ева внимательно посмотрела на бабушку и отметила, что еще никогда не замечала у нее такого сосредоточенного выражения лица.
— Я говорю — кто бы сомневался, — улыбнулась та. — Эти жены миллионеров очень распущены. У некоторых бывает до пяти любовников одновременно. И что удивительно, мужья над ними трясутся, пылинки сдувают...
— Ну, не знаю, может, все и так. Только Бельский не похож на человека, который не смог бы пережить потери жены. Он типичный эгоист. Я бы даже сказала — эгоцентрик. Нет, здесь что-то другое...
— Тогда почему бы тебе не бросить все это? — оживилась Елизавета Кирилловна. — История явно с двойным дном. Нехорошим и опасным...
— Фонд, — напомнила Ева. — Создав его, я смогу помочь стольким людям. Ты даже не представляешь, ба, как много вокруг тех, кто нуждается в срочной помощи...

***
Вернувшись домой, Елизавета Кирилловна долго не могла прийти в себя. Чтобы успокоиться, выпила бокал вина и даже выкурила тонкую ментоловую сигарету — одну из трех, спрятанных для подобного случая в дальнем ящике стола. Итогом ее тягостных раздумий стало вполне мудрое решение — ничего не говорить Еве. Вернее, сказать лишь в самом крайнем случае, когда будет просто некуда деться.
А Ева тем временем отправилась в клинику. Глядя в запыленное окно такси, она поймала себя на мысли, что едет туда почти с удовольствием, и даже испугалась новых ощущений. По старой, привитой еще в детстве привычке тут же принялась анализировать ситуацию. Первым делом напомнила себе о фонде, который, вероятно, и явился причиной хорошего настроения, но почти сразу поняла — фонд здесь ни при чем. Тогда что же? Возможно, ее увлекли авантюры, жизнь стала яркой, как приключенческий фильм, и теперь совсем не хочется возвращаться в прошлое? Не то... Остается Бельский. Да нет же, он ей не просто безразличен, а местами даже противен. Или эта информация уже устарела?
Из глубин самоанализа Еву вернул Герман, с которым она буквально столкнулась на крыльце клиники.
— Влад уже три раза спрашивал, где вы, — предупредил он. — Я сказал, что вы решили пройтись по магазинам.
— Опять? Могли бы для разнообразия придумать что-нибудь еще, — усмехнулась она.
— Например?
— Например, была у массажиста. Или у косметолога.
— Никогда, слышите? — понизил вдруг голос Герман. — Никогда не сообщайте ему информации, которую можно проверить. А в том, что он станет проверять ее, даже не сомневайтесь. Вся обслуга Ланы отчитывается перед Бельским регулярнее, чем перед собственной совестью. Это их работа. Так что вот, держите, — и Герман протянул Еве очередной бумажный пакет. — Здесь платье от Кавалли и колье от Тиффани. Скажете, что купили к вашей годовщине.
— Какой годовщине?
— Годовщине свадьбы. Вы уже все забыли?
— Нет, почему же, прекрасно помню, — заверила Ева. — Но до годовщины еще две недели...
— Лана готовилась к подобным вещам заранее. Кстати, накануне праздника вам таки придется побывать и у косметолога, и у массажиста, но об этом позже. А пока вот, возьмите, — он достал из нагрудного кармана свернутую вчетверо бумагу.
— Что это?
— Образец ее подписи.
— Зачем?
— Затем, что создавая фонд, вам нужно будет поставить сотню автографов на разных документах и при ближайшем рассмотрении они должны совпадать с автографами покойной. Так что тренируйтесь. А вот это фрукты — традиционное подношение всем лежачим больным. Согласен, банально, но абсолютно в духе Ланы.

***
Вернувшись из “Ришелье”, Бельский почти час чувствовал себя совершенно здоровым. На осмотре улыбался, чем немало испугал тихого доктора, который всегда ждал колкого замечания в свой адрес. Но Бельскому было не до этого. Он вспоминал изящный силуэт жены и то, как солнце нежной одуванчиковой линией рисовало ее точеный профиль. Он даже не поморщился от укола и лекарства выпил без обычного ворчания. Он ждал ее. Просматривал принесенные Германом бумаги, а сам представлял, как она входит в палату и улыбается. Потом отмотал видеоряд назад, чтобы подольше посмаковать видение. Вот Лана шагает по улице, подходит к своей машине, привычным жестом снимает ее с сигнализации... Стоп. Что-то давно он не видел ключей, которые она по привычке постоянно вертит в руках и бросает где попало...
Первое после аварии и, увы, такое короткое чувство безмятежного счастья улетучилось в одно мгновение. Перед внутренним взором предстала новая картина: Лана садится в чужую машину, лица водителя не разглядеть — стекло бликует на солнце, но по неясному движению внутри салона можно понять — она целует сидящего за рулем человека. А вот и Гилерович со своим бессменным фотоаппаратом прячется за тополем, наивно полагая, что тот способен скрыть его расплывшуюся тушу...
Неизвестно, куда бы завели Бельского его фантазии, если бы в коридоре не послышались легкие шаги и не распахнулась дверь.
— Привет! — сказала Лана. — Как ты себя чувствуешь?
— Нормально.
И он невольно улыбнулся, мгновенно размяк, подумав о том, как гибко устроена человеческая душа. Но, все-таки не удержавшись, спросил:
— Ты приехала на своей машине?
— Нет, на такси.
— Почему?
— Это странный вопрос, — сказала она. — После аварии я просто не могу сесть за руль. Езжу исключительно на заднем сиденьи.
— А почему не возьмешь моего водителя?
— Потому что он нужен тебе. Да что с тобой?
— Ничего. Все как всегда. Скажи честно, ты со мной только из-за денег?
Ева вздрогнула. Похоже, это было единственное, что объединяло ее с Ланой. Удовлетворение собственных амбиций за чужой счет. Правда, обстоятельства у них были разными, но суть дела от этого не менялась...
— Я жестокий, грубый, подозрительный, — продолжил Бельский. — Никогда не доверяю людям полностью. Даже самым близким. Мне не хватает терпения, а главное — терпимости. Я не верю в абсолютную человеческую искренность и бескорыстие. Я самолюбив, как Нерон, и долгое время считал себя всемогущим. Пока не попал в аварию. А еще я мстительный и совсем не умею прощать обид...
— Никто не совершенен, — улыбнулась Ева. — В конце концов, именно тени создают объем.
Бельский внимательно посмотрел на нее, она смутилась, подумав, что все-таки нужно быть осторожнее в высказываниях, и добавила:
— Это не мое наблюдение. Услышала где-то...
— Ты сильно изменилась, — сказал он. — Если бы раньше кто-нибудь рискнул убедить меня, что сотрясение мозга способно настолько преобразить человека, я бы послал этого умника куда подальше. А теперь смотрю и не верю глазам...
— Неужели до аварии я была настолько безнадежной? — засмеялась Ева.
— Даже не представляешь насколько. Иди ко мне...
И он снова распахнул руки, как там, в клубе. Ева подсела ближе, положила голову ему на грудь и услышала, как часто-часто бьется его сердце. Совсем недавно оно хотело остановиться. И раньше. Пять раз после аварии... Кто знает, сколько еще ударов ему отпущено? И как же тревожно оно стучит, будто испуганный, забившийся в угол кролик. Еве вдруг захотелось, невыносимо захотелось сделать для Бельского что-то особенное, прошептать какую-нибудь тихую нежность, но нужные слова не шли в голову. И тогда она аккуратно, целомудренно, словно застенчивая старшеклассница, поцеловала его в губы.

***
И все же Елизавета Кирилловна не смогла усидеть дома. Смутные мысли не давали покоя ногам. Сначала она мерила шагами квартиру — из кухни в спальню и назад, затем быстро накинула кофту и выскочила на улицу. Лишь там, вдохнув вечерней прохлады, почувствовала облегчение.
А Ева тем временем стояла на перекрестке и не могла решить, что делать дальше. Идти домой не хотелось, бесцельно бродить по городу — тоже. Выговориться. Да, ей нужно было выговориться, рассказать кому-то о своих сомнениях, о том, как затянувшийся обман съедает ее изнутри, и этот процесс кажется необратимым, почти фатальным. А еще о том, что Бельский больше не просто Бельский...
Поймав такси, Ева назвала бабушкин адрес и, погруженная в раздумья, конечно же, не заметила следующей за ней старенькой иномарки. И когда вышла из машины, тоже не увидела грузного, тяжело дышащего человека, проводившего ее до самой квартиры. Впрочем, соблюдая конспирацию, тот держался на безопасном расстоянии, так что не вызвал бы подозрений даже у очень наблюдательной особы.
Бабушки дома не оказалось, и Ева открыла дверь своим ключом. Сначала хотела выпить чаю, но не было сил даже дойти до кухни, поэтому она забралась с ногами в большое кресло, уютно спрятанное в углу гостиной, и почти сразу заснула. Разбудил ее бабушкин голос. Елизавета Кирилловна, решившая разобраться во всем немедленно, вернулась домой. Не разуваясь, она стала звонить прямо из прихожей. Набрав междугородный номер, долго слушала длинные гудки и уже хотела положить трубку, как на том конце откликнулись.
— Алло, — сказал сонный женский голос.
— Вера? — уточнила Елизавета Кирилловна. — Скажи мне, где твоя дочь?
— Что? Кто это?
— Где твоя дочь Светлана? — взволнованно повторила та.
Ева открыла глаза. Она не слышала, что ответил неизвестный человек в трубке, но бабушка при этом сильно разозлилась.
— Ты что, спишь там?! Просто скажи мне — твоя дочь замужем? Какая у мужа фамилия? Случайно не Бельский? Да проснись же ты, наконец!

Поймав такси, Ева назвала бабушкин адрес и, погруженная в раздумья, конечно же, не заметила следующей за ней старенькой иномарки. И когда вышла из машины, тоже не увидела грузного, тяжело дышащего человека, проводившего ее до самой квартиры. Впрочем, соблюдая конспирацию, тот держался на безопасном расстоянии, так что не вызвал бы подозрений даже у очень наблюдательной особы.
Бабушки дома не оказалось, и Ева открыла дверь своим ключом. Сначала хотела выпить чаю, но не было сил даже дойти до кухни, поэтому она забралась с ногами в большое кресло, уютно спрятанное в углу гостиной, и почти сразу заснула. Разбудил ее бабушкин голос. Елизавета Кирилловна, решившая разобраться во всем немедленно, вернулась домой. Не разуваясь, она стала звонить прямо из прихожей. Набрав междугородний номер, долго слушала длинные гудки и уже собиралась положить трубку, как на том конце откликнулись.
— Алло, — сказал сонный женский голос.
— Вера? — уточнила Елизавета Кирилловна. — Скажи, где твоя дочь?
— Что? Кто это?
— Где твоя дочь Светлана? — взволнованно повторила та.
Ева открыла глаза. Она не слышала, что ответил неизвестный человек в трубке, но бабушка при этом сильно разозлилась.
— Ты что, спишь там?! Просто скажи мне — твоя дочь замужем? Какая у мужа фамилия? Случайно не Бельский? Да проснись же ты, наконец! — затем, помолчав немного, видимо, послушав, спросила: — Ну почему, Вера? Почему ты приносишь одни неприятности?
Ева выпрямилась и почувствовала отчетливый приступ дежавю, когда забываются бытовые подробности, но остаются ощущения. Она вдруг вспомнила запах смородины, прохладную траву под ногами и то, что в тот день было много солнца. Именно так память вернула события, произошедшие более чем двадцать лет назад. И лишь потом по крупице стала выдавать детали.
Старая дача с резными деревянными карнизами, окна открыты настежь. Маленькая Ева сидит на крыльце с книжкой в руках. Кажется, это “Дон Кихот” Сервантеса... Она все глубже погружается в чтение, мысленно надевает сверкающие доспехи, взбирается на коня, как вдруг слышит из распахнутого окна встревоженный бабушкин голос: “Ну почему, Вера? Почему ты приносишь одни неприятности?” Кто такая Вера, она не знает и, будучи рассеянным в быту, абсолютно нелюбопытным ребенком, не спрашивает об этом. Хотя прекрасно видит, что бабушка выходит на крыльцо чернее тучи, задумчиво бродит по саду, а затем, вернувшись в дом, садится за свой любимый круглый столик и нервно раскладывает пасьянс на бархатной малиновой скатерти...
Дежавю продлилось. Бабушка вошла в комнату с тем самым лицом, что и двадцать лет назад. Задумчиво сняла прозрачный шарф с тонкой, по-балетному изогнутой шеи, устало опустилась на диван и... увидела Еву. Вернее, сначала она почувствовала чей-то пристальный взгляд из угла и лишь потом растерянно подняла глаза.
— Ты? Ты как здесь...
— У меня есть свой ключ, забыла?
— Ах, да... Так значит...
— Да, я все слышала. Кто такая Вера?
Елизавета Кирилловна протяжно выдохнула. Ей очень, просто очень-очень не хотелось посвящать внучку в эти неприятные события. Слишком много в них было скелетов, темных пятен и прочих аллегорически обозначенных грехов.
— Кто такая Вера? — настойчиво повторила свой вопрос Ева, и Елизавета Кирилловна сдалась.
— Ладно, я все расскажу. Тем более что ты, хотела того или нет, сама стала частью этой истории. И откуда он только свалился на нашу голову, твой Бельский!

***
История была давней. Настолько давней, что успела местами стереться, как старая довоенная фотография. Память размыла и сгладила острые углы, сжав роман до короткой эпитафии: “Вера. Не прощена и забыта”.
Когда сорок семь лет назад (о, как же это было давно!) Елизавета Кирилловна, тогда еще просто Лиза, худая и бледная, вышла на крыльцо роддома, в руках она держала двух очаровательных девочек-младенцев. Правую, громко кричащую, немедленно подхватил муж Василий.
— Это хорошо, что их две, очень хорошо, — быстро заговорил он, не то подбадривая жену, не то успокаивая самого себя. — Назовем их в честь наших мам: твою — Леной, мою — Верой.
— Что значит “твою”-“мою”? — растерялась Елизавета Кирилловна и тут же подумала, насколько точно он распределил имена. Ей вдруг показалось, что кричащая дочь даже внешне напоминает Веру Наумовну — вздорную задиристую свекровь. В то время как растерянная, немного удивленная Лена (конечно, Лена, другого имени и быть не может) — точная копия ее собственной мамы.
“Да нет же, глупости, — отмахнулась от этой мысли Елизавета Кирилловна. — Они близнецы — абсолютно одинаковые дети. Во всяком случае, внешне...”
Это было правдой — девочек с трудом различали родственники и с веселым постоянством путали даже самые близкие подруги. Но внешне одинаковые сестры имели настолько разные характеры, что те же родственники и подруги не уставали поражаться. Леночка, милая домашняя Леночка росла скромным и очень покладистым ребенком со всеми классическими признаками правильной девочки. Она с удовольствием вышивала крестиком и гладью, лепила на пару с бабушкой Леной изумительные пельмени, шила нежные наряды для любимых кукол и пела тоненьким голоском под фортепиано песни о счастливом детстве советских ребятишек. Маминой цирковой профессии она немного стыдилась (что за блажь в таком серьезном возрасте ходить по канату?) и втайне завидовала подруге Свете, мать которой была настоящим доктором. Едва ли не с первого класса Лена мечтала об удачном замужестве, уютном домике с фруктовым садом и большой семье, центром которой стала бы сама. Вера же презирала подобную жизнь, считая ее нудной и безрадостной. Она обожала фокусы и могла по сто раз смотреть одну и ту же цирковую программу лишь для того, чтобы разгадать трюки старого седого мага. Ее неудержимо тянуло на авантюры, которые обещали несметные сокровища. Желание разбогатеть стало ее навязчивой идеей. Уже в детском саду Вера совершила свою первую сделку. Взамен на шоколад или игрушку она предлагала детям встречу с настоящей Бабой-ягой. Встреча проходила в кладовке, где грозная уборщица хранила свой инвентарь. Получив плату за услугу, Вера вместе с “клиентом” скрывалась за темной дверью, а там, в кромешной тьме, отступала в угол и начинала говорить страшным голосом: “Ну, здравствуй, малыш. Сейчас я тебя зажарю и съем!” После этой фразы самые смелые пулей вылетали назад и клятвенно заверяли, что видели жуткую старуху, у которой нос крючком и ужасные клыки.
По сути, авантюризм свой Вера унаследовала от матери, но если у Елизаветы Кирилловны в его основе лежала игра — легкая актерская интрига, то у Веры это качество постепенно приобретало какой-то порочный, едва ли не криминальный оттенок. К семнадцати годам она почувствовала себя вполне созревшей для выгодного брака и скоренько нашла кандидата в мужья — пятидесятилетнего профессора математики. Союз оказался недолгим и закончился сердечным приступом вполне счастливого и бодрого на тот момент молодожена. Его родственники, заподозрив неладное, потребовали экспертизы, которая обнаружила в крови почившего неизвестное лекарство. Доктора в один голос твердили, что на просторах любимой родины такого не водится, а вот в Америке его сколько угодно. Подозрение пало на Веру, водившую знакомство с иностранцами, но дотошные следователи так ничего и не доказали.
После смерти мужа Вера с лихой беспечностью пустилась в любовные приключения, выбирая для них опасных красавцев, как на подбор сплошь с сомнительным прошлым. Она нарочно сталкивала их лбами, заставляя бешено ревновать, разыгрывала целые спектакли, из-за которых не раз была вынуждена скрываться, и находила в этом особую романтику. Никакие уговоры, просьбы и даже мольбы на нее не действовали. В конце концов Елизавета Кирилловна махнула рукой и переключилась на Леночку, которой, напротив, не хватало решительности и хоть каких-то амбиций. Все это, впрочем, могло бы так и остаться банальной историей о двух непохожих девочках-близнецах, если бы Елена не надумала выйти замуж.

Первое знакомство с женихом было намечено на субботу. Елизавета Кирилловна испекла пирог с вишней, выставила на стол бутылку заграничного вина, которую берегла для подобного случая, надела свое лучшее платье, привезенное с гастролей по Чехословакии, заставила мужа побриться, Леночку — накраситься и, присев в кресло у окна, стала ждать. А когда в дверь, наконец, позвонили, для усиления торжественности момента включила третий концерт Моцарта. Но вместо жениха явилась Вера, в очередной раз потерявшая свои ключи. Она заявила, что сегодня переночует дома, так как опять поссорилась с Витей (Сашей, Мишей, Костей — Елизавета Кирилловна устала запоминать имена ее ухажеров, сбившись со счета). Вера сняла с себя кофточку, обнажив возмутительно глубокое декольте в полупрозрачном платье, и в этот момент снова раздался звонок. На пороге гостиной вырос Борис — высокий широкоплечий блондин с нордическим профилем. Он, конечно, знал о том, что у Елены есть сестра, но даже предположить не мог такого фантастического сходства.
— Кто этот милый юноша? — кокетливо спросила Вера и “сделала мордашку”. Именно так Елизавета Кирилловна определяла загадочно-томное выражение лица дочери, появляющееся исключительно в присутствии мужчин.
Все, что произошло дальше, стало кошмаром для Елены. Борис улыбался, краснел, весело парировал Верины шутки и благосклонно воспринимал ее колкости, словом, вел себя совсем не так, как подобало приличному жениху во время знакомства с родителями невесты. Завязавшаяся в самом начале общая беседа плавно переросла в диалог между ними двумя. Елена покрылась пунцовыми пятнами, то и дело бросала на мать умоляющие взгляды, но замечания Елизаветы Кирилловны весело игнорировались. Однако позже Борис успокоил растревоженную невесту, заверив, что ему нисколько не интересна ее сестра. Что именно в Елене он видит образец лучших качеств, какие должна иметь жена и мать его будущего ребенка.
А потом была свадьба, на которой, к великой радости Леночки, Веры не оказалось. К?тому времени она встретила какого-то ювелира и укатила с ним в Ленинград.
В этом месте повествования Елизавета?Кирилловна сделала длинную паузу. Ей?предстояло сообщить внучке самое важное — то, что могло навсегда изменить ее отношение к горячо любимому человеку. Но обойти данный факт было невозможно, ведь именно в нем крылась разгадка...

***
В конце лета, когда вечера стали прохладными, а закаты оранжевыми, как пожар, Леночка вышла на балкон старой пятиэтажки, куда их с мужем заселили по приезде в военный городок, посмотрела вниз и почувствовала неожиданное головокружение, а вместе с ним приступ странной тошноты. Почти сразу мелькнула догадка, скорее, даже предчувствие — долгожданное, манящее, пропитанное блаженной радостью, о которой она мечтала едва ли не с пятнадцати лет. Осторожно, словно боясь спугнуть подступившую дурноту, Леночка прошла в прихожую к телефону и заказала по межгороду Москву, куда две недели назад в командировку укатил Борис. Но в гостиничном номере его не оказалось, хотя было уже довольно поздно. Леночка вздохнула, прислушалась к себе и с удовольствием отметила: “Как же здорово меня мутит, Боря будет счастлив!”
Борис тем временем сидел за столиком ресторана своей гостиницы, в самом дальнем темном углу, пил армянский коньяк, закусывал его до оскомины кислым лимоном и мрачно смотрел на веселую компанию, празднующую юбилей некоего Вениамина Карловича. Судя по подобострастным лицам гостей, юбиляр был “большой шишкой”. Впрочем, голова Бориса была занята куда более важными мыслями. Вот уже десять дней он испытывал мучительные укоры совести и не знал, что делать дальше.
А случилось вот что. На второй день после приезда их группу повезли в Ленинград для встречи с тамошними физиками. Те изобрели уникальный прибор и жаждали похвастаться им перед менее удачливыми коллегами. Борис, хоть и был любопытен, ехать не хотел, словно что-то предчувствовал. После торжественной демонстрации чудо-техники их отправили на экскурсию по Северной столице, а в самом ее центре дали два часа свободного времени.
Народ ринулся по магазинам. Борис же, с детства не любивший ходить “стадом”, тихонечко откололся от группы и пошел гулять по Адмиралтейской набережной. Вот там-то, у памятника Петру Первому, его и окликнул родной голос. Обернувшись, он несколько секунд оторопело смотрел на жену, которая непонятным образом очутилась в Ленинграде, да еще сумела разыскать его. Но она вдруг рассмеялась свободно и заливисто, как Лена никогда не умела.
“Этого мне только не хватало!” — решил Борис, почувствовав уже знакомый трепет. Точно такое же он испытал в день, когда впервые увидел Веру, что было почти необъяснимо, ведь идеальное внешнее сходство сестер не оставляло шансов на разное восприятие.
— Привет, свояк! — весело сказала Вера. — Неужели ко мне приехал?
— Нет, я здесь в командировке, — довольно глупо ответил он, из-за волнения не расслышав игривой иронии в голосе.
Она снова засмеялась, кокетливо поправив кофточку на груди, поцеловала его в щеку. И это был бы обыкновенный, ничем не примечательный поцелуй, если бы Вера буквально одно лишнее мгновение не задержалась у щеки.
— А я здесь недалеко живу. Вон в том доме, — сказала она. — Хочешь посмотреть?
— Хочу, — не раздумывая произнес Борис, страшно удивившись собственному ответу.
“Не ходи!” — строго приказал ему внутренний голос.
— Тогда пошли, — взяла его под руку Вера.
“Еще не поздно отказаться...”
— Квартирка маленькая, но уютная...
“Ты пожалеешь, Боря”.
— Между прочим, сама снимаю. С ювелиром покончено. Оказался страшным жлобом, деньги выдавал под расписку, заставлял показывать ему чеки из магазинов, представляешь? Вот здесь направо. Красивый у нас подъезд, правда?
“Осталось несколько метров, разворачивайся и беги, идиот!”
— Можешь не разуваться, я еще не убирала...
Дальнейшее Борис вспоминал со смешанным чувством. С одной стороны, ему было невыносимо стыдно, и эта давящая тяжесть мешала поднять голову и просто взглянуть на небо. Да что там на небо, шагая по улицам чужого города, он боялся смотреть в глаза прохожим — казалось, они все знают и осуждают его. С другой — каждое воспоминание того удивительно быстро пролетевшего часа вызывало пьяняще-сладкую дрожь во всем теле, и Борис, сам того не замечая, начинал улыбаться. Да, они были разными, разными во всем. Ах, если бы Лена настолько же легко и свободно чувствовала себя в постели... Опомнившись, он тут же стряхивал с лица гадкую улыбку и твердо обещал себе, что, вернувшись, обязательно покается перед женой. Но так и не смог. Тем более что по приезде Лена сообщила радостную новость и то, как светились ее глаза, с какой нежностью она предавалась мечтам о будущем ребенке, планируя каждую, до смешного незначительную мелочь, окончательно убедили Бориса забыть, вычеркнуть из памяти ленинградские события.
А потом для него настали черные времена. Оказалось, что сестра жены тоже беременна и скрывать от родственников счастливого папашу не собирается. Был жуткий скандал. Леночка рыдала и уходила из дома к подругам. Борис всякий раз отыскивал ее и, стоя на коленях, умолял простить. Глядя на их мучения, Елизавета Кирилловна заявила, что отныне у нее одна дочь — Елена, и выставила Веру за дверь, после чего та благополучно растворилась где-то на просторах необъятной, тогда еще неделимой страны.

***
— Значит, Светлана — моя сестра? — беззвучно спросила Ева.
Елизавета Кирилловна вздохнула и, подойдя к внучке, осторожно погладила ее по волосам.
— И вы все знали правду? Все, кроме меня?
— Да, знали и договорились молчать. Мы решили, что так будет лучше. Вера звонила пару раз домой и на дачу, хотела привезти дочь, показать нам, но я категорически ей запретила. Твой отец, он...
— Не надо, — поморщилась Ева. — Не говори сейчас об отце.
— Вот! Вот именно поэтому, — закивала Елизавета Кирилловна. — Именно поэтому мы и решили, что тебе лучше ничего не знать.
— Извини, мне нужно пройтись.
Ева встала и направилась к двери, но у самого выхода остановилась, немного подумав, сказала:  
— Пусть все остается как есть, дома ничего никому не рассказывай. Ни о Бельском, ни о том, что я теперь все знаю, ладно?
— Ладно, — быстро согласилась бабушка. — Ты вообще в порядке?
— В порядке.
Она соврала. Она была не просто не в порядке, а чувствовала такую крупную дрожь во всем теле, что едва могла совладать с ней. Даже зубы стучали, как бывает после долгого купания в холодной воде.
Несколько дней Ева не могла прийти в себя, стараясь понять, что задело ее больше — предательство отца по отношению к маме или то, что он, зная о беременности Веры, ни разу не попытался увидеть свою вторую дочь. Этот поступок никак не вписывался в его образ, распадался еще в самом начале истории. Ева пробовала представить сырой Ленинград, еще тот, советский, без назойливой рекламы и сверкающих разноцветными огнями витрин, Адмиралтейскую набережную, памятник Петру... И то, как за спиной отца появляется мама, только более эксцентричная, веселая в яркой кофточке и с другой прической, например смешной челкой-козырьком, какую любили взбивать отчаянные модницы тех лет. Как отец понимает, что это Вера, а потом... Вот как раз “потом” и не складывалось, не клеилось, не срасталось.
А бабушка? С каким равнодушным безразличием она отнеслась к новости о смерти второй своей внучки, которую никогда не видела и теперь уже точно не увидит. Ни капли сожаления, запоздалых раскаяний или просто обычного человеческого сострадания. Да, в общем-то, все они хороши. Семейный портрет — образец подчеркнутого благополучия, где каждый, как мог, демонстрировал свою любовь к ближнему, треснул и рассыпался, словно старый хрупкий фарфор. Осколки смешались и перестали подходить друг другу. Как ни складывай — получались совсем другие незнакомые лица.

Домой Ева возвращалась за полночь, чтобы ни с кем особо не разговаривать. Однако отец каждый раз ждал ее, волновался. Приходилось ссылаться на головную боль или плохое настроение, но с каждым днем делать это становилось все труднее. Борис Гаврилович, будто что-то чувствуя, задавал разные, не всегда уместные вопросы и заглядывал дочери в глаза.
И Бельский все чаще стал присматриваться к ней, словно тоже пытался разгадать ее тайну. От напряжения голова шла кругом. Тем не менее у Евы созрел план, и единственным человеком, с которым она могла обсудить его подробно, была бабушка.

***
— Очень интересно...
Гилерович еще раз пасьянсом разложил на столе сделанные снимки и задумался. Поведение Ланы после аварии радикально изменилось. Во-первых, она перестала шататься по магазинам, тоннами скупая дорогущее барахло. Во-вторых, больше не виделась с любовником, зато встречалась с какой-то старухой, судя по всему, той самой, которую упоминал Бельский. В-третьих, она не ночевала дома, ловила такси, ехала в спальный район на Маяковского и скрывалась в одном из подъездов. Гилеровичу удалось вычислить номер квартиры и даже выяснить, что в ней проживает семейство Крыловых — муж, жена и дочь, на подробности не хватило времени. И наконец, в-четвертых, — что очень развеселило сыщика, — он сфотографировал Лану выходящей из библиотеки. Это было так же нереально, как увидеть играющего на скрипке лося. Лана и библиотека?! Раздираемый любопытством Гилерович отбросил лень, пешком поднялся по крутой мраморной лестнице на третий этаж и проделал несложный профессиональный трюк.
— Милая барышня, — обратился он к одной из библиотекарш — некрасивой, вечно простуженной Лере с воспаленным от насморка носом. — Моя знакомая — Светлана Бельская брала у вас книгу Розамунды Пилчер “Голоса лета”. Будьте любезны, подскажите, вернула ли она ее?
Произнеся все это тихим вкрадчивым голосом, Гилерович посмотрел на девушку так, как смотрят на несомненных красоток, — с робким восхищением и готовностью исполнить любую прихоть. Покоренная его галантностью, Лера старательно перерыла всю картотеку, однако Светланы Бельской среди посетителей не нашла.
— Но я ведь только что видел ее выходящей из парадного! — не выдержал Гилерович и в точности обрисовал Лану.
Лера на секунду задумалась и с легким недоумением произнесла:
— Судя по портрету, это была Ева Крылова — наша сотрудница. Она написала заявление на отпуск и ушла как раз минут за пять до вашего прихода...
— Крылова? — встрепенулся сыщик с охотничьим азартом. — Не та ли это Крылова, которая живет с родителями на Маяковского?

Очень интересно...
Гилерович еще раз пасьянсом разложил на столе сделанные снимки и задумался. Поведение Ланы после аварии радикально изменилось. Во-первых, она перестала шататься по магазинам, тоннами скупая дорогущее барахло. Во-вторых, больше не виделась с любовником, зато встречалась с какой-то старухой, судя по всему, той самой, о которой упоминал Бельский. В-третьих, она не ночевала дома, ловила такси, ехала в спальный район на Маяковского и скрывалась в одном из подъездов. Гилеровичу удалось вычислить номер квартиры и даже выяснить, что в ней проживает семейство Крыловых — муж, жена и дочь, на подробности не хватило времени. И, наконец, в-четвертых, — что очень развеселило сыщика, — он сфотографировал Лану выходящей из библиотеки. Это было также нереально, как увидеть играющего на скрипке лося. Лана и библиотека?! Раздираемый любопытством Гилерович отбросил лень, пешком поднялся по крутой мраморной лестнице на третий этаж и проделал несложный профессиональный трюк.
— Милая барышня, — обратился он к одной из библиотекарш — некрасивой, вечно простуженной Лере с воспаленным от насморка носом. — Моя знакомая, Светлана Бельская, брала у вас книгу Розамунды Пилчер “Голоса лета”. Будьте любезны, подскажите, вернула ли она ее?
Произнеся все это тихим вкрадчивым голосом, Гилерович посмотрел на девушку так, как смотрят на несомненных красоток — с робким восхищением и готовностью исполнить любую прихоть. Покоренная его галантностью, Лера старательно перерыла всю картотеку, однако Светланы Бельской среди посетителей не нашла.
— Но я ведь только что видел ее выходящей из парадного! — не выдержал Гилерович и в точности обрисовал Лану.
Лера на секунду задумалась и с легким недоумением произнесла:
— Судя по портрету, это была Ева Крылова — наша сотрудница. Она написала заявление на отпуск и ушла как раз минут за пять до вашего прихода...
— Крылова? — встрепенулся сыщик с охотничьим азартом. — Не та ли это Крылова, которая живет с родителями на Маяковского?
— Вроде бы да... — сосредоточенно наморщила лоб девушка и, напугав гостя, неожиданно зычным голосом закричала: — Ты не помнишь, Крылова на Маяковского живет?!
Из боковой двери тут же выглянуло широкое, покрытое мелкой сыпью лицо, кивнуло и скрылось снова.
“Да они здесь как на подбор...” — весело подумал Гилерович.
Наскоро попрощавшись с Лерой, он покинул библиотеку и, предвкушая будущий триумф, засеменил к машине.

***
Сначала Ева хотела воспользоваться своим ключом, но немного подумала и позвонила. Бабушка открыла тут же, словно стояла под дверью.
— Заходи, — сказала она тоном революционерки-подпольщицы и, окинув цепким взглядом лестничную клетку, закрыла за внучкой дверь.
— Опять мания преследования? — улыбнулась Ева. — Сколько их на этот раз?
— Один. Но точно филёр!
— Филёр? У тебя лексикон дамы девятнадцатого века...
— Шпион, ищейка, соглядатай... какая разница? — отмахнулась Елизавета Кирилловна. — Сначала он крутился под моими окнами, а потом я заметила его в аптеке. Покупал перекись водорода. Какой нормальный человек будет стоять в километровой очереди за бутылочкой перекиси? 
— Ну мало ли?
— Мало! Он шпик, говорю я тебе... Толстый такой, весь в складку, как шарпей, не замечала?
— Бабуля, это пунктик, — сказала Ева, подойдя к окну.
Внизу, на детской площадке, играли мальчишки. Справа на скамейке увлеченно общались две мамаши. Слева, чуть поодаль, курил молодой человек.
— Смотри, какой подозрительный тип...
— Где?! — Елизавета Кирилловна метнулась к окну. 
— Видишь, как он нервно курит? И глазами стреляет, видишь?
— Точно!
— Ну вот. Это и есть пунктик.
Из подъезда вышла девушка — маленькая, с веселым хвостиком на макушке, и тут же повисла на парне, обвив его шею руками. Он деланно нахмурился, выстрелил окурком в сторону, что-то сказал, сняв ее руки, и пошел. Впрочем, не очень быстро, так, чтобы девушка смогла догнать его без труда, что она и сделала. 
— Послушай... — наконец, решилась Ева. — Я хочу увидеть Веру.
— Кого?
— Твою дочь, мою тетку.
— Зачем?!
Елизавета Кирилловна растерянно завертела головой в поисках невидимой поддержки. Что-то подобное она предчувствовала, хотя и гнала плохие мысли прочь. Если все узнают, что тайна для Евы больше не тайна... На этом месте у Елизаветы Кирилловны перехватывало дыхание. Она представляла испуганное лицо Елены, растерянного Бориса, у которого наверняка случится инфаркт или инсульт... Представляла трагическую физиономию Таисии Семеновны... Нет, нет и нет! Да и какой смысл в этой встрече?
— Зачем, Ева? — повторила она, вложив в вопрос максимум страданий. Что ни говори, Елизавета Кирилловна была отменной актрисой и, если бы не цирк, возможно, снискала бы всемирную экранную славу.
— Я хочу поговорить с ней о Лане... И потом, это моя родная тетка.
— Не понимаю!
Елизавета Кирилловна по-сиротски присела на край дивана и вздохнула.
— Наши ничего не узнают, — пообещала Ева. — Мы им не скажем.

***
В считанные минуты ветер собрал стаю чернильных туч, и во всем городе померк свет. Ливень грянул мгновенно, зазевавшиеся прохожие не успели сделать и двух шагов к спасительным козырькам, как промокли до нитки. Гилерович съехал на обочину и остановился. Уже месяц у него не работали дворники, а починить руки не доходили, да и денег было в обрез. Дождь барабанил по крыше с такой силой, словно собирался пробить ее насквозь. До клиники Бельского оставался какой-то километр. Гилерович достал примятую пачку сигарет и закурил. Опаздывать не хотелось, заказчик этого не прощал, невзирая на объективность причин. Заказчик... Интересно, как он отреагирует на информацию о Лане? Если ее вообще зовут Ланой... Скорее всего, захочет продолжить расследование, ведь по сути пока что в этом деле одни вопросы. Почему она скрыла от него свое настоящее имя и родителей? Почему резко изменила поведение? Возможно, что-то задумала? Нужно будет удвоить гонорар ввиду особой сложности расследования и масштабов разоблачения...   
Салон заполнился дымом, Гилерович попробовал опустить стекло, но был вынужден поднять его снова — упругие косые струи тут же отхлестали его по щекам. Он посмотрел на часы — до встречи оставалось три минуты.
“Три минуты”, — мысленно отметил Бельский, глядя на стену с большими, беззвучно идущими часами — уже третьими по счету. Их предшественников он приказал заменить из-за громкого хода, который невероятно раздражал. Особенно ночью, когда слух обострялся, а звуки усиливались так, будто доносились из колодца. Вообще, отношения со временем у Бельского совсем испортились. Казалось, оно мстило ему за былую скупость, когда с хладнокровной расчетливостью он пытался уместить в один час сразу несколько дел, не тратясь на чувства и эмоции. Теперь, даже работая с бумагами или общаясь с подчиненными, Бельский ощущал тягучесть времени, даже научился видеть и осязать его мягкое бесформенное тело, обволакивающее пальцы прохладной жижей. Он давал распоряжения, в которых больше не видел смысла, требовал отчетов, которые потеряли всякое значение, и с каждым днем все яснее понимал, что им управляет инерция — чистая физика: свойство тела сохранять какое-то время равномерное прямолинейное движение. Не то чтобы он потерял вкус к жизни, просто тот изменился неожиданным образом.

В лучшие мгновения полусонного забытья Бельский видел себя и Лану в саду увитого виноградником дома где-то на юге Франции. Солнце пробивалось сквозь листву и ажурным узором ложилось на белоснежный стол. На столе — голубой фарфоровый чайник с изящно выгнутой ручкой, в такт ему — две высокие чашки, в центре возвышалось большое серебряное блюдо с ореховым печеньем... Они сидели в плетеных креслах, пили чай и слушали какую-то незатейливую французскую песенку, доносящуюся из соседнего двора. И было так хорошо, так спокойно... А потом он просыпался и видел часы на белой стене. В первую секунду казалось, что они остановились, и, от природы не будучи суеверным, Бельский тут же вспоминал о всяких роковых знаках и прочей мистической ерунде. Затем стрелка лениво, словно играя с ним, сдвигалась, следуя привычному кругу, и бесформенное время невыносимо медленно растекалось по комнате. Он снова закрывал глаза, надеясь вернуть хотя бы узорное солнце на белом столе, но ничего не выходило, под веками дрожали бессмысленные зеленовато-бурые пятна.
И вдруг в дверь постучали. Пять коротких, осторожных ударов — ее стиль. Именно в эти секунды, пока еще дверь была заперта и до встречи оставался всего один шаг, он с пронзительной отчетливостью понимал, как сильно ждет ее. Так было уже много раз, но только не теперь. С минуты на минуту должен был прийти Гилерович, и их встреча могла разрушить все планы.
— Привет! Я сегодня на час раньше, извини, если помешала... — бесшумно проскользнула в комнату Лана. — Зато я с букетом. Шла мимо цветочного рынка, а тут ливень. Пришлось прятаться между хризантем. Пока ждала — выбрала вот эти. Красивые, правда?
— Правда.
Бельский невольно улыбнулся. Именно такую, домашнюю, в майке и джинсах, с цветами в руках ее легче всего было представить в той французской деревушке. Он тут же в воображении поискал место для букета и водрузил его в самом центре узорного стола, в услужливо материализовавшуюся вазу.
— Ты голоден?
— Не очень. Меня кормили диетическим супом и салатом для кроликов — без соли и перца. Все не съедобно, но жутко полезно...
— А я принесла фруктов. Те, что доктор разрешил... Сейчас схожу за блюдом и вазу заодно возьму. Зачем они уносят посуду, вот же есть прекрасный шкаф... Нужно сказать им.
Ева вышла из номера. Она наконец-то изучила запутанную планировку клиники. Первый поворот направо, третья дверь, милая консьержка с аккуратно уложенными назад волосами...   
Когда она покинула комнату, Бельский быстро набрал номер на мобильном и почти сразу услышал ответ.
— Владислав Николаевич, я уже в клинике, — отрапортовал Гилерович, задыхаясь от торопливого шага. — Начался ливень, поэтому я...
— Разворачивайся назад, — бесцеремонно перебил его Бельский. — Придешь вечером, когда я позвоню.
Сыщик остановился и почувствовал неприятную горечь во рту.
“Какая сволочь, мать твою... — мысленно выругался он. — Я ему что, крепостной? Ни “здрасьте”, ни “извини”... Нет, рассчитывать на прибавку гонорара бессмысленно. Скорее, будет наоборот — получив зацепки, Бельский найдет кого-то пошустрее, а мне даст отставку. Без всяких объяснений. Хорошо, если еще заплатит то, что обещал...”
Гилерович шумно вздохнул и уже собрался уходить, как вдруг увидел Лану. Та шла по коридору, озираясь по сторонам, словно искала что-то на стенах.
А она действительно искала. В подсобке консьержки не оказалось, зато на двери Ева обнаружила записку: “Я в 315-м номере”. Можно, конечно, было обойтись без блюда и вазы, но ей стало жаль цветов. Словом, она отправилась разыскивать указанный номер и, как всегда, заблудилась. 
— Конечно! — едва ли не выкрикнул сыщик, проводив ее взглядом. На него снизошла спасительная идея. Долой диктатора Бельского! Пусть умоется своим гонором и гонораром. Ха! Гилеровичу не нужны подачки, он получит плату из других рук, и это будут совсем другие деньги. Да-да-да! Как же он сразу-то не додумался? Шантаж? Пусть так. Плевать! Тем более что Лана его заслуживает. Она ничем не лучше своего муженька, но ее интерес будет шкурным в прямом смысле этого слова... Гилерович, ты гений! Гений!  
От этих мыслей сыщик не просто приободрился, а ощутил невероятный прилив энергии так, что сам не заметил, как оказался у машины. Сев в нее, смачно закурил. Ему предстояла кропотливая работа. А как же иначе? Сбор компромата не терпит суеты...
Тем временем Ева нашла консьержку, и та, испуганно лопоча извинения, принесла в номер целую гору посуды. Поставив цветы в воду и разложив фрукты, Ева подошла к окну.
— Здесь очень душно...
Распахнула створки и впустила солнце. Именно впустила. Так вышло, что стоило ей открыть окно, тучу разорвал тугой ослепительный луч. Он выстрелил прямо в комнату, заставив Бельского блаженно прищуриться. Это походило на чудо, а может, чудом и было. Тонкий солнечный силуэт жены показался ему невесомым. Не хватало крыльев... впрочем, он не удивился бы, увидев их. 
— Так лучше?
Легкий порыв ветра качнул прозрачную занавеску. Пролетев над полом, Лана приземлилась на край постели. Бельский стряхнул наваждение и коснулся ее руки.
— Что-то не так?
— Нет, все так... и даже лучше, — улыбнулся он, — просто мне показалось, что ты... Ерунда...
— Доктор говорит, динамика выздоровления хорошая. Еще одна операция и...
— И я стану ходить? Ты в это веришь?
— Верю. Ты уже сейчас можешь попробовать. Просто организм слишком ослаблен. Пока ослаблен. Но мы восстановимся.
— Мы?
— Да. Что тебя удивляет?
Вместо ответа он взял ее ладонь и осторожно приложил к своим губам. Прикрыл глаза и как будто заснул.
И Еве вдруг стало невыносимо жаль этого человека, такого слабого и беззащитного перед болезнью. Ей захотелось погладить его по голове, поцеловать в макушку, сказать: “Ничего, ничего, все обойдется...” Но вряд ли так делала Лана. Бог мой, как же сложно играть чужую роль, не зная прототипа... Как трудно сдерживать себя, контролировать каждое движение и слово... Как страшно отмечать в собственном голосе непривычные интонации... Но больше всего ее пугали мысли, являющиеся без спроса. Чужие мысли. Иногда казалось, что они почти незаметно, но, увы, неотвратимо сводят ее с ума.
— Может, останешься сегодня со мной? — спросил Бельский. — Поужинаем на террасе, посмотрим какой-нибудь фильм...
— Сегодня не получится, — вздохнула она. — Я как раз собиралась тебе сказать...
...Да, лучше сказать правду, точнее, полуправду, ведь ложь рано или поздно выплывет наружу...
— ...в общем, мне нужно съездить к маме...
— Ты это серьезно? — удивленно приподнялся с подушек Бельский. — К маме?! Ты никогда не называла ее мамой... В лучшем случае — “мать”. Ты же ненавидишь ее, Лана. Да и не виделись вы уже миллион лет...
— Ненавидела, — мягко поправила его Ева. — Но теперь я смотрю на наши отношения совсем иначе. Тебя ведь тоже изменила эта авария...
— Да, я стал калекой, — холодно произнес он.
— Не в этом суть. Ты стал другим...
Когда за женой закрылась дверь, Бельский набрал номер на мобильном.
— У тебя есть новости? — без предисловий сухо спросил он.
— Особых нет. Все, как обычно, — магазины, рестораны, модные салоны, — выдал Гилерович заранее отрепетированный текст.
— Любовник?
— Нет. Точно нет.
— Ладно, посмотрим. Сегодня Лана сказала, что собирается поехать к матери. Проследи за ней. Глаз не спускай, понял?
— Все сделаем, — бодро ответил сыщик, выхватив взглядом появившуюся на ступеньках хрупкую фигурку. — Объект как раз вышел из клиники и я... — но Бельский уже отключил связь.
Выругавшись в очередной раз, Гилерович завел машину и тронулся с места.

***
В электричке было душно. Густо пахло прелой травой, беляшами, лекарством и еще чем-то неприятно едким, накатывающим волнами из тамбура. К счастью, ближайшее свободное место оказалось у открытого окна, Ева быстро заняла его, в надежде на свежий воздух потянула носом и разочарованно вздохнула. Погода была безветренной, жара стояла плотной стеной, заставляя людей двигаться вяло, как в полусне. Ева посмотрела в окно. Перрон качнулся и начал медленно уплывать назад, отчего ей вдруг стало грустно, словно она навсегда покидала свой город, а впереди ее ждала пугающая неизвестность. Чтобы как-то отвлечься, Ева принялась рассматривать пассажиров и с удивлением отметила общую для всех черту — какое-то фатально-гнетущее настроение. В поисках хотя бы одного счастливого человека она скользнула взглядом по лицам. Ей было очень важно найти его, как подтверждение, что поезд едет не в черную дыру, а в обыкновенную провинцию. Что он не сойдет с рельсов, не загорится, не столкнется с другим, ошибочно несущимся навстречу по их колее... Пожалуй, один из пассажиров мог бы унять разбушевавшееся воображение. Безмятежное выражение на абсолютно спокойном, хотя и неприятном лице. “Похож на старого больного пса”, — отметила Ева и тут же вспомнила бабушку. “Толстый такой, весь в складку, как шарпей, не замечала?”
Мужчина так же сидел у окна, только с другой стороны вагона, в трех рядах от нее. Он читал газету, задумчиво оттопырив нижнюю губу, и, казалось, был полностью погружен в текст. И все же Ева почувствовала какое-то едва уловимое разногласие между его внешним обликом и поведением, хотя никак не могла понять, в чем именно оно выражалось... Ну, конечно! Ему было невыносимо жарко. Капельки пота стекали по вискам, дрожали над губой и падали со лба на тяжелые веки, однако мужчина даже не пытался убрать их, будто не замечал или боялся пошевелиться. Дискомфорт, который он испытывал, никак не сочетался с блаженной, почти показной расслабленностью. “Да нет же, это пунктик, доставшийся в подарок от бабули”, — рассудила Ева и решила больше не смотреть в его сторону. Лучше хорошенько продумать предстоящую встречу. Конечно, она не станет обманывать мамину сестру, прикидываясь ее дочерью, как не станет и рассказывать о трагической гибели последней. Она просто познакомится с ней, поговорит о Лане, попросит показать фотографии... Зачем? Этот вопрос имел два ответа. Первый — официальный — звучал так: “У меня слишком мало информации. Я играю чужую роль на ощупь и каждую минуту боюсь провалиться”. Второй Ева тщательно скрывала даже от самой себя. Ей не хотелось признавать, что все это время она как бы соревновалась с Ланой. Сперва выискивала у той достоинства, а не найдя, расстраивалась. За что-то же Бельский полюбил ее? Вот это навязчивое “за что?” и не давало покоя. Еве нужно было найти хотя бы маленькую зацепку, тонкий крючочек, на который она смогла бы нанизать то лучшее, что сделало бы Лану достойной соперницей. Так как соперницы уже не было в живых, желание выглядело крайне эгоистичным, но, к своему удивлению, Ева не испытывала ни грамма стыда...

Электричка со вздохом остановилась. Народ оживился, потянулся за корзинами и сумками. Выйдя из душного вагона, Ева направилась к стоянке такси. Завидев ее, сразу три водителя вышли навстречу.
— Куда едем, красавица? — спросили они почти одновременно.
— Улица Виноградная, двадцать три, — ответила она тому, кто внушал больше доверия, — пожилому коренастому мужчине с шевелюрой благородно-седых волос.
— Садитесь, — пригласил он ее жестом к машине, сам открыл дверцу и, явно гордясь собой, неторопливо прошествовал мимо коллег.
Почти сразу Ева пожалела о своем выборе. Водитель не умолкал ни на секунду, сыпал вопросами: “кто?”, “откуда?”, “зачем приехала в их милую, но все же глухомань?” Потом начал читать стихи собственного сочинения и даже петь. Стихи были чудовищными, слух отсутствовал. Впрочем, Ева, еще с детства научившаяся пропускать мимо ушей ненужную информацию, быстро переключилась на собственные мысли. Она смотрела на убогий промышленный пейзаж за окном и думала о том, как сильно должна была наказать жизнь Веру, чтобы та променяла дивный Ленинград на безрадостную глушь. А еще — здесь выросла Лана. Каждый день она видела вот эти покрытые копотью заводские трубы, покосившиеся заборы, серые коробки однотипных пятиэтажек... Ева тут же вспомнила военный городок своего детства, и он показался ей сказкой. Вскоре безликие коробки сменились частными домиками, увы, такими же убогими.
— Спасибо, жизнь, за мудрость, что подарила мне. Спасибо за удачу, спасибо, жизнь, тебе! — торжественно закончил таксист, видимо, одно из лучших своих произведений и, сияя улыбкой, спросил. — Ну как?
— Гениально, — ответила Ева. — А долго нам еще добираться?
— Так мы уже приехали! Вот она, ваша Виноградная, двадцать три. На калитке написано...
Расплатившись, она вышла из машины и осмотрелась. За неровным дощатым забором стоял маленький домик. Когда-то он был выкрашен розовой краской, которая теперь местами проступала на облупившихся стенах. Покрытая шифером крыша была залатана в трех местах, рамы на окнах потемнели от воды, и даже запущенный, но вполне живой сад, окружавший дом, не сумел украсить эту унылую картину.
Калитка оказалась закрытой на самодельную проволочную петлю. Справившись с ней одним движением, Ева вошла во двор, поднялась по ступенькам и постучала в дверь. Потом еще раз и еще. “Надо бы спросить у соседей”, — решила она и тут же услышала громкий женский голос:
— Приехала? С чего бы это?!
Ева обернулась и увидела худую, небрежно напомаженную женщину в аляповатом брючном костюме. Она совсем не была похожа на маму, лишь глаза — большие, слегка раскосые, смотрели с таким же удивленным прищуром.
— Зачем приперлась-то? — грубо спросила Вера. — Ну, чего молчишь? Неужели о сыне вспомнила, кукушка?! Глаза б мои на тебя не смотрели...

Расплатившись, Ева вышла из машины и осмотрелась. За неровным дощатым забором стоял маленький домик. Когда-то он был выкрашен розовой краской, которая теперь проступала на облупившихся стенах. Покрытая шифером крыша была залатана в трех местах, рамы на окнах потемнели от воды, и даже запущенный, но вполне живой сад, окружавший дом, не сумел украсить эту унылую картину.
Калитка оказалась закрытой на самодельную проволочную петлю. Справившись с ней одним движением, Ева вошла во двор, поднялась по ступенькам и постучала в дверь. Потом еще раз и еще. “Надо бы спросить у соседей”, — решила она и тут же услышала громкий женский голос:
— Приехала? С чего бы это?!
Ева обернулась и увидела худую, небрежно накрашенную женщину в аляповатом брючном костюме. Она совсем не была похожа на маму, лишь глаза — большие, слегка раскосые — смотрели с таким же удивленным прищуром.
— Зачем приперлась-то? — грубо спросила Вера. — Чего молчишь? Неужели о сыне вспомнила, кукушка?! Глаза бы мои тебя не видели...
— О сыне? — произнесла Ева раньше, чем успела осмыслить происходящее.
— Ну, о матери ты уже давно забыла... Какая же ты дрянь, Светка!
То, что у Ланы есть сын, совершенно выбило Еву из колеи, и прежний, хорошо продуманный план разговора теперь не имел смысла. Особенно, учитывая агрессивный настрой тетки. Иди знай, как она отреагирует на появление племянницы — одной из Крыловых, отвергнувших ее много лет назад... Нет, раскрывать карты было глупо, но Лана... Когда она успела родить сына? И где он теперь? 
— Говори, зачем приехала, или катись назад. Учти, в дом не позову.
— Где он? — тихо спросила Ева.
— Андрюха-то? А кто его знает... — с издевкой ответила Вера. — И не смотри на меня так! Это не я бросила дитя в полгода и умотала в столицу. А он знаешь как орал?! Да тебе ж плевать! За десять лет ни разу не поинтересовалась, где он, как он...
— Где он? — повторила вопрос Ева.
— Откуда я знаю?! — взвилась тетка. — Заладила как попугай... Отнесла я его. Положила возле магазина, а добрые люди подобрали.
— Возле какого магазина?
— Центрального! Искать будешь?
— Буду.
— Спохватилась... Зачем он тебе? Ты ж, наверное, хорошо пристроилась, вон как разодета! А тут живешь, как бомж — голый и босый, на кусок хлеба не всегда есть, копейки считаешь...
Ева внимательно посмотрела женщине в глаза. За недобрым их блеском скрывалась тяжелая, как камень, обида. Вряд ли она настроена продолжать разговор с непутевой дочерью... А сказать ей правду — не поверит. Решит, что это какой-то злой розыгрыш, поднимет шум...
Ева открыла сумку, достала кошелек, не считая, вынула из него несколько стодолларовых купюр и протянула их Вере.
— С чего это вдруг? — зло спросила та.
— Купишь себе хлеба.
Выйдя из калитки, она быстро зашагала вниз по улице. Перед глазами стояла дрожащая теткина рука. В том, как она взяла деньги, как стала их пересчитывать, было что-то унизительно жалкое. Ева вдруг поняла, что тетка пьет, и об этом можно было сразу догадаться по лицу, по его характерной одутловатости, землистому цвету кожи.
— Вот это поворот... — тихо проговорил сам себе Гилерович.
Дождавшись, когда мать Ланы скроется за дверью, он выбрался из серых от придорожной пыли кустов смородины и посеменил вслед за объектом. А объект, как всегда, пошел не в ту сторону, удивляясь незнакомым пейзажам.
“И где теперь мне искать мальчика?” — думала Ева, шагая узкой извилистой улицей. В том, что она должна найти его, не было ни тени сомнений. Брошенный на произвол судьбы племянник не должен страдать из-за жестокости двух самых близких ему людей. Нет, если он живет в хорошей семье и счастлив, она не будет вмешиваться...
Ева остановилась, посмотрела по сторонам и поняла, что в очередной раз заблудилась. Улица заканчивалась тупиком, вокруг не было ни души. Но оглянувшись назад, Ева замерла. Прямо перед ней стоял мужчина из электрички. Тот самый, с лицом старого больного пса.
— Вы меня напугали, — сказала она. — Я не слышала шагов...
— Это хорошо, — ответил он, хитро прищурившись. — Очень хорошо...
Сыщик был удовлетворен. Задача вывести Лану из равновесия удалась, оставалось только не дать ей прийти в себя.  
“Быть бесшумным при таком весе — это талант, — мысленно отметила Ева. — Итак, бабушка права, он за нами шпионит...”
Оценив произведенное впечатление, Гилерович довольно хмыкнул, готовый произнести первую, короткую, как выстрел, фразу: “Так, значит, сын?” А потом, насладившись ее испугом, пустить в ход главный козырь: “Уверен, Владиславу Николаевичу понравится эта новость”. И все! Можно считать, что деньги у него в кармане. Но гениальный план был нарушен самым неожиданным образом.
— Зачем вы за мной следите? — спросила вдруг Лана. — Вас нанял мой муж? 
— Так, значит, сын? — промямлил по инерции Гилерович.
Время было упущено, вопрос получился глупым и неуместным.
— Понятно, — улыбнулась Ева. — Собираетесь меня шантажировать?
— Да, — честно ответил Гилерович, решив, что психологические маневры — не его конек. — Именно шантажировать. Я знаю о вас столько, что вы и опомниться не успеете, как окажетесь на улице.
— Уверены?
— Да, Лана, уверен. Бельский обмана не прощает.
— Что ж, валяйте, — весело сказала она. — Счастливого пути.
И, обойдя сыщика, пошла в обратную сторону. Она не знала, почему поступила именно так, но чувствовала, что действует правильно. Такого поворота он не ожидал. Лана была не просто спокойна, а абсолютно не сомневалась в своей победе и, судя по всему, имела для этого веские причины. Вот только какие?
— Эй, подождите! — крикнул сыщик. — Да постойте же вы... — и, пыхтя, побежал следом.
Ева ускорила шаг.
— Сегодня жарко, — примирительным тоном заговорил он. — А передавали дождь...
— Вам надо худеть, — сказала она, не сбавляя темпа.
— Согласен. И все же... Может, для начала разъясним кое-что? Например, кто такая Ева Крылова и почему вы работаете в библиотеке под ее именем? Почему живете в чужой семье с той же фамилией? Кто эта эксцентричная старуха, с которой вы регулярно встречаетесь?
Гилерович прекрасно понимал, что находится в слабой позиции. Шантажировать на ходу было крайне неудобно, к тому же Лана оставалась на удивление безразличной к его словам, и причины этого безразличия объяснить он не мог.
— Вы ведете двойную игру и наверняка она угрожает жизни вашего мужа, — решил зайти с другой стороны сыщик. — На все эти вопросы я найду ответы. Обязательно найду, даже не сомневайтесь...
— Я же сказала — удачи! — на секунду приостановившись, улыбнулась девушка. — Или вы хотите торжественного благословения?
— Нет, — беспомощно выдохнул он. — Давайте просто поговорим...
— Скажите еще “по душам”. Ладно, — смилостивилась Ева. — Вы хотите денег? Вы их получите. Но не просто так, а за работу. Надеюсь, вы внимательно подслушивали мой разговор с матерью?
Гилерович кивнул.
— Прекрасно. Найдете мальчика — будут вам деньги. Сколько пообещал мой муж?
— Пять... вместе с расходами...
— Я дам вам шесть. Не считая расходов.
“А она совсем не дура, — подумал Гилерович. — Зачем тогда раньше прикидывалась? Ясно одно — с ней нужно быть очень острожным. Очень...” А вслух сказал:
— Я согласен. Только если вы дадите ответы на мои вопросы.
— Никаких “если”, — сухо отрезала она. — Или вы ищете мальчика, или — до свидания.
— Ищу, — окончательно сдался Гилерович.

* * *
— Сегодня он должен проиграть.
— Как именно?
— Как угодно. Не мне вас учить. Главное, все сделать чисто, чтобы он не заподозрил подвоха.
— Не заподозрит. Он всего лишь ребенок...
— Он профессионал и хорошо знает все уловки... Этого достаточно.
Окутанный полумраком зал, в котором сидели и тихо переговаривались двое мужчин, был абсолютно пуст. Вокруг расставлены несколько карточных столов, тяжелые малиновые шторы наглухо закрывали окна, на обтянутых зеленым сукном стенах висели репродукции картин Кулиджа с играющими в покер собаками.
Первого — высокого худого человека в бесформенном сером костюме звали Эрнестом Михайловичем. У него был необыкновенно длинный крючковатый нос, на впалых щеках перекатывались желваки. Второй — крупье Никита, выглядел совсем юным, лишь взгляд слегка косящих цепких глаз выдавал в нем опыт тридцатилетнего тертого калача.
Они немного помолчали. Эрнест Михайлович достал из кармана серебряный портсигар, задумчиво повертел его в руках. Врачи в один голос запрещали ему курить. “Вечером. И только одну”, — решил он, положив портсигар обратно. Скользнул взглядом по картинам, остановив его на той, где, отчаянно блефуя, собака по имени Святой Бернард пытается заполучить банк.
— Кому именно он должен проиграть? — уточнил Никита.
— Все равно. Кому-нибудь из новичков. Иначе тот не поверит, упрется...
— Все сделаем, — улыбнулся крупье.

* * *
Гилеровичу определенно повезло. Поиски мальчишки, на которые, по скромным подсчетам, он отвел не менее трех дней, заняли всего час. На крыльце центрального магазина — самого большого в этом забытом Богом городишке — он столкнулся с пожилой уборщицей и наудачу спросил, как давно она занимается здесь столь тяжелым и неблагодарным трудом.
— С первого дня, — охотно и не без гордости ответила женщина. — Вот как открыли магазин, так я и устроилась.
— Тогда вы должны помнить подброшенного на крыльцо ребенка, — оживился сыщик. — Примерно десять лет назад...
— А как же, помню! Я его и нашла. Красивый такой мальчишка... Белый, как одуванчик. И глазища — во! Себе хотела оставить, да не позволили...
Дальнейшее было делом техники. В пяти километрах от центра города располагался районный детский дом. Приехав туда, Гилерович представился спонсором, желающим внести солидную сумму на нужды бедных детишек. Директриса — большая усатая женщина с неожиданно высоким голосом — так обрадовалась, что ответила на все интересующие гостя вопросы, а когда разговор зашел о необычных случаях, с удовольствием вспомнила о подкидыше Андрее Крылове.
— А почему он Крылов? — насторожился сыщик, мгновенно вспомнив тайную фамилию Ланы.
— Ну так его же под “Крыльями” нашли, — пояснила женщина. — Так у нас Центральный называют. Вы не заметили? Там козырек над входом, как два больших крыла, — и, неожиданно помрачнев, добавила: — Хороший был мальчик, пока с Эрнестом не связался...

* * *
Кафе, в котором он назначил Лане встречу, размещалось прямо над покер-клубом “Золотой Остап”. Сыщик по-настоящему гордился собой. Еще ни разу ему не удавалось заработать шесть тысяч в час.
Не разглядев его сразу, Ева настороженно остановилась у входа. Уж слишком быстро он позвонил, не затеял ли какой-то хитрой игры? Она вдруг представила, что прямо сейчас увидит Германа или, еще хуже, из-за угла появится коляска с Владом... Но тут ей помахал сидящий в углу человек, и она с облегчением узнала в нем Гилеровича.
Рассказанное им оказалось полной неожиданностью. Начиная с фамилии, которую Ева восприняла как благословение, божественный знак, — подобные совпадения просто так не случаются...
— Опекуном вашего сына стал некий Эрнест Михайлович Красин, правая рука господина Липатова — владельца покер-клуба “Золотой Остап”, над которым мы с вами находимся. Впрочем, кафе тоже принадлежит ему, как многое другое, и не только в этом городе...
— А каким образом Красин стал опекуном? Он же Андрею никто...
— Он — правая рука Липатова, — напомнил сыщик. — Если бы захотел — усыновил бы и папу римского... Правильный вопрос — зачем? Зачем Эрнесту Михайловичу понадобился детдомовец?
Гилерович выдержал паузу, наслаждаясь умело выстроенной интригой.
— И зачем? — поторопила его Ева.
— Года три назад на городском рынке он стал свидетелем одной карточной игры, в которой семилетний пацан лихо “сделал” взрослого дядьку. Причем три раза подряд...
“Это гены!” — едва не вырвалось у Евы. Цирковое прошлое бабушки Веты — прабабки Ланиного сына — не ограничивалось хождением по канату. В свое время она работала ассистенткой фокусника, сама владела многими трюками, а уж в карточных играх ей не было равных.
— То есть этот Красин эксплуатирует Андрея, заставляя его играть на рынке? — не поверила Ева. Уж слишком мелким и несерьезным показался ей подобный бизнес.
— Нет, конечно, — снисходительно улыбнулся Гилерович. — Если верить директрисе детдома, он поступил намного изобретательнее. “Золотой Остап” — известное на всю округу заведение. И хоть официально в клубе играют в спортивный покер, народ знает, какие деньги там крутятся. А теперь представьте себе картину. Приезжает новый человек поразвлечься. Ему разрешают взять солидный куш, а потом один из проигравших — с виду лох лохом — говорит, что новичку банально повезло, а на самом деле его может обставить даже ребенок. Вот, например, его десятилетний племянник... Короче, берет на понт, злит, провоцирует и предлагает сыграть в хэдс-ап. Это вид покера, в котором участвуют лишь два игрока. Тет-а-тет.
— Я знаю, что такое хэдс-ап, — сказала Ева. — Сложная игра. Чтобы победить, нужно уметь просчитывать несколько ходов вперед, подстраиваться под стиль соперника, постоянно менять собственный темп и стиль игры. В общем, требуется высший пилотаж мастерства. 
— Вот-вот! Тут на горизонте и появляется ваш Андрей, безобидный щуплый мальчик с ангельским личиком. Раззадоренный клиент делает солидную ставку и проигрывает, ибо мальчик — настоящий ас, вундеркинд, чудо природы, если хотите... И это только одна из схем, а их в арсенале Красина с десяток. Расчет на то, что ни один клиент не воспринимает всерьез ребенка. На чем и прокалывается. А теперь, когда вы знаете все это, можно я задам один вопрос?
— Задавайте, — кивнула Ева.
— Вам по-прежнему хочется его видеть?
— А что изменилось? — улыбнулась она. — Или вы думаете, я надеялась найти послушного благовоспитанного мальчика, закладывающего за ворот салфетку перед едой?
Сыщик внимательно посмотрел ей в глаза. Такая Лана ему нравилась гораздо больше прежней. Он даже поймал себя на том, что чувство это не ограничивается обычной человеческой симпатией, но тут же прогнал прочь неуместные мысли и по-деловому спросил:
— Какой план?
— Устройте так, чтобы нас впустили в клуб.
— В качестве игроков?
— Именно. Я заплачу за это дополнительно. А пока вот вам заработанное, — протянула она Гилеровичу пухлый желтый конверт. — И еще — купите пару новых колод...
Конечно, она не играла в карты очень давно, но бабушкина школа прочно укоренилась в памяти. В то время они жили на даче вдвоем, и Елизавета Кирилловна каждый день развлекала внучку любимым занятием. Несколько раз Еве даже посчастливилось обыграть ее, а может, та всего лишь поддавалась? Играли на пуговицы из старинной бабушкиной коллекции. Среди них были серебряные и золотые с рубиновыми и бирюзовыми камешками. У Евы до сих пор хранилось три удивительных экземпляра, которые она раз за разом доставала из шкатулки и с ностальгической грустью вертела в руках. 

* * *
Гилерович ничего не понял. Он придумал хитроумную легенду, по которой они с Ланой были путешествующей супружеской парой, недавно прибывшей из Канады, до автоматизма отработал небрежность, с которой откроет набитое долларами портмоне и предложит вступительный клубный взнос... Но стоило сыщику переступить порог “Золотого Остапа”, как к нему тут же подскочил энергичный молодой человек и сообщил, что хозяева заведения рады видеть его в любое время суток. В общем, сыщику не пришлось ничего разыгрывать. С одной стороны, подобное  радушие показалось ему подозрительным, с другой — возможно, так здесь встречают всех клиентов? Провинция все-таки.
В девять вечера они вошли в заполненный игроками клуб. Почти все столы были заняты, тем не менее уже знакомый Гилеровичу молодой человек провел их на два свободных места. Ева окинула взглядом зал, Андрея нигде не было. Крупье сдал карты, игроки сделали ставки.
“Напрасно я все это затеяла, — подумала она, вглядываясь в холодные беспристрастные лица мужчин. — Андрею уже десять — вполне сформированная личность. И кем сформированная? Вот ими. Жуть”.
На какие-то минуты, отвлеченная собственными мыслями, Ева утратила контроль над игрой, а когда настало время вскрываться, обнаружила у себя флеш-рояль — наивысшую комбинацию из всех возможных.
— Поздравляем, вам сегодня везет, — сказал высокий худой мужчина с крючковатым носом.
Ко всеобщему удивлению, и следующая партия осталась за Евой, собравшей каре — четыре валета. Потом был стрит-флеш, что показалось ей совсем уж невероятным.
“Видимо, меня готовят к той схеме, о которой говорил Гилерович. Что ж, это именно то, что нужно, — решила она и объявила, что выходит из игры. — Сейчас один из них, скорее всего вон тот лысый, не вынимающий сигару изо рта, захочет отыграться, начнет провоцировать меня, заговорит о племяннике”.
Но ничего подобного не произошло. Подождав минут семь, Ева обратилась к крупье:
— Я хотела бы поговорить с Красиным Эрнестом Михайловичем, — сказала она. — Могу я его видеть?
— Можете, — раздался за ее спиной знакомый голос, принадлежащий мужчине с длинным носом. — Я целиком и полностью к вашим услугам.
— Прекрасно, — улыбнулась Ева. — Надеюсь, вы не откажете мне в маленькой просьбе?
— Отказать вам? — прогнулся в почтительном поклоне Красин. — Разве я похож на идиота? Итак, чем могу быть полезен?
Она мельком отыскала глаза Гилеровича и, уловив в них поддержку, продолжила:
— Мне известно, что вы являетесь опекуном одного мальчика — очень талантливого игрока. Мне бы хотелось сразиться с ним в хэдс-ап.

На подвижном лице Эрнеста Михайловича появилась легкая, едва уловимая растерянность. Он отвел взгляд куда-то в угол, словно тоже искал чьей-то поддержки, и с мгновенно вернувшейся уверенностью сказал:
— Я попробую выполнить вашу просьбу.
После чего сделал знак одному из крупье, тот скрылся за дверью подсобных помещений и тут же вернулся, ведя за плечи Андрея. При виде племянника у Евы перехватило дыхание и больно сжалось сердце. Он выглядел не только хрупким и беззащитным, а и глубоко несчастным ребенком с усталыми, не по-детски взрослыми глазами.
— Здравствуйте, — сказал Андрей и сел напротив.
— Здравствуй, — ответила Ева.
— Начнем? — с почтением спросил крупье.
— Начнем, — кивнула она. — Но прежде я хотела бы сделать вот что...
Открыв сумку, она достала новую колоду карт.
— Не возражаете?
Смутившись на секунду, крупье посмотрел в ту же сторону, что и Красин, и принял колоду.
Уже в самом начале Ева поняла, что имеет дело с серьезным противником, но тут ей снова повезло с картами. Выигрыш практически был гарантирован. Андрей мгновенно уловил опасность, и на его лице появилась тревога. Сделав очередную ставку, он неловко повернулся, задел несколько фишек, и те покатились на пол.
— Я сам подниму, — сказал он крупье и нырнул под стол.
Через секунду Ева почувствовала, что ее тянут за подол платья, наклонилась и увидела прямо перед собой его лицо.
— Пожалуйста, проиграйте мне, — зашептал Андрей. — Я вам потом все объясню. Я даже заплачу, сколько скажете, у меня есть деньги.
Ева молча кивнула. Проиграть партию ей не составляло труда. Уж что-что, а поддаваться она умела. Освоила это, как-то провалявшись в больнице две недели с ангиной, учила карточным играм соседку по палате — туповатую малообщительную девочку.
Когда все было кончено, лицо Андрея просветлело. Он сгреб руками фишки, подвинул их Красину и, лучезарно улыбаясь, спросил:
— Ну я пошел? Всем спасибо!
— Успокойся, — сухо произнес Эрнест Михайлович, впившись ему в плечо своей костлявой рукой. — Иди к себе в комнату.
— Вы же обещали! — поднял на него возмущенный взгляд Андрей.
— Иди к себе, я сказал, — сквозь зубы процедил Красин. — Быстро!
Ева посмотрела на племянника. В его взгляде застыло такое отчаяние, что у нее снова сжалось сердце.
— Отпустите ребенка, — потребовала она и, выйдя из-за стола, крепко взяла Андрея за руку.
— Слушайте, — поморщился Красин, еще больше стиснув плечо мальчика. — Это наши внутренние дела, и мы сами в них разберемся.
— Отпустите его, — повторила Ева. — Иначе сильно пожалеете.
В зале воцарилось молчание. Игроки замерли, повернув к ним удивленные лица. И в их глазах впервые появился живой человеческий блеск. Два крепких охранника как по команде двинулись навстречу Еве. Вдруг тишину нарушил низкий песочный голос. Принадлежал он дорого одетому коренастому мужчине с широким монгольским лицом.
— Светлана Николаевна! — воскликнул он, театрально раскинув руки. — Какая честь видеть вас снова. Вот уж никак не ожидал... Неужели вспомнили о нашем уговоре?

Уже в самом начале Ева поняла, что имеет дело с серьезным противником, но тут ей снова повезло с картами. Выигрыш практически был гарантирован. Андрей мгновенно уловил опасность, и на его лице появилась тревога. Сделав очередную ставку, он неловко повернулся, задел несколько фишек, и те покатились на пол.
— Я сам подниму, — сказал он крупье и нырнул под стол.
Через секунду Ева почувствовала, что ее тянут за подол платья, наклонилась и увидела прямо перед собой его лицо.
— Пожалуйста, проиграйте мне, — зашептал Андрей. — Я вам потом все объясню. Я даже заплачу, сколько скажете, у меня есть деньги.
Ева молча кивнула. Проиграть партию ей не составляло труда. Уж что-что, а поддаваться она умела. Освоила это, как-то провалявшись в больнице две недели с ангиной, учила карточным играм соседку по палате — туповатую малообщительную девочку.
Когда все было кончено, лицо Андрея просветлело. Он сгреб руками фишки, подвинул их Красину и, лучезарно улыбаясь, спросил:
— Ну я пошел? Всем спасибо!
— Успокойся, — сухо произнес Эрнест Михайлович, впившись ему в плечо своей костлявой рукой. — Иди к себе в комнату.
— Вы же обещали! — поднял на него возмущенный взгляд Андрей.
— Иди к себе, я сказал, — сквозь зубы процедил Красин. — Быстро!
Ева посмотрела на племянника. В его взгляде застыло такое отчаяние, что у нее снова сжалось сердце.
— Отпустите ребенка, — потребовала она и, выйдя из-за стола, крепко взяла Андрея за руку.
— Слушайте, — поморщился Красин, еще больше стиснув плечо мальчика. — Это наши внутренние дела, и мы сами в них разберемся.
— Отпустите его, — повторила Ева. — Иначе сильно пожалеете.
В зале воцарилось молчание. Игроки замерли, повернув к ним удивленные лица. В их глазах впервые появился живой человеческий блеск. Два крепких охранника как по команде двинулись навстречу Еве. Вдруг тишину нарушил низкий песочный голос. Принадлежал он дорого одетому коренастому мужчине с широким монгольским лицом.
— Светлана Ильинична! — воскликнул он, театрально раскинув руки. — Какая честь видеть вас снова! Вот уж никак не ожидал... Неужели вспомнили о нашем уговоре?
“Ну вот, дождалась”, — подумала Ева. Она много раз представляла себе момент разоблачения, и был он именно таким — спонтанным, резким, с каверзным вопросом, загоняющим в тупик. Надо было что-то ответить. Что-то пространное, неопределенное. Но для начала хорошо было бы узнать, кто это и что его связывает с Ланой. По виду — респектабельный мужчина. Возможно, местный бизнесмен, завсегдатай клуба, игроки смотрят на него с уважением. А вдруг это сам Липатов, владелец “Золотого Остапа”? Тогда можно пойти ва-банк, сказать что-нибудь обидное о порядках в его заведении. А если это не он? Нет, рисковать нельзя. Между тем пауза затянулась, и Ева произнесла первое, что пришло в голову.
— Я-то все помню, — холодно произнесла она. — А вот вы, похоже, забыли, с кем имеете дело? Что вообще здесь происходит?
— А что здесь происходит? — вскинул тонкую ломаную бровь мужчина.
Ева подошла к племяннику, положила ему руки на плечи и, окинув стоящего рядом Красина презрительным взглядом, продолжила:
— Этот мальчик пойдет со мной. Вы не имеете права его удерживать.
— Пожалуйста! — миролюбиво поднял обе руки мужчина. — Я не знаю, зачем он вам, но если вы так решили... Эрнест Михайлович, вы же не против?
— Я... В общем-то... — замялся Красин.
— Он не против!
— Вот и хорошо, — с облегчением выдохнула Ева. — Тогда мы пойдем. До свидания.
— Нет, Светлана Ильинична, я вас так просто не отпущу. А то ведь что Владислав Николаевич на это скажет? Не принял дорогую гостью, как подобает, не угостил, не развлек. Прошу вас, не откажите. Идемте, посидим, поговорим, выпьем коньячку.
— Хорошо, — сдалась Ева, решив, что так даже лучше.
Нужно было выяснить, насколько он опасен. Станет ли доносить Бельскому о ее визите? В том, что это и есть Липатов, она уже не сомневалась — каждый жест выдавал в нем хозяина. Ева отыскала глазами Гилеровича и, сделав ему знак подождать, взяла Андрея за руку.
— Мальчик пойдет со мной, — предупредила она.
— Как скажете, Светлана Ильинична, — сладко улыбнулся Липатов.
Они вошли в отдельный, изысканно обставленный кабинет, — судя по всему, его личные апартаменты. Стены были густо увешаны фотографиями в дорогих малахитовых рамах. На каждой из них монгольское лицо хозяина соседствовало с другими лицами — политиками, бизнесменами и актерами. Впрочем, медийных среди них не было, все они принадлежали ко второму, а то и третьему эшелону, что придавало ситуации забавный налет провинциального шика. В центре кабинета стоял толстоногий дубовый стол. Накрыт он был на две персоны, из чего Ева сделала вывод, что ее визит сюда планировался заранее.
— Присаживайтесь, моя дорогая, — радушно произнес Липатов.
— Садись, — сказала она Андрею, но тот отрицательно покачал головой. — Все будет хорошо, — тихо шепнула Ева.
— Конечно! — подхватил Липатов и по-отечески похлопал Андрея по спине. — Ты можешь побыть в соседней комнате. Там на компьютере новая игрушка, пойди, сразись с монстрами.
Когда мальчик скрылся за дверью, Липатов вынул из нагрудного кармана и протянул Еве конверт.
— Что это? — спросила она, не двигаясь.
— То, что я вам должен.
Липатов внимательно посмотрел на гостью и словно увидел ее впервые. Что-то странное появилось в ее лице, в манере говорить, в этих глазах, непривычно наполненных мыслью.
— Вы мне ничего не должны, — сказала она.
— Ну как же?! А наш уговор?
Это было три месяца назад. Липатов, устроивший на своей загородной вилле юбилейный банкет, рискнул пригласить Бельского, и тот неожиданно приехал. Присутствие именитого гостя задало пафосный тон всей вечеринке. Местные воротилы, упражняясь в красноречии, наперебой сыпали комплиментами в адрес Светланы Ильиничны и норовили поближе сойтись с Бельским. Липатов тоже не остался в стороне. Когда Лана, решив закурить, не нашла зажигалки, он ловко “высек” огонь из пальца. Этому старому трюку его научил один заезжий проигравшийся в покер фокусник, оплатив тем самым долг. Лана пришла в восторг, потребовала немедленно раскрыть секрет, стала весело торговаться, предлагая деньги. Вот тогда-то Липатов и озвучил свою просьбу — свести его с одним влиятельным человеком в столице — близким другом семейства Бельских. Сказал, что готов купить эту услугу, и они даже сошлись в цене, а “огонь из пальца” стал маленьким подарком в честь удачной сделки. Потом Лана звонила ему, уверяла, что все остается в силе, обещала нагрянуть в гости, а затем пропала и вот теперь делает вид, что ничего не помнит.
— Видимо, я должна кое-что объяснить, — сказала Ева, которой порядком надоела эта глупая ситуация. — Вы, наверное, знаете об аварии, в которую мы с мужем попали...
— Как же, знаю, — сочувственно закивал Липатов. — Кстати, как там Владислав Николаевич? Я слышал, идет на поправку.

— Идет. Все хорошо. Так вот, после аварии многое изменилось. Я сама изменилась, и большинство моих старых привычек ушло в прошлое. Я теперь никому не даю обещаний. Жизнь скоротечна и непредсказуема, никогда не знаешь, что случится уже через минуту и сможешь ли ты исполнить обещанное. Вы меня понимаете? Поэтому не обижайтесь, я аннулирую все прежние уговоры.
“Вот стерва, — подумал Липатов. — Но ничего, так просто это тебе с рук не сойдет”, а вслух с добродушной улыбкой произнес:
— Ничего страшного. В любом случае я рад принимать вас у себя.
Он позвонил в колокольчик, и в кабинете появился, словно вырос из стены, долговязый рыжий официант. Замерев в поклоне, положил перед Евой карту вин и снова растворился в темно-синем бархате стен.
“И все-таки интересно, что за уговор у них был?” — подумала она, пробежав глазами по длинному, тесненному золотом списку.
И вдруг из зала донеслись крики. Несколько мужских голосов наперебой грозили кому-то “набить морду за такие штуки”. К крикам добавился звук потасовки, из чего стало ясно, что угрозы были воплощены в действие.
— Пусти, идиот, ты мне руку сломаешь! — с придыханием протестовала жертва, и Ева узнала голос Гилеровича.
Когда они вышли из кабинета, драка была в самом разгаре. Двое парней пытались придавить сыщика к земле, но тот проявлял невероятную для своих габаритов гибкость — как мячик выскальзывал из их цепких рук.
— Что здесь происходит? — поморщился Липатов.
— Этот прыщ сначала проигрался, стал мухлевать, — пнув Гилеровича в толстый бок, сказал один из них. — А потом вообще решил свалить.
— Это неправда! — опереточно тонко воскликнул сыщик. — Я играл честно! Просто сначала мне не везло, а после пошла масть.
— Послушайте, любезный, — тихо заговорил Липатов, — вы не можете не знать, что карточный долг — это святое. И что бывает за нечистую игру, тоже, наверное, в курсе...
— Сколько он должен? — пробравшись в центр событий, спросила Ева, вынув кошелек из сумки. — Этот человек со мной.
“Надо же! Чем дальше, тем интереснее”, — подумал Липатов.
Когда странная троица — Лана, толстяк и Андрей — покинула пределы клуба, он зашел в свой кабинет, привычным звонком материализовал официанта, выпил бокал мадеры, достал мобильный и отыскал номер, который никогда бы не осмелился набрать без веских причин.

* * *
— Вы с ума сошли? — спросила Ева, когда они вышли на улицу. — Зачем вы вообще с ними сели играть?
— Согласен, сглупил, — затряс головой сыщик. — Но у меня было стойкое предчувствие, что я выиграю.
— Всем чайникам так кажется, — сказал Андрей. — Ладно, сколько я вам должен?
— Удивительная история, — вздохнула Ева. — Сегодня все предлагают мне деньги. И за что ты собираешься платить?
— За то, что вы мне проиграли. Я же видел, вы поддались.
— Считай, что это подарок.
— Спасибо, обойдусь, — мрачно ответил он. — Мне чужого не надо. Лучше скажите, зачем я вам?
— Хочу пригласить тебя в гости.
— Зачем?
— Это долгая история. Я позже все расскажу.
— Или сейчас, или я пошел, — категорично заявил мальчик.
— Ты смотри! — не выдержал Гилерович. — Мы его из такого болота вытащили, а он...
— Мы? На твоем месте, толстяк, я бы вообще молчал!
— Что? Как ты меня назвал?!
— Ну хватит, — прервала их увлекательную беседу Ева и, наклонившись к Андрею, отчетливо произнесла: — Ты можешь остаться здесь — и тогда Липатов с Красиным тебя обязательно вернут в клуб. А можешь поехать со мной, погостить неделю и уж потом решить, что делать дальше. Обещаю — держать тебя я не стану.
— Слушай, а ты вообще кто такая? — спросил он, по-взрослому сложив руки на груди.
— Считай меня своей персональной феей, — улыбнулась Ева.
Лишь в электричке, когда Андрей, убаюканный мерным покачиванием вагона, заснул, его лицо вернуло детскую безмятежность, и стало очевидно, насколько беззащитен и уязвим этот вынужденно повзрослевший ребенок. Ева бережно провела ладонью по его льняным взъерошенным волосам, и он смешно наморщил нос, засопел и улыбнулся во сне. “Бедный мальчик”, — одними губами сказала она, почувствовав необыкновенный прилив нежности пополам со щемящей грустью. “Бедный мальчик...” Потом подняла глаза и наткнулась на пристальный взгляд сидевшего напротив Гилеровича.
— А ведь вы не Лана, — тихо сказал он.
— Что?
— Вы не Лана. И как это я сразу не понял?!
— Откуда такие выводы?
— Ну, во-первых, Лана не заплатила бы за меня ни за что на свете. Она очень любит деньги. Может в день потратить сотню тысяч, но чтобы хоть кому-то дать копейку... Во-вторых, вы видели его впервые в жизни.
— Кого?
— Липатова. Я заметил, как вы на него смотрели, как растерялись, когда он сказал про уговор. И наконец, вы — умная, а Лана... Нет, она не дура, просто ее интересуют всего три вещи — деньги, шмотки и секс. Ну? Что вы на это скажете?
— Скажу, что не ошиблась в вас. Правда, для сыщика вы соображали слишком долго. И что теперь? Побежите докладывать Бельскому?
— Нет, — покачал он головой.
— Почему?
— Потому что вы мне нравитесь, а Бельский нет. Хотите его уничтожить?
— Не поверите — спасти...

* * *
Никогда еще его сон не был таким чутким. Он слышал все — шаги в коридоре, чьи-то далекие голоса и даже шелест ветра, терзающего афишную тумбу за окном. С самого утра болела голова и ныло в груди. Иногда боль становилась особенно сильной, и, чтобы как-то отвлечься, он вспоминал Лану, мысленно зарывался в копну ее льняных волос, вдыхал их, как вдыхают любимый с детства запах свежевыпеченной сдобы. Она уютно прижималась к нему, и он чувствовал каждый изгиб ее легкого красивого тела. Как же давно это было и с ним ли? Насколько ясно и просто болезнь отсекла все лишнее, оставив самое важное — жену, такую родную и в то же время совсем незнакомую. Все остальное казалось теперь мелким, глупым, не имеющим значения.
Время от времени его окутывало мягкое короткое забытье, и тогда он плыл по широкой прозрачной реке. Плыл отчего-то вниз лицом, поэтому видел каменистое дно, невесомое раскачивание изумрудных водорослей, стайку разноцветных рыб, одиноко ползущего краба... Видение сопровождалось удивительно красивой музыкой — томным дыханием виолончели. В одно из таких мгновений он погрузился очень глубоко, заметил струящийся из-под камня свет и уже протянул к нему руку, как вдруг музыка всхлипнула и захлебнулась какофонией грубых звуков. Прошло с полминуты, пока он сообразил, что звонит мобильный.
— Владислав Николаевич? — произнес низкий мужской голос, — вам удобно говорить?
— Кто это? — стряхнув остатки сна, спросил Бельский.
— Моя фамилия Липатов. Вы были с супругой на моем юбилее, помните?
— Ну и?
— Это касается вашей жены...
— Что с ней? — окончательно проснулся Бельский.
— Не беспокойтесь, она жива и здорова, просто считаю своим долгом сообщить, что сегодня Светлана Ильинична посетила один из моих покерных клубов. Вместе с ней был мужчина, за которого она заплатила долг, но самое интересное — ваша жена увезла с собой мальчика...
— Что ты несешь?! — раздраженно оборвал его Влад. — Какого мальчика?
— Десятилетнего.
— Так. А теперь все с самого начала и подробно.
Рассказ Липатова выглядел невероятно глупым, тем не менее Влад разволновался, уточняя детали. А потом, сминая потолок, на него поползли стены, сделалось душно и жарко, как в пустыне. Онемевшими пальцами он нажал кнопку вызова медсестры и почувствовал, что теряет сознание. Перед глазами проплыла стайка рыб, одинокий краб скрылся в изумрудных водорослях, и возникший в камнях луч стал приближаться, заполняя пространство ослепительно белым светом. Придя в сознание, он почувствовал свинцовую тяжесть во всем теле, понял, что лежит под капельницей, увидел суетящихся вокруг людей.
— Владислав Николаевич, вы меня слышите? — спросил доктор. Бельский с трудом кивнул. — Операцию, которую мы планировали на среду, придется провести сегодня. Необходимо ваше согласие.

* * *
Елизавета Кирилловна стояла у окна и озадаченно наблюдала за тем, как стремительно исчезают с большого блюда румяные сырники. “И где они только в нем помещаются?” — мысленно рассуждала она. Между тем Андрей доел последний, поднял на женщину ангельский взгляд и спросил:
— Больше нет?
— Нет. Но есть колбаса, могу сделать бутерброды. Будешь?
— Буду.
Конечно, она сгорала от любопытства. Ей не терпелось узнать, откуда этот ребенок, кто он и почему здесь, но Ева строго-настрого приказала не устраивать ему допросов, а просто накормить, искупать и дать отоспаться. Андрей не был похож на беспризорника, и если бы не животный голод, с?которым он без разбора поедал стратегические?запасы Елизаветы Кирилловны, то можно было бы принять его за мальчика из хорошей семьи — аккуратная сорочка, дорогой джемпер, модные джинсы...
Когда закончились бутерброды и он в очередной раз поднял на Елизавету Кирилловну свой ангельский взгляд, она молча выложила на стол припрятанную для праздника банку красной икры, а пока он ел, стала раскладывать пасьянс, загадав, как всегда, глупость вроде: “Если сложится, то этот мальчик — тайный сын Евы”. Конечно, Елизавета Кирилловна прекрасно понимала, что ничего подобного быть не может, но ее безудержная фантазия строила самые невероятные сюжеты. Пасьянс не сложился, и она с облегчением выдохнула.
— Хотите, фокус покажу? — неожиданно спросил Андрей.
— Покажи, — снисходительно улыбнулась она. — Только имей в виду, в свое время я работала ассистенткой факира.
— Ну-ну, — сказал он и одним ловким движением перетасовал колоду.

* * *
На город опустился холодный осенний дождь. Ева раскрыла зонтик и зашагала быстрее. Неожиданно она поймала себя на мысли, что соскучилась. Ей захотелось рассказать Владу о своих приключениях, о фантастическом везении в покерном клубе, о Липатове, об Андрее. Захотелось увидеть его глаза, в которых с недавнего времени появилась глубина. Скорее всего, он прогонит ее, не простит обмана, но врать дальше не было сил. Пусть эта встреча станет последней, она переживет. Придется вернуться в прежнюю скучную жизнь, просыпаться в семь двадцать девять, как всегда, не дождавшись сигнала будильника, делать дыхательную гимнастику, надевать унылый, приготовленный с вечера костюм и, позавтракав овсянкой, идти на работу в библиотеку, по дороге рассуждая о реминисценциях Джеймса Джойса или о какой-нибудь другой бесполезной чепухе.

Дождь усилился, вода плотными струями стекала с зонта, и Еве на мгновение показалось, что ее окружает стеклянный, похожий на ловушку купол. Она вдруг представила, что не может из него выбраться, воздуха становится все меньше, стекло покрывается испариной, и она теряет сознание, медленно сползая вниз. Вбежав в клинику, Ева быстро закрыла зонт и перевела дыхание. Нужно было собраться с мыслями.
— Куда вы пропали? — раздался за ее спиной голос.
Ева обернулась и увидела Германа.
— Влад сказал, что вы поехали навестить маму? Зачем? Впрочем, обсудим это потом, сейчас есть дела важнее. Вот.
Он достал из портфеля увесистую папку и раскрыл ее перед Евой.
— Что это? — растерялась она.
— Документы по вашему благотворительному фонду. Нужно подписать.
— Обязательно в коридоре? — удивилась она. — За столом будет удобнее.
— Некогда нам идти к столу, можно и на подоконнике, — озабоченно проворчал Герман. — Пока вы, не посоветовавшись со мной, устраивали себе выездные мероприятия, комиссия приняла положительное решение. Документы им нужны прямо сейчас, иначе открытие счетов перенесется еще на полгода. Или фонд вас больше не интересует?
— Интересует. Давайте бумаги.
Стопка оказалась внушительной, и Ева подумала, что хорошо бы прочесть все это или хотя бы пробежать глазами, но Герман в очередной раз нетерпеливо посмотрел на часы, и она сдалась:
— Где ставить подпись?
— Напротив фамилии внизу каждой страницы.
Когда с автографами было покончено, Герман вернул папку в портфель и почти торжественно произнес:
— Поздравляю, теперь вы сможете помочь сотням больных и обездоленных.
В его голосе звучала едва прикрытая насмешка, и Еве захотелось быстрее уйти.
— А вы пришли к Владиславу Николаевичу? — зачем-то спросил он, словно могло быть иначе. — Думаю, вам не стоит видеться перед операцией. Лишнее волнения ему ни к чему.
— Перед какой операцией? — насторожилась Ева. — Разве она назначена не на среду?
— У Влада был очередной приступ, так что до среды он может и не дотянуть.
— Тем более я должна его видеть! — воскликнула она и тут же смутилась, не ожидав от себя подобной реакции.
— Зачем? — искренне удивился Герман. — Встретитесь после операции. А теперь извините, мне пора. — Сказав это, он энергично двинулся в глубину коридора и вскоре скрылся из виду.
Палата Влада оказалась пустой — молоденькая медсестра, встретившая Еву, сообщила, что господина Бельского перевели в предоперационную.
— Это этажом выше, — объяснила она. — Нужно подняться на лифте и повернуть два раза направо. Там будет стеклянная дверь. Хотите, отведу вас?
— Нет, спасибо, я сама, — сказала Ева, о чем вскоре пожалела.
Выйдя из лифта, она дважды повернула направо, но стеклянной двери не обнаружила. Вернуться тоже не удалось. В очередной раз ругая невероятно запутанную систему коридоров, Ева попробовала сориентироваться по пейзажу за окном, но и там ее ждало разочарование — бестолковое нагромождение серых крыш. В общем, без помощи было не обойтись. Она направилась к ближайшему кабинету и замерла у приоткрытой двери, услышав тихий, но отчетливый голос Германа.
— Еще раз вам говорю — никто ничего не узнает. Он и сам через год-другой отправится на тот свет, а мы его просто немного поторопим. Зато вы сможете купить себе виллу на Багамах. Хотите виллу?
Ева осторожно приоткрыла дверь. Человек, с которым говорил Герман, стоял к ней спиной, но вот он повернул голову, и она узнала в нем доктора.

Когда с автографами было покончено, Герман вернул папку в портфель и почти торжественно произнес:
— Поздравляю, теперь вы сможете помочь сотням больных и обездоленных.
В его голосе звучала едва прикрытая насмешка, и Еве захотелось побыстрее уйти.
— А вы пришли к Владиславу Николаевичу? — зачем-то спросил он, словно могло быть иначе. — Думаю, вам не стоит видеться перед операцией. Лишние волнения ему ни к чему...
— Перед какой операцией? — насторожилась Ева. — Разве она назначена не на среду?
— У Влада был очередной приступ, так что до среды он может и не дотянуть.
— Тем более я должна его видеть! — воскликнула она и тут же смутилась.
— Зачем? — искренне удивился Герман. — Встретитесь после операции. А теперь извините, мне пора.
Сказав это, он энергично двинулся в глубину коридора и вскоре скрылся из виду.
Палата Влада оказалась пустой. Молоденькая медсестра, встретившая Еву, сообщила, что господина Бельского перевели в предоперационную.
— Это этажом выше, — объяснила она. — Нужно подняться на лифте и повернуть два раза направо. Там будет стеклянная дверь. Хотите, отведу вас?
— Нет, спасибо, я сама, — сказала Ева, о чем вскоре пожалела.
Выйдя из лифта, она дважды повернула направо, но стеклянной двери не обнаружила. Вернуться назад тоже не удалось. В очередной раз ругая невероятно запутанную систему коридоров, Ева попробовала сориентироваться по пейзажу за окном, но и там ее ждало разочарование: бестолковое нагромождение серых крыш. В общем, без помощи было не обойтись. Она направилась к ближайшему кабинету и замерла у приоткрытой двери, услышав тихий, но отчетливый голос Германа.
— Еще раз вам говорю — никто ничего не узнает. Он и сам через год-другой отправится на тот свет, а мы его просто немного поторопим. Зато вы сможете купить себе виллу на Багамах. Хотите виллу?
Ева осторожно приоткрыла дверь. Человек, с которым говорил Герман, стоял к ней спиной, но вот он повернул голову, и она узнала в нем доктора — вытянутый профиль с тонким острым носом, безвольно скошенный подбородок, воловьи глаза...
— Чего вы боитесь? — с напором продолжил Герман. — Одно незаметное движение...
— Незаметное? — вдруг взвизгнул доктор. — Мне будет ассистировать еще один врач. Плюс медсестры, анестезиолог... Незаметное...
— Ну-ну, не кипятитесь, не надо так кричать. Будьте последовательны, в конце концов. Уж если начали, продолжайте.
— Это разные вещи. Очень разные, — сдавленно произнес доктор, — одно дело держать его на уколах и совсем другое — убийство...
— Не нужно громких слов. Какое убийство? Несчастный случай. А от несчастного случая никто не застрахован. Тем более что у вас на столе уже умирали, и не раз.
— Да, дважды, но у первого пациента не было шансов, второй страдал редкой формой аллергии...
— А третий — практически уже труп, — весело подхватил Герман и, враз став серьезным, положил на плечо доктора свою цепкую ладонь. — Вы нигде и никогда не заработаете таких денег — это во-первых. А во-вторых, не хотел говорить, но, видимо, придется. Я знаю, что об аллергии убиенного вами пациента было написано в анамнезе, который вы, видимо, не потрудились изучить должным образом. Поэтому вам пришлось все собственноручно переписать, кого надо уволить, с кем договориться, но факт остается фактом — смерть несчастного на вашей совести.
Доктор с ненавистью посмотрел на Германа и уныло произнес:
— Ладно. Я постараюсь.
— Нет, вы не постараетесь, а сделаете все, как надо, — улыбнулся тот. — Теперь идите. Сосредоточьтесь, операция все-таки. — И с той же радушной улыбкой проводил его взглядом, а когда сутулая спина доктора скрылась за дверью, с удовольствием потянулся, размяв плечи. В его глазах застыл звериный азарт, какой бывает у хищника, выслеживающего добычу.
Дверь распахнулась, и Ева едва успела отскочить в сторону. Но доктор не заметил ее: опустив голову, зашагал по коридору, и казалось, каждое движение дается ему с трудом. Правильно было бы незаметно сбежать, однако Герман мог выйти в любую секунду. К счастью, дверь, за которой она пряталась, оставалась открытой, и Ева решила переждать в этом хлипком, но все-таки убежище.
Какое-то время было тихо, затем раздались шаги. Герман вышел в коридор, направился в сторону операционной и вдруг замер. У него возникло странное ощущение. Обострившаяся до предела интуиция подсказывала, что не все так просто. Герман кожей почувствовал опасность и медленно, очень медленно развернулся. Из-за двери донесся едва различимый шорох.
— Кто здесь? — спросил он и, не дождавшись ответа, рванул дверь.
Ева зажмурилась. Эта сохранившаяся с детства привычка в другой ситуации выглядела бы мило, но только не теперь.
— Вы все слышали? — холодно осведомился он.
— Да, — ответила она, решив, что выкручиваться не имеет смысла.
— Прекрасно.
Герман бегло осмотрелся и, больно впившись рукой в ее предплечье, потащил за собой.
— Отпустите меня! — закричала Ева, пытаясь вырваться.
Через несколько мгновений они были на запасной лестнице, потом прошли по плохо освещенному узкому коридору и оказались в комнате, заваленной строительным мусором. Герман буквально втолкнул ее туда, и Ева, спотыкаясь о какие-то доски, упала на мешки с цементом.
— Посидишь здесь пару суток, подумаешь о жизни, — грубо сказал он, достав из кармана связку ключей.
— Вы сумасшедший? — спросила она. — Рано или поздно, но правда всплывет наружу.
— Правда? Какая правда? — оскалился Герман. — Бельский одной ногой в могиле — это знают все. А значит, его смерть во время операции никого не удивит. Вслед за ним отправишься и ты. Умрешь с горя, точнее от передозировки. Мои люди подтвердят твое пристрастие к героину. Еще вопросы есть?
— Есть. Зачем вам наши смерти? В чем ваша выгода? Или это просто месть неудачника?
Он подошел ближе и всмотрелся в ее лицо, словно видел его впервые.
— Ты действительно ничего не поняла? Лана была хоть и дурой, но уж точно посообразительнее. Во всяком случае, она никогда бы не подписала бумаги, не прочитав их.
— Какие бумаги?
— По фонду. Среди них было твое завещание, по которому в случае твоей смерти все движимое и недвижимое имущество империи Бельского переходит другу семьи, идейному вдохновителю и бессменному партнеру по бизнесу, то есть мне.
— И вы думаете, что не вызовете этим подозрений?
— Нет, ты определенно глупее, чем я думал, — засмеялся Герман. — Какая разница — вызову, не вызову... В юридических вопросах истина не имеет никакого значения. Главное, чтобы бумажки были в порядке. Ладно, заболтался я. Мобильный! — он протянул руку. — Дай мне свой мобильный. Или ты хочешь, чтобы я отнял его силой?

***
Бельский открыл глаза. Прямо над ним на потолке дрожал желтый квадрат. Сначала он не мог сообразить, что это, и лишь спустя минуту понял — солнце. Неожиданно выглянув из-за тучи, оно ослепило пасмурный день, ворвавшись в палату сквозь небольшое окно. Бельский болезненно сощурился. Невыносимо ныл затылок, ломило в висках, в которых с пугающей частотой бился пульс. Казалось, одно движение — и кровь из вен вырвется наружу. Еще какое-то время ушло на то, чтобы понять, где он и почему. Память пунктиром выдавала ненужные подробности, упуская самое важное. Вот только что было этим важным? Лана... Она уехала к матери. Потом он послал за ней Гилеровича. Затем был этот чудесный сон: он плыл по широкой прозрачной реке, плыл медленно и невесомо, рассматривая изумрудные водоросли и быстрые стайки разноцветных рыб... А потом позвонил Липатов. Да-да, именно поэтому он теперь здесь. Липатов сказал, что Лана была в его покер-клубе с каким-то мужчиной, а после увезла с собой мальчика. Какого мальчика? И главное — почему его так взволновала эта новость?
— Владислав Николаевич, мы готовы начать операцию, — почтительно склонился над ним доктор, войдя в солнечный квадрат. — Вы меня слышите?
Он кивнул.
— В таком случае, я приглашу медсестру, и она займется вами.
“Какое неприятное лицо”, — мысленно отметил Бельский, а вслух произнес: — Телефон...
Получилось совсем беззвучно, и доктор склонился еще ниже.
— Что вы говорите?
— Телефон, — повторил он одними губами. — Где мой телефон?
Доктор взял с прикроватного столика мобильный, протянул его Владу и тут же предложил:
— Хотите, я позвоню? У вас, кажется, пропал голос...
Лана не отвечала, и с каждым новым набором ее номера он все четче осознавал, что должен, обязательно должен увидеть ее до операции. Его вдруг охватило тягостное предчувствие, будто кто-то всезнающий шепнул на ухо: “Это конец”. Он даже услышал голос — тихий и вкрадчивый, смутно знакомый, недавно звучавший, вот только где? “Это конец”, — повторил голос несколько раз, и было невозможно избавиться от него. Влад сделал доктору знак подать ручку и бумагу. “Я хочу видеть жену, — написал он, — разыщи ее”.
— У нас совсем мало времени, с каждой минутой опасность для вашего здоровья увеличивается... — запротестовал доктор, но тут же осекся, наткнувшись на его холодный взгляд. — Я попробую...
И направился к выходу, соображая, что даст ему эта вынужденная пауза. С одной стороны, все складывалось неплохо. Прекрасное оправдание — последняя воля пациента, сознательно укоротившего собственную жизнь. “Если бы мы не потеряли время, то возможно...” Прекрасное оправдание. Но с другой... Бельский будто почувствовал что-то. Людей на пороге смерти часто посещает прозрение. В любом случае, надо посоветоваться с Германом...

***
Это была странная комната, словно предназначенная для заключения — железная дверь, на окне решетка. За окном виднелся индустриальный пейзаж с трубами и мостами, внизу, вдоль всего здания простирался высокий кирпичный забор, на котором кто-то размашисто и весело написал “Свободу психам!”
Ева взобралась на подоконник и попробовала открыть раму, но та оказалась наглухо заколоченной. Из коридора донесся отдаленный женский голос: “Маша, я на операции!” И вдруг с пугающей ясностью она увидела белую комнату, сосредоточенные лица врачей, стол, а на нем Влада, безвольно лежащего под ярким светом операционных ламп. Увидела доктора, занесшего над ним скальпель, экран кардиографа с тонкой ниточкой замершего пульса, и ей сделалось дурно. Подавив приступ тошноты, Ева бросилась к двери и принялась колотить по ней изо всех сил, но коридор стих. Казалось, что во всем здании нет ни единого человека, что время остановилось, поглотив какие-либо звуки.
“Все равно нужно что-то делать, — решила она. — Не сидеть же, покорно ожидая конца?” И снова застучала в дверь, крикнула: “Эй, кто-нибудь!” Сначала тихо, потом громче и совсем громко, как не кричала ни разу в жизни. Однако и это не дало никакого результата. Оставалась единственная надежда — выбраться через окно. Ева внимательно изучила чугунную решетку и обнаружила, что одна из витиеватых ячеек немного больше остальных. Тут же вспомнила слова бабушки: “Там, где проходит голова, пройдет и все остальное”. Но для начала нужно было разбить стекло, и Ева, не медля ни секунды, сделала это одной из лежащих под ногами досок. Затем, взобравшись на подоконник, попробовала протиснуть голову между гнутыми прутьями. “Давай, ты сможешь!” — подбадривала она себя, с ужасом представляя, что застрянет в этой дурацкой беззащитной позе. Возможно, этот ужас и придал ей сил, так что уже через минуту Ева стояла на карнизе и, мертвой хваткой вцепившись в решетку, старалась не смотреть вниз.
“Ну вот, это и есть женская логика, — сказала она. — Ты начала выбираться, даже не подумав, что будет дальше”. Прыгать с четвертого этажа как-то не хотелось, до соседней комнаты было чуть больше двух метров, и единственным, что объединяло оба окна, оказалась тонкая труба. Глядя на нее, Ева впервые в жизни пожалела, что не поддалась на бабушкины уговоры и не поступила в цирковое училище.
“Господи, помоги мне”, — прошептала она и медленно двинулась вдоль стены. Труба слегка прогнулась, заскрипела под ногами всеми своими непрочными креплениями и, когда до соседнего окна оставалось каких-то полметра, с лязгом вырвалась из стены. Но именно в эту секунду Ева успела одной ногой ступить на карниз и ухватиться за кирпичный выступ сбоку.
“Спасибо, Господи!” — сказала она, прижавшись всем телом к стеклу. К счастью, окно оставалось без решеток, рамы не были заперты, и, толкнув их, Ева без труда попала в комнату — обыкновенную пустую палату с тремя узкими, аккуратно заправленными кроватями. Она бросилась к выходу, но там ее ждал очередной сюрприз — дверь была заперта снаружи.

***
— Послушай меня, Влад. На поиски Ланы может уйти уйма времени, а в твоем состоянии каждая минута на счету.
Герман вздохнул и укоризненно покачал головой.
— А чего ты вдруг печешься о моем здоровье? — поморщился Бельский. Каждый звук резонировал в макушке и болью стекал по затылку вниз.
— Ну что ты говоришь? — улыбнулся Герман. — Мы же с тобой друзья...
— Брось. Мы никогда не были друзьями, — оборвал его Влад и, прикрыв тяжелые веки, сказал тихо, словно самому себе: — Знаешь, чего я боюсь больше всего? Потерять ее. Смешно, правда? Раньше я ревновал Лану безумно, думал, что люблю, но только теперь понял, как это... любить... Найди ее. Когда я очнусь после наркоза, хочу, чтобы она была рядом.
— Обязательно найду, — пообещал Герман, сжав его холодную ладонь.
***
Солнце снова спряталось за тучу, закат окрасился грязно-оранжевым, обещая холодный ветер с утра. Двое — он и она, обнявшись, шли по мосту.
— Замерзла? — спросил парень, прижимая к себе хрупкую коротко стриженую девушку.
— Ага, — кивнула она и вдруг остановилась.
— Ты чего?
— Смотри! Видишь? — девушка ткнула пальцем в сторону частной клиники. — Женщина по веревке спускается из окна...
— Где?
— Да вон же! Не туда смотришь...
— А, вижу... — обрадовался парень. — По-моему, это не веревка, а простыни. Ты знаешь, что раньше там была психушка, пока ее местные олигархи не выкупили под элитную клинику.
— Кажется, там ничего не изменилось. Какой нормальный человек станет спускаться из окна на простынях? Только псих...

***
Их было пятеро: доктор, его коллега — мрачный тип с низко нависшими на глаза бровями, маленький рыжий анестезиолог и две медсестры — немолодые, как на подбор крупные тетки.
Бельский посмотрел на доктора, и ему показалось, что тот отвел взгляд.
— У меня все готово, — сказал анестезиолог. — Можем начинать.
То, что произошло дальше, показалось ему странной галлюцинацией. Он вдруг услышал голос Ланы. “Лучше по-хорошему отойди, — угрожала она кому-то. — Я не шучу!” Спустя мгновение Лана уже стояла перед ним — всклокоченная, с растрепанными волосами и длинным острым осколком стекла в руке.
“Странный наркоз... — подумал Бельский. — Но мне же его еще не дали. Значит, я схожу с ума?”
— Они хотят убить тебя, — выкрикнула она. — Я слышала, как Герман договаривался с доктором...
— Лана, ты вернулась, — прошептал Бельский, мысленно сожалея, что это всего лишь галлюцинация. — Брось стекло, а то можешь порезаться.
 — Остановите операцию! — потребовала она. — Имейте в виду, я обо всем уже рассказала своим друзьям, и если с ним что-нибудь случится...
— Лана — тихо повторил он.
— Это не Лана, Влад, — вышел из-за ее спины Герман. — Эту девушку зовут Ева, Ева Крылова. А Лана умерла.
— Что?
Реальность постепенно стала возвращаться к нему вместе с болью в висках. Боль отрезвила сознание, туманные силуэты жены и Германа приобрели резкость.
— Лана умерла, — повторил Герман. — А она решила занять освободившееся место, чтобы стать единственной наследницей твоего состояния.
— Неправда! — вспыхнула Ева. — Все как раз наоборот. Это он захотел избавиться от тебя. Герман разыскал меня и предложил сыграть роль твоей жены, сказал, что ты не переживешь ее смерти, попросил помочь. Я давно хотела рассказать тебе правду, но не было подходящего момента...
— Пошли вон, — тихо произнес Бельский.
— Влад, выслушай меня, пожалуйста...
— Я сказал — вон. Оба!

***
Ева открыла дверь своим ключом, разулась, сняла пальто и прислонилась щекой к холодной стене. Лицо горело так, словно его отхлестали.
“А я вот так тебя!” — донесся из глубины квартиры голос Елизаветы Кирилловны.
Бабушка и Андрей сидели за столом один напротив другого и играли в карты. Рядом с Андреем возвышалась горка помятых купюр.
— Ты не поверишь! — воскликнула Елизавета Кирилловна. — Этот маленький проходимец выиграл у меня пять тысяч. Но я отыграюсь, клянусь памятью Соломона Яковлевича! Великий был человек, мой учитель и лучший фокусник в Союзе... Сдавай, изверг, чего смотришь?
— Я бы на твоем месте с ним не связывалась, — устало опустилась на диван Ева.
Андрей окинул ее внимательным взглядом и отложил карты в сторону.
— Э, ты чего?! — возмутилась Елизавета Кирилловна. — Сдавай!

— Не буду, — сказал он, сложив руки на груди. — Пусть сначала расскажет, кто она такая и зачем привезла меня сюда.
— Пожалуйста, — улыбнулась Ева. — Я твоя родная тетка, а она — твоя прабабушка. Тоже родная...
— Андрей — сын Светланы? Ты ничего не путаешь? — не поверила Елизавета Кирилловна. — Тогда получается, что его отец...
— Нет, не Бельский. Лана родила ребенка до встречи с ним. Родила и оставила матери, а та подбросила на крыльцо магазина. Оттуда он попал в детдом...
— Бедный мальчик...
— И где моя мать? — хмуро спросил Андрей.
— Погибла в автомобильной аварии.
— А отец?
— Не знаю. Я с ним не знакома.
В комнате воцарилось молчание.
— Ну вот, теперь ты все знаешь, — прервала его Ева. — Я предлагаю тебе остаться с нами. Со мной. Во всяком случае, мне бы этого очень хотелось...

***
И все вернулось на круги своя. Если бы не Андрей, то могло показаться, что в ее жизни не было никакого приключения. Не было Бельского, Германа, сыщика Гилеровича... Но Андрей, обитавший у бабушки, своим присутствием ежедневно напоминал о той странной и удивительной жизни — ее второй жизни, пролетевшей в череде будней яркой кометой и погасшей так же быстро.
Отпуск закончился, и Ева вышла на работу в библиотеку. Время от времени, сидя перед компьютером, она испытывала непреодолимое желание отыскать в Интернете хоть какую-то новость о Бельском. Жив ли он? Здоров? Чем занимается? Но всякий раз, открывая поисковик, говорила себе: “Не надо. Все в прошлом, и это правильно”.
В конце декабря выпал долгожданный снег. Город надел гирлянды, в воздухе запахло мандаринами. Ева купила несколько разноцветных шаров — Андрей обещал помочь нарядить елку. На пороге ее встретила расстроенная Елизавета Кирилловна.
— Ты только не волнуйся, — сказала она и протянула записку.
— Что это?
— Андрей оставил. Я пришла, а она на столе...
— “Спасибо вам за все, но меня нашел отец, и я теперь буду с ним”, — прочла Ева. — “Ну что ж...” — она почувствовала, что сейчас расплачется. И чтобы бабушка не видела слез, отошла к окну. Последняя ниточка, связывающая ее с прошлой жизнью, была оборвана. “С другой стороны, мальчику нужен отец, — успокаивала она себя. — Его не способны заменить тети и дяди, пусть даже родные”.
Вечером после ужина бабушка как всегда принялась раскладывать свой пасьянс, а Ева стала наряжать елку. Обе делали вид, что ничего не произошло. Так было легче. И вдруг в дверь позвонили.
— Я открою, — сказала Елизавета Кирилловна и засеменила в коридор. — Я знала, что ты вернешься! — донесся до Евы ее восторженный возглас. — А это...
— Это мой отец, знакомьтесь.
Ева обернулась и увидела Бельского.
— Андрей сказал, что у вас мало елочных игрушек, — улыбнулся он. — Вот мы и купили по дороге...
— Как ты меня нашел? — растерялась она.
— Гилерович, — напомнил Бельский. — Ну так что, будем наряжать елку?
Поделись с подружками :