Заметки взбалмошной девчонки

Поделись с подружками :
Огненная душа
Я рыжая... Как пожар в ночном лесу или спелая хурма на лотке восточного торговца. В детстве я ужасно страдала от этого факта. Во-первых, потому, что каждый встречный-поперечный радостно сообщал мне историю о конопатом мальчике c лопатой, сократившем жизнь родного дедушки. Во-вторых, из-за навязчивого желания многих рифмовать: “Рыжая-бесстыжая”, что совершенно не соответствовало истине. И наконец, в-третьих, по причине частого сравнения с малознакомым прадедом по материнской линии, который умер задолго до моего рождения, но успел так наследить, что в нашем роду о нем слагали легенды. Звали прадеда Афанасием Савранским, и был он художником. Причем живописал исключительно обнаженную женскую натуру, утверждая, что другие объекты не вызывают в нем должного вдохновения. Поговаривают, что для наиболее полного вхождения в образ прадед творил свои полотна голышом и в процессе читал стихи Гумилева. Чаще остальных цитировал “Дон Жуана”: “Моя мечта надменна и проста: схватить весло, поставить ногу в стремя и обмануть медлительное время, всегда лобзая новые уста...” Своим картинам Афанасий давал имена натурщиц, предваряя их затейливыми прилагательными. До сих пор у нас в прихожей красуются “Солнечная Липочка”, “Бархатная Серафима” и “Мраморная Пелагея”, а в родительской спальне над кроватью возлежат “Медовая Елизавета” и “Магическая Жизель” — заезжая француженка, из-за любви к которой экспрессивный Афанасий едва не сел в тюрьму. За аморальное поведение ему регулярно грозили судами, но прадед плевать хотел на это. Он носил длинную бороду, диковинную рубаху, расписанную какими-то загадочными иероглифами, ходил босиком и не стеснялся сказать дураку все, что о нем думал. Как вы, наверное, уже догадались, прадед мой был рыжим. В нем жил бунтарский дух, а также неуемная страсть ко всему запретному и часто порочному. На моей прабабушке, вышеупомянутой “Солнечной Липочке”, Афанасий так и не женился, даже когда та родила ему сына Василия — моего дедушку. Может быть, потому, что мальчик оказался блондином... Говорят, прадед ужасно гордился своей огненной “мастью”, энергично сеял “рыжее” семя, где только мог, а на свет появлялись обычные дети. Пять натурщиц — пять незаконнорожденных отпрысков. Те в свою очередь также произвели потомство — русых, черноволосых и белокурых ребятишек. Повзрослев, мой дед Василий женился на бабушке Нюсе, и она родила ему девочку Веру — мою маму — жгучую брюнетку. В конце концов общим собранием было решено: Афанасий — явление уникальное, а стало быть, неповторимое. И вот тут-то появилась я, как две капли воды похожая на знаменитого прадеда! Мама схватилась за голову, папа то и дело твердил: “Может, еще обойдется”, дед всех успокаивал, говоря, что главное — правильно воспитать ребенка, а многочисленная незаконнорожденная родня тем временем разбилась на группы и, как в музей, приходила смотреть на рыжую копию беспутного Афанасия. Конечно, этот семейный ажиотаж не мог не повлиять на мою неокрепшую психику. Именно поэтому с раннего детства я и стала интересоваться происхождением своих огненных предков.

Аристотель, Роден, Бисмарк и другие
Первая, случайно найденная информация была статистической: оказывается, нас, настоящих рыжих, на земле всего около трех процентов. Осознав причастность к чему-то исключительному, я почувствовала прилив гордости. Но ненадолго. Потому как обнаружила сенсационное открытие. Генетики Оксфордского университета утверждали, что “рыжий ген” был подарен человечеству неандертальцами — первобытными охотниками — невероятно жестокими каннибалами. Компенсировала мое разочарование другая новость: безвозвратно вымершие неандертальцы ухитрились передать свой ген более благородным потомкам — неустрашимым кельтам — коренным жителям Британии и Ирландии. Римляне звали их галлами. Сея страх и панику в рядах добропорядочных граждан, кельты героически захватывали новые земли, благодаря чему очень быстро разбрелись по всему миру. 
Вообще, за непредсказуемость и необузданный нрав рыжие снискали дурную славу. Их всегда недолюбливали и даже боялись. В средневековье рыжих женщин называли бестиями и, как ведьм, сжигали на кострах. Или топили, что, собственно, учитывая печальный итог, не так уж важно. Потом Петр Первый... Нет, он был не из наших, наоборот, настолько чурался огненных волос, что даже издал строжайший указ, запрещавший рыжим и косым (еще одна группа риска) свидетельствовать в судах и занимать государственные посты. Ибо “Бог шельму метит!” Или другая крайность: древние египтяне приносили рыжих людей в жертву богу плодородия, как символ золотого духа зерна. Тоже весело. А все равно мы продолжали жить, плодиться и размножаться. Говорят, что рыжими были Аристотель и Галилео Галилей, Нерон и маркиз де Сад, Роден и Тициан, Ван Гог и Шиллер, Бисмарк и Джон Рокфеллер, Марк Твен и Сара Бернар, а также Ленин, Сталин и добрый десяток президентов Соединенных Штатов, начиная с Джорджа Вашингтона. Я пока что ничем героическим не отличилась, но надеюсь в будущем получить Нобелевскую премию. Ладно, для начала согласна на  Пулитцеровскую. Я — журналистка, хотя в душе чувствую себя настоящим писателем. Бабушка говорит: “Дина, у тебя талант от Бога и прадеда! Они уж постарались...” Я смеюсь. Ставить на одну ступень Создателя и нашего беспутного Афанасия может только бабуля. Она — профессиональная сказочница, пишет детские книжки. Но мне хочется сказать о другом. Изучая занимательную, местами трагическую историю нашего “огненного братства”, я вдруг поняла, что является главной причиной нестыковки рыжих с окружающим миром. Ученые объясняют все просто: яркие оттенки красного раздражают подкорку головного мозга, вызывая настороженность окружающих. Но я в своих размышлениях пошла дальше: рыжий человек — это всего лишь символ вечной борьбы между “такими, как все” и “не такими”, “чужими”, а значит, опасными. Рыжий как бы бросает вызов серой повседневности, скуке, лени и однообразию жизни. Следуя такой логике, я сделала еще одно открытие: рыжим можно быть в душе, оставаясь при этом блондином, брюнетом или даже лысым. Думать не так, как все, хотеть не того, видеть мир по-другому. Но если при этом тебя все-таки угораздило родиться “солнышком”, то держись!

Мышиный слон
Впервые, свою “неправильность” я осознала еще в детском саду. Наша воспитательница Алевтина Ивановна — рослая дама с острым, как две боевые ракеты, бюстом, — сказала:
— Дети, сегодня мы будем рисовать цветок! — и изобразила на доске большую ромашку.
Но в тот день меня не вдохновляла флора, а как-то тянуло к фауне. Поэтому очень скоро на моем листе появилась смешная большеглазая мышь. Очень милая и добродушная. Только что-то меня смущало. При более подробном рассмотрении шедевра я поняла — у норушки слишком большие уши и толстые ноги, поэтому, недолго думая, пририсовала ей увесистый хобот. Получился некий забавный гибрид мыши и слона. Чтобы сильно не пугать воспитательницу, я водрузила ему на голову пышный венок из ромашек, тем самым делая реверанс в сторону полученного задания. Но это не помогло. Алевтина Ивановна с минуту молча смотрела на мое произведение, как бы силясь разгадать биологический вид странного животного, а потом спросила:
— Что это?
— Не что, а кто, — поправила я. — Это мышиный слон.
— Кто?
— Мышиный слон. Такая порода...
Дети дружно захохотали и стали тыкать в мой рисунок пальцами.
— Между прочим, у нас дома живет, — для достоверности соврала я. — Мы его одуванчиками кормим. И птичьим молоком.
Дети взорвались новой волной хохота, а воспитательница, сдерживая раздражение, сказала:
— Я знаю, Дина, что твоя бабушка пишет сказки. Но сегодня у нас было конкретное задание — нарисовать цветок.
Она повернулась к воспитанникам и, победно улыбаясь, бросила клич:
— Дети, покажите свои рисунки!
Вокруг меня тут же вырос лес одинаковых ромашек.
— Видишь?
— Да. И что? — деликатно поинтересовалась я.
— А то, что ты не выполнила задание, — блеснула глазами Алевтина Ивановна.
— И соврала! — добавил с места Ромка Востриков — самый большой подхалим нашей группы. — В природе таких зверей не бывает!
— В природе, может быть, и не бывает, — упрямо продолжала настаивать я. — А у нас живет. Он катает меня на спине, а по вечерам играет на хоботе, как на трубе.
От негодования Ромка побагровел, округлил свои маленькие серые глазки и, не найдя ничего более убедительного, закричал:
— Ты! Рыжая-бесстыжая!
— Рыжая-бесстыжая! — весело подхватили остальные, прыгая от удовольствия.
На моих глазах появились слезы. Алевтина Ивановна для усиления воспитательного эффекта выдержала паузу и подняла правую руку.
— Тихо, дети! — почти торжественно сказала она. — Дина осознала свою ошибку и сейчас нарисует нам красивую ромашку.
— Нет, — ответила я скорее из принципа, чем от обиды. Видимо, во мне взбунтовался прадед Афанасий.
— Нет? Что значит, нет?
— Нет — значит нет!
К счастью, в этот день забирать меня из сада пришла бабушка Нюся. На возмущенный рассказ воспитательницы она отреагировала своеобразно — улыбнулась и довольно сказала:
— Вся в меня!
Последующие разговоры о целесообразности учебного процесса и важности детского послушания, воспитывающего в будущей личности понимание общественных задач, на нее не подействовали. Внимательно выслушав весь этот бред, бабуля еще раз улыбнулась и заверила окончательно:
— Точно в меня! А говорят, Афанасий, Афанасий...

Моя семья
Надо сказать, что, кроме меня, бабушки Нюси и знаменитого прадеда, остальные члены нашей семьи считаются нормальными. Дед Василий — полковник медицинской службы в отставке, папа работает в конструкторском бюро, мама — психиатром в частной клинике, брат Денис учится в юридическом институте. Хотя, конечно, профессия не определяет степень нормальности. Особенно мамина. Ей, бедненькой, едва ли не каждый день приходится выслушивать жалобы на мании и фобии вполне приличных с виду людей. Но речь не об этом. Все мои родственники, за исключением бабули и прадеда, всю жизнь тщательно придерживались общепринятых норм поведения и старались не вываливаться из монолитных рядов сограждан. Когда у деда Василия еще в капитанскую бытность открылся талант имитатора, и знакомый артист пророчил ему блестящее будущее на эстраде, он так испугался, что мгновенно бросил подражать.

— Что я — клоун какой-то, перед народом кривляться? — сказал дед своей невесте Анне, ставшей впоследствии бабушкой Нюсей. — Я — врач. Кроме того, офицер Советской Армии и не хочу, чтобы надо мной люди смеялись.
Идем дальше. Моя мама всю жизнь мечтала петь. Уже в мединституте у нее обнаружилось какое-то редкое контральто, и сам Ефим Звонарев — главный режиссер оперного театра — умолял ее сменить профессию. Бабушка Нюся была не против, но дед захотел династии, и мама тоже стала врачом. Психиатрия не ее призвание. Скорее — наказание, от которого она уже порядком подустала, однако продолжает делать хорошую мину при плохой игре. А поет дома, у плиты. Но так, что все мы замираем в трепетном восторге.
— Тебя бы даже сейчас на сцену взяли, — как-то сказала я. — Не хочешь попробовать? 
— Шутишь? Кто в моем возрасте меняет профессию, — отмахнулась мама. —  Люди засмеют.
Или вот, например, папа. Лет до тридцати он собирал марки. Шестнадцать раздутых кожаных альбомов до сих пор пылятся на антресолях. Как-то я искала лыжи и наткнулась на них.
— Ты так любил марки? — спрашиваю.
— Нет, не очень, — пожимает плечами он. — Просто тогда это было очень популярное хобби. Все собирали, и я собирал.
— А что ты любил на самом деле?
— Мне нравилось складывать домики из спичек, избушки всякие. Лепить из пластилина человечков, — улыбается папа. — А затем я встретил твою мать, узнал, что она будущий психиатр и...
— И что?
— Испугался, что она примет меня за своего клиента. Да и потом, что это за занятие для мужчины? 
Мы некоторое время молчим, и отец, почувствовав, что дал слабину, начинает оправдываться:
— А что, — говорит. — Я не изменил своему призванию! Работаю в конструкторском бюро.
Да уж, конечно... Проектировать сливной бачок для унитаза и строить целые города, пусть даже из спичек — одно и то же. Но я не спорю. Все равно теперь уже ничего не изменишь... 
Наконец, мой младший брат Денис. В нашем городе нет ни одного парня, который бы лучше его танцевал хип-хоп. И что? Денис поступил в юридический. И ходит туда теперь своим знаменитым пружинистым шагом.
— Тебе нравится? — спрашиваю.
— Пока не понял...
— А как же танцы?
— Сама знаешь, это несерьезно...
В общем, все яблоки в нашем семейном саду должны падать исключительно по Ньютону — строго вертикально, и в непосредственной близости от дерева.
Однажды, разбирая старый сундук, бабушка Нюся нашла какие-то диковинные наряды: боа из фиолетовых перьев, кружевные чулки и блестящую накидку в ярких рюшечках. Долго вспоминала происхождение этих “сокровищ”, потом вскрикнула: “Ну конечно, Мадлен!” И рассказала мне историю своей подруги из мюзик-холла, которая вышла замуж за очень серьезного зубного техника, после чего навсегда похоронила свое порочное прошлое в бабулином сундуке. Еще одна жертва приличий. Смеясь и дурачась, мы надели на меня мадленовскую сбрую и решили разыграть домашних. Каждому переступившему порог я сообщала радостную новость — буду работать в стриптизе! В итоге дед пил валидол, папа затеял часовую лекцию, мама устроила истерику и только Денис быстро смекнул, что это розыгрыш.
— Расслабьтесь, — сказал он. — Вы слишком правильно ее воспитали, чтобы она подалась в стриптизерши.
В этот момент во мне снова проснулся прадед Афанасий, и я даже начала всерьез подумывать о шесте в ночном клубе, но вовремя остановилась. Еще никогда и никому не удавалось стать счастливым “назло”. Как, впрочем, и за компанию. Вторая (после детского сада) история из разряда “как все” произошла со мной в десятом классе средней школы.
 
Секс за компанию
Я довольно быстро созрела, оказавшись первой обладательницей груди в нашем дружном классе. Хотя грудью это можно было назвать с большой натяжкой — два бугорка размером с дикое яблоко. Если его разрезать пополам и вложить в бюстгальтер нулевого размера (что и делала моя любимая подруга Лерка). Я же, наоборот, взирала на свой дар со смешанным чувством страха и любопытства. А еще не переставала удивляться тому, как изменилось ко мне отношение мальчишек-одноклассников. Они выстраивались в очередь, предлагая донести портфель или сбегать в буфет за булочкой.
— Везет тебе, — говорила Люся Лютикова, худая и бледная, как молодой побег азалии. — Ты и красивая, и грудь у тебя есть...
— И у тебя будет, — успокаивала я Люсю. — Обязательно будет.
Лютикова безнадежно вздыхала и тихо спрашивала:
— Когда?
Но, что самое интересное, с появлением у меня бюста подруг стал активно интересовать один вопрос: “Пользовалась ли я уже своим достоянием?” Я долго не понимала, что именно они имеют в виду, а когда сообразила — громко смеялась. Выяснилось, что наличие этого первичного полового признака обязывает к сближению. То есть мне требовалось немедленно найти мальчика, который бы потрогал мою грудь.
— А если я не хочу?
— Такого не бывает! — отрезала Лерка. — Все хотят, а ты нет?
К десятому классу ситуация изменилась. Первого сентября на торжественной линейке я обнаружила сразу несколько заметно подросших за лето бюстов и вздохнула с облегчением. Но не тут-то было! Активное половое созревание пошатнуло моральные устои нашего класса и дало трещину в виде массового падения нравов, о котором наперебой говорили учителя и по углам шептались школьные сплетницы. Дело в том, что мое шестнадцатилетие пришлось на смутное время, когда быть девственницей считалось зазорным. Подруги одна за другой отчаянно теряли невинность, а потом в физкультурной раздевалке наперебой рассказывали пикантные подробности своих эротических свиданий. В конце концов, не задействованными в этой групповом движении осталась лишь я и вышеупомянутая Люся Лютикова. К слову, она была готова лишиться целомудрия, но желающих почему-то не находилось.
— Ты чего тянешь? — строго спрашивала меня Лерка. — Хочешь остаться старой девой?
— Нам всего по шестнадцать! — смеялась я.
— Лиха беда начало, — не совсем к месту отвечала подруга.
После очередного допроса с пристрастием я не выдержала и сдала позиции. Его звали Вовочкой, он учился в параллельном классе и давно делал мне знаки. Потеря невинности была назначена на субботу, место встречи — старая дача Вовиных родителей. Мы приехали туда на электричке, долго шли мимо одинаковых домиков вдоль дороги и наконец добрались. В комнате пахло плесенью, на мебели лежал махровый слой пыли, постель оказалась сырой и несвежей. Вовочка прошептал: “Какая ты красивая!” и стал судорожно расстегивать пуговицы на моей блузке. И вот тут мне стало ясно, что я не хочу заниматься этим. Ни здесь, ни где-нибудь еще. Не хочу и все! “Правильно” — прозвучал в моей голове голос прадеда Афанасия. “Дуй домой!” — сказал он с напускной строгостью любящего родственника. И я пошла, услышав вслед: “Эй, рыжая, куда ты?! Динамщица...”
Сегодня мне двадцать восемь... У?меня, конечно же, были мужчины, и первая любовь тоже, но об этом в другой раз. Так вот, несмотря на мою самостоятельность, ум, красоту и талант (нескромно, но так утверждает бабушка) история повторяется. “Все девушки твоего возраста уже давно замужем, — наперебой твердят родственники. — Пора бы остепениться, а не ходить по ночным клубам и ресторанам!” — “Это моя профессия!” — парирую я, а сама думаю: тяга некоторых людей к стадным инстинктам неистребима. Ну и пусть живут в своем пространстве, а не вторгаются в чужое! В моем рыжем мире люди легки и свободны от условностей. И я радуюсь, когда вижу, что с каждым днем нас становится все больше. Смотрю на какую-нибудь задиристую брюнетку или блондинку, весело игнорирующую скабрезные шутки в свой адрес, и тихонечко улыбаюсь: да ты ведь рыжая... Предлагаю объединиться в союз и давать отпор досужим обывателям. Рыжие против серых! Шучу. Настроение сегодня хорошее, чего и вам желаю. До встречи. Искренне ваша

Интервью
Все началось с того, что я опаздывала на интервью. Полчаса пыталась завести машину, потом подошел дядя Сеня из соседнего парадного, поднял капот и с довольной улыбкой сообщил:
— Аккумулятор сдох!
— Как сдох? Почему?!
— Ты, наверное, на ночь габариты включенными оставила? О! Так и есть, — обрадовался он собственной догадливости.
Пришлось ловить такси. Но вскоре мы уперлись в длиннющую пробку. Я ежеминутно смотрела на часы. Дело в том, что это было не простое интервью: мне предстояла встреча с самим Никитой Заневским — эпатажным художником, который принципиально не общался с представителями масс-медиа, вел уединенный образ жизни, ходил чуть ли не в обносках и был известным мизантропом. Обыкновенно, завидев радостно несущегося к нему журналиста, Заневский показывал бедняге перемазанный краской средний палец руки и приправлял жест парой-тройкой смачных “пожеланий”, от которых добропорядочные граждане теряли дар речи. Так на кой черт, спросите вы, мне понадобился этот одиозный тип? Все просто. Во-первых, я обожаю его картины. Заневский пишет портреты, ухитряясь изобразить на них самые глубинные движения человеческой души. Его пунктирные, рваные мазки вызывают бурю эмоций: от панического страха до трансцендентального блаженства. Во-вторых, я честолюбива, грешу слабостью ко всякого рода преодолениям и победам, люблю добиваться того, чего не удается остальным.
Редактор популярного журнала “Искусство плюс” сказал: “Если сможешь раскрутить этого затворника — дам первые полосы. Сколько захочешь”.  Самонадеянно ответив: “Будет вам интервью”, я стала искать подходы к художнику. Но все мои связи оказались неубедительными — Заневский с не меньшим успехом посылал просителей и по телефону. Тогда я решилась и позвонила сама. Не дав мэтру собраться с мыслями, выпалила: “Здравствуйте! Я — правнучка художника Афанасия Савранского!” Интуиция подсказывала, что это может сработать, и не подвела. На том конце повисла глубокомысленная пауза, после которой старый маргинал спросил почти ласково: “Это правда?” Так рыжий скандальный прадед впервые сослужил мне добрую службу. Как выяснилось в дальнейшем разговоре, Заневский считал его своим учителем, хотя никогда в глаза не видел. 
Я снова взглянула на часы — опаздывала уже на пятнадцать минут. Схватила телефон. “К сожалению, вы не можете осуществить звонок” — беспристрастно сообщила трубка. Но почему деньги всегда заканчиваются в самый неподходящий момент?!

Водитель вздохнул, посмотрел на меня сочувственно:
— Пешком будет быстрее...
Пешком. На другой конец города. Я выскочила из машины и понеслась к метро. В нем обнаружилась своя пробка. Поезда временно не ходили. Оказалось, что где-то там, в черной дыре тоннеля, загорелся вагон. Люди возбужденно переговаривались и выдвигали собственные версии.
— Говорят, женщина на рельсы прыгнула...
— Да какая женщина! У машиниста сердце прихватило...
Наконец, поезд подошел. Весь путь я висела в воздухе, зажатая упругими телами решительно внесших меня в вагон пассажиров. Взмыленная и раскрасневшаяся выскочила на улицу. Казалось, время ускорилось и сжалось до предела. Секундная стрелка, как сумасшедшая, носилась по кругу, наматывая непростительные минуты моего опоздания. Их было уже сорок. Страшная цифра, если учесть, кто меня ждал! Подсознательно я понимала, что, наверное, уже никто, но продолжала бежать. Последние триста метров преодолела легким аллюром и перед самым кафе, в котором было назначено интервью, заметила бегущего навстречу подростка. В голове мелькнуло: “Видно, тоже опаздывает”. Но вдруг, поравнявшись со мной, подросток профессиональным движением сорвал с моего плеча сумку и, прибавив скорость, понесся дальше.
— Стой! — крикнула я.
Бежать за воришкой на каблуках не имело смысла, поэтому я так и осталась стоять с разведенными в стороны руками, провожая растерянным взглядом свое сокровище от Louis Vuitton. “Диктофон, кошелек со всеми карточками, паспорт, гонорар за два месяца...” — перечисляло мое сознание почти тем же беспристрастным голосом, что и недавний автоответчик. А пока я пребывала в состоянии транса, перед моими глазами развернулась следующая картина: из припаркованного на противоположной стороне улицы автомобиля вышел молодой человек. Приказал мне стоять на месте и двинулся вслед за мальчишкой, который, к слову, уже успел скрыться за поворотом. “Не догонит”,  — резюмировало сознание. Я уже была готова разрыдаться, но передумала. Если Заневский по каким-то фантастическим причинам все еще ждет меня, просто поговорю с ним без диктофона. Или хотя бы извинюсь и расскажу о своих неприятностях. С этими мыслями и вошла в кафе. Конечно же, художника в нем не оказалось. Мэтр не простил мне сорока минут опоздания. На столике белела салфетка, а на ней жирным карандашом была старательно нарисована большая задиристая фига. Абсолютно в стиле Заневского. Я опустилась в кресло и расплакалась. 

Антигерой
Он появился неожиданно. Как черт из табакерки возник перед моим столиком. Сказал:
— Держи! — и протянул мне сумочку.
— Вы догнали мальчишку? — не поверила я.
Парень сел напротив и уставился изучающим взглядом.
— Ревела?
— Да...
— Можешь проверить. Все на месте.
— А вы откуда знаете?
Незнакомец усмехнулся. Он был рослым, хорошо сложенным, не красивым, но обаятельным. О таких говорят — харизматичный тип. Смуглая кожа, спадающие на лоб завитушки темных волос, по орлиному крупный чеканный нос с небольшой горбинкой, живые умные глаза под дугами снисходительно изогнутых бровей и улыбка, открывающая правильный ряд белоснежных зубов. “Ну просто Мефистофель! — подумала я. — И одет дорого... Банкир?”  Из сумочки действительно ничего не пропало.
— Я же сказал, все в порядке, — улыбнулся парень.
У него был низкий негромкий голос, из тех, что мгновенно отыскивают нужную струну в женской душе. 
— Тебя как зовут?
— Дина. А вас? 
— А нас Максим. Лучше Макс и на “ты”.
Я согласно кивнула. Он небрежным движением руки позвал официантку и заказал нам кофе. Потом еще раз окинул меня довольным взглядом:
— Ты очень красивая.
Банальность, конечно, но в исполнении нового знакомого она прозвучала почти как песня.
— Чего так бежала?
— На интервью опаздывала. К одному художнику.
— Кто такой?
— Никита Заневский...
— Слышал. И где он? — повертел головой Макс.
— Не дождался, — вздохнула я и показала салфетку. — Вот, оставил на память.
Он захохотал:
— Узнаю руку мастера!
— Так ты знаком с ним?
Макс неопределенно качнул головой. У него была особая манера — с хитрой улыбкой чуть склоняться набок, как бы уходя от ответа.
— Значит, ты журналистка?
— Ага. А ты?
— Тебе ответить честно или соврать?
— Конечно, честно.
Он снова показал мне свои идеально белые зубы и прищурился.
— Я вор.
— ???
Над столом повисла неловкая пауза.
— Ты меня разыгрываешь? — наконец выдавила я, хотя уже точно знала, что говорил он правду.
— Зачем мне тебя разыгрывать? — пожал плечами Макс. — Это не то, чем можно гордиться. Ну сама подумай, будь я просто прохожим, то как бы нашел твою сумку? Мои ребята бегают — не догонишь...
— Твои?
— Да, — щедро улыбнулся он. — Вся шпана в этом районе работает на меня. А я... Ну, это тебе уже знать не обязательно.    
Макс откинулся на спинку стула. От него веяло спокойствием и уверенностью. Мы существовали в разных ритмах. Мое сердце нервно подрагивало от происходящего, он же напоминал Чеширского Кота: смотрел в упор, чуть прищурившись, неспешно размешивал ложечкой сахар в кофе и улыбался. Еще никогда в жизни я не общалась с людьми  из криминального мира, считала их заэкранным явлением, живущим исключительно в телевизоре, в программах вроде “Следствие вели”, поэтому совершенно не знала, как себя вести. Но одно могла сказать наверняка — сидящий передо мной живой представитель этого порочного мира вызывал не только смешанное чувство интереса и страха, но и неуместную в подобной ситуации симпатию. Да, да, да! Макс мне нравился. Вор и, скорее всего, бабник. Я прямо-таки видела за его спиной десяток несчастных женщин, брошенных им походя, не глядя, как бросают лотерейный билет без выигрыша.
— А вообще, я художник, — неожиданно сказал он.
“Не много ли художников на один день? Ладно, посмотрим!” — решила я и положила перед Максом чистую салфетку.
— И? — вздернул он правую бровь.
— Рисуй!
— Что? Тоже фигу?
— Нет. Меня.
Через минуту я смотрела на свой портрет — несколько точных, искусно выведенных линий. Сходство было поразительным.
— И правда, художник...
— Людям надо доверять, — усмехнулся он.
— Ты вор, — напомнила я. — Говорить о доверии в этом случае по меньшей мере цинично.
— А ты с характером, — засмеялся Макс.
— Но зачем? Зачем тебе воровать?
— А что — малевать портреты в переходах? Приставать к прохожим: “Не желаете ли шаржик”? Сколько ни рисуй на салфетках — Пикассо не станешь. Не станешь Рерихом, Куинджи, Матиссом или Дали. Для этого нужен талант, а у меня его нет. Зато я в преферанс кого угодно обставлю...
“Он еще и шулер. Полный набор!”
— Ладно, проехали, — поморщился Макс. — Не люблю этих разговоров. Тем более в компании такой очаровательной девушки.
Зазвонил мобильный.
— Слушаю, — сказал он немного озабоченно. — Так... так... понял. Лучше в семь. До встречи.
Отключился и посмотрел на меня, вернув лицу прежнее меланхолическое спокойствие.
— Ты классная девчонка. Но мне пора. Приятно было поболтать.
Встал и пошел к выходу. На полпути остановился, развернулся вполоборота.
— Можешь записать мой номер. Вдруг захочется позвонить...
От такой наглости я едва не задохнулась, но рука против воли, против всех законов логики, а также принципов, которые с детства прививала мне гордая мама, потянулась к телефону.
— Диктуй, — сказала я, дивясь собственному голосу.

Хороший парень
— Вор, картежник и бабник! — негодовала Лера.
Подруга работала криминалистом и практически ежедневно сталкивалась с последствиями “подвигов” преступного мира. Кроме того, она принадлежала к тому особому типу женщин, которые не умеют кокетничать, юлить, врать и почти все шутки принимают всерьез. Если бы Лера жила четверть века назад, то непременно стала бы комсоргом или парторгом. Ее принципиальность часто доходила до абсурда. К тому же подруга была лишена воображения. В ее черно-белом мире действовали лишь герои и антигерои. Тех, кто оказывался где-то посредине, Лера сортировала по своему усмотрению.
— Он мерзавец! — говорила она о моем друге Эдике лишь потому, что тот был голубым.
Или наоборот, закатив глаза от умиления, расхваливала знакомого. Он стал в ее глазах бескорыстным героем после того, как занял ей крупную сумму денег и не попросил процентов. Позже, правда, выяснилось, что знакомому срочно потребовалась виза, а у Леры в посольстве были свои люди.
— Надеюсь, ты не будешь звонить этому бандиту? — требовательно спросила она.
— Тебе ответить честно или соврать? — процитировала я Макса.
— Конечно, честно!
— Не знаю...
Я не стала рассказывать Лере о том, что уже раз десять брала в руки трубку, отыскивала в “контактах”  его номер, возносила над кнопкой палец и надолго замирала в таком положении. Потому что, прежде чем нажать ее, пыталась решить: зачем он мне нужен? Первый ответ был сугубо эмоциональным. Он умещался в четыре слова: “Хочу и все тут!” Второй отбрасывал меня на месяц назад.
Месяц назад я рассталась с Игорем. Он был хорошим парнем. Об этом твердили все: друзья, родственники и даже посторонние люди, которым доводилось с ним общаться. Мама так вообще требовала, чтобы я немедленно вышла за Игоря замуж.
— Умный, образованный, добрый, интеллигентный, надежный, — загибала она пальцы. — Где ты еще такого найдешь?
Игорь носил строгий костюм и белоснежную рубашку. От него неизменно пахло Allure Homme Sport, он всегда был чисто выбрит и приветлив, как торговый агент, кровно заинтересованный в продаже чего-нибудь ненужного. Лишь со временем я поняла, что его улыбчивость носила рефлекторный характер. Улыбнулся — продал. Работал он, правда, не в торговле, а в туристическом бизнесе, был главным менеджером крупного агентства и очень гордился своими связями. Не знаю, любил ли он меня. Во всяком случае, никогда не приходил без цветов и подарков. Моя книжная полка была густо уставлена безделушками, которыми Игоря одаривали его клиенты. Костяные слоники, глиняные верблюды, китайские болванчики, разноцветные тарелочки на подставках... Я принимала все это с учтивой благодарностью, не более, потому что ни один из подарков не носил личного характера, хотя любимый усердно придумывал каждому художественную привязку.
— Ты мой ангел! — говорил он, протягивая фарфорового ангела из Чехии.

А в случае со слонами и верблюдами традиционно произносил:
— Маленький сувенир из самого сердца... (дальше варианты — Индии, Египта, Туниса, Йемена...)
Игорь обожал свою маму, и это чувство было горячо взаимным. Он даже пытался одно время меня переделать “под нее”. В день нашего знакомства попросил одеться во что-нибудь более скромное, желательно голубого цвета, “Мама его очень любит”. Нет, конечно, в нем было и много положительных качеств. Например, Игорь сутки напролет сидел у моей постели, когда я слегла с ангиной. Все говорил о своей любви, способной победить болезнь. Но наше будущее определил один-единственный случай, который стал для меня решающим. 

Проверка на прочность
По заказу одного крупного туристического издания я написала статью о недавнем путешествии в Румынию. Иван Тимофеевич Бурыкин — большой, неопрятный, вечно потеющий главред в круглых, как у Лаврентия Павловича, очках — слыл ужасным хамом, поэтому морально я была готова к нелицеприятному разговору. Но неожиданно редактор пришел в полный восторг и с порога принялся хвалить мою работу.
— Очень мило! Очень! Прочитал с а-а-а-агромным удовольствием. Это не похоже на все то, что мы пишем. Скажу больше — это совсем не наш формат. Но в том-то и прелесть!
Усадил меня на стул и зашагал вдоль стены с почетными грамотами и припыленными временем журналистскими наградами.
— А хотите свою рубрику в моем журнале? — резко склонился он надо мной. — Назовем ее “Веселые заметки”! — и довольно захрюкал, будто изрек что-то сверхоригинальное.
Перспектива получить постоянную рубрику выглядела фантастической. Она означала не только стабильный доход, но и гарантию регулярных путешествий, которые с легкой руки Бурыкина мог предоставить мне журнал. Конечно же, я обрадовалась.
— Так как вы смотрите на мое предложение? — сверкая очками, спросил редактор.
— С удовольствием! — в тон ему ответила я.
— О, что есть удовольствие, — неожиданно сменил тему Иван Тимофеевич, заговорщически подмигнул и выставил на стол бутылку коньяка. Затем снял трубку и приказал совсем другим, властным голосом: — Люся, ко мне никого не впускать!
Налил коньяк в рюмки и провозгласил:
— За плодотворное сотрудничество!
Этот ход мне сразу не понравился, но я еще не догадывалась о масштабах его последствий. Коньяк приятно согревал изнутри, а перед глазами уже мелькали картинки будущих странствий.
— Для начала пошлем тебя в Париж! — перейдя на ты, великодушно продолжил редактор.
От этих слов мои губы сами расплылись в благодарной улыбке. Я никогда не была во Франции. В моем бойком воображении тут же возник квартал Дефанс, собор Парижской Богоматери, Елисейские поля, Триумфальная арка...
— Напишешь об их нравах, о красоте Парижа, которая, кстати, спорна, по мнению многих путешественников, — сладко пел Иван Тимофеевич, подкатываясь все ближе и ближе на своем большом скрипучем кресле. — Ну, за Париж!
— А у вас лимончика нет? — спросила я.
— Есть! Лимончик, апельсинчик, яблочко... Чего еще желаешь? — с готовностью отозвался он и снова сорвал трубку. — Люся! Лимон мне, живо! И два апельсина с яблоком.
Через пару минут все это, вымытое и нарезанное дольками, лежало передо мной на большом блюде. Люся — немолодая секретарша с мутным взглядом вяленой воблы беззвучно удалилась, деликатно прикрыв за собой дверь. 
— После Парижа поедешь в Амстердам, — пообещал редактор. — За Амстердам!
— Это слишком часто, — сказала я.
— Что? Поездки?
— Коньяк. Я столько не пью.
— За Амстерда-а-а-а-м! — настаивал Иван Тимофеевич.
Мы выпили. Картинки будущих путешествий замелькали с новой скоростью. Королевский дворец, Музей Ван Гога, район Красных фонарей... Наконец я поняла, что пьянею, и решила остановиться. Но только повернула голову, чтобы сообщить об этом редактору, как уткнулась носом в его мягкую мокрую губу.
— А потом будут Рим, Афины, Лондон... — с придыханием стал шептать мне на ухо Иван Тимофеевич, а руки его тем временем уже тянулись к пуговицам на моей блузке.
— Нет! — закричала я и вскочила из-за стола. — Что вы себе позволяете?!
Обычно меня смешила эта фраза. Зачем задавать вопросы, когда и так ясно — что. Но сейчас мне было не до смеха. Хмель как рукой сняло.
— Ты хочешь свою рубрику или нет? — устало спросил редактор.
— Такой ценой? Нет!
— Эх, милая... Я прямо сейчас свистну, и ко мне в очередь выстроится сотня журналисточек, готовых заплатить три такие цены за то, чтобы иметь цикл в моем журнале.
— Да на здоровье! Свистите!
— Так, — сменил тон Иван Тимофеевич. — Пошла вон. Прием окончен. Люся! Проводи посетительницу.
Я пулей выскочила из кабинета. Секретарша окинула меня своим мутным непроницаемым взглядом и распахнула входную дверь.
Мне не хватало воздуха. Я долго глотала его открытым ртом, вдыхала полной грудью, прислонившись виском к холодному граниту какого-то старого дома. Успокоилась лишь к вечеру. Но не прошло и трех дней, как по просторам известных мне издательств поползли сплетни. Первую принесла на хвосте журналистка Симочка — маленькая болтушка с вечно взбудораженным лицом.
— Я, конечно, знаю, что это неправда, — сказала она, — но все-таки... Ты что, предлагала Бурыкину себя взамен на рубрику? А он отказался, да?!
Дальше — больше. Вскоре все знакомые и малознакомые журналисты дружно косились в мою сторону. Кто с гаденькой улыбкой, кто с удивлением. Я была в ярости. Три раза пыталась пробиться к редактору, но он спасался от меня наглухо закрытой дверью, выставив в оборону свою вяленую воблу. И тогда я в отчаянии пожаловалась Игорю. Рассказала все как есть в самых отвратительных подробностях. Что сделал любимый, спросите вы? Он размышлял почти неделю. Его туристическая компания имела тесную связь с журналом Бурыкина. Игорь не был знаком с ним лично, но в перспективе такое знакомство планировалось. Поэтому он решил замять проблему мирным путем. Игорь пришел в кабинет к редактору и завел интеллигентную беседу. Мол, ваша недавняя посетительница — журналистка по имени Дина, конечно, не мед, характер у нее сложный, но ведь страдает бедняжка от разговоров. Очень впечатлительная натура. Так вот, не изволит ли Иван Тимофеевич извиниться перед ней, успокоить, так сказать, девочку...
— Чего-о-о? — захохотал Бурыкин и выставил визитера за дверь.
На следующий день по редакциям поползла новая сплетня: та самая сексуально озабоченная журналисточка прислала просить за себя своего голубого друга. Лучше бы я действительно прислала своего голубого друга. Эдик хотя бы отбрил негодяя острым словом. Игорь пытался объясниться, убеждал меня в необходимости тех дурацких дипломатических реверансов. Но природу не обманешь. После случившегося мне было противно общаться с ним, и мы расстались.
А вот теперь о главном. Как вы думаете, что бы сделал  такой парень, как Макс, в похожей ситуации? Я лично уверена на сто процентов, что он не стал бы разбирать чинов и рангов, а просто набил бы мерзавцу морду без всяких разговоров. И получил бы мою искреннюю признательность.

Между плохим и хорошим
Я не утверждаю, что все хорошие парни — трусы, нет. Просто им всегда есть что терять. Они живут по правилам, соблюдают условности, ценят стабильность и добиваются немалых высот. Возможно, после сорока-пятидесяти лет эти качества и приобретают вес, но в пору юношеского максимализма (а я уверена, что он сохраняется очень долго) подобные добродетели вызывают тоску. С другой стороны, плохие парни не спешат обременять себя такими качествами. Нет никакой гарантии, что лет через пять ваших замечательных отношений какой-нибудь Макс, охваченный новой авантюрой, не бросит тебя на распутье. С плохим парнем ты никогда не будешь чувствовать себя спокойно. Да, он смелый и решительный, страстный и изобретательный, но при этом непостоянный, порочный, вечно ищущий приключений на свою голову. Но, может быть, именно все это, как запретный плод, и тянет нас к отрицательным персонажам? Ты понимаешь, что от него будут одни неприятности, а все равно летишь, как пчела на нектар, бабочка на огонь, завороженно смотришь, как кролик на удава, вытягиваешься, как змея под дудку шельмоватого факира... 
— Ну что, Дина, как там наш гений? — поинтересовался главный редактор журнала “Искусство плюс”, хотя по глазам было видно — он знал о несостоявшемся интервью.
— Заневский перенес встречу, — сходу солгала я.
Вот уж это патологическое неумение проигрывать! Иногда врешь, не успев подумать.
— Что ты говоришь?! — театрально всплеснул руками редактор. — И когда же она состоится?
— Мы еще созвонимся, — улыбнулась я.
— Что ж... Жду с нетерпением.
Нужно было как-то выкручиваться, искать новые подходы. Может быть, подключить бабушку с ее обширными связями? Я вышла из офиса и поплелась домой. Сбоку на дороге появилась машина с затемненными стеклами. Сбросив скорость, поехала рядом, затем вдруг рванула с места и, чуть не сбив меня с ног, преградила путь.
— Идиот! — вскрикнула я от неожиданности.
Стекло опустилось, и из окна выглянул Макс.
— А я знал, что ты не позвонишь, — весело сказал он. — Гордая, да? Молодец!
— Как ты меня нашел?
— Не важно. Заневский ждет тебя завтра в три часа в нашем кафе.
“В нашем” — на секунду сжалось внутри. А ведь оно действительно могло бы быть нашим...
— Шутишь?
— Я вижу, ты еще не поняла — я очень серьезный молодой человек, — сказал Макс, сверкнув белозубой улыбкой. — Мой номер у тебя есть.
Поднял стекло, и машина снова рванула с места.

Теперь повернитесь немного левее. Вот так, достаточно.
Перед моим носом щелкнула хлопушка.
— Кадр двадцать семь, дубль пять!
— Ну, что же вы молчите? Говорите текст.
Текст был дурацким: “А еще я люблю вишневый джем. Это — как варенье, но без косточек. Хотите попробовать?” После чего мне полагалось мокнуть палец в банку, протянуть его прямо в объектив и кокетливо сказать: “Если вам попадется вишневая косточка — это к счастью. Положите ее в карман, поливайте три раза в день, пока не вырастет дерево!” Бред, конечно, но я очень старалась. На площадке от юпитеров было невыносимо жарко, в раскаленном воздухе грим таял и неприлично блестел, по спине стекали капли пота, но я подмигивала, играла плечами, хихикала, в общем, всевозможными средствами соблазняла камеру. Точнее, воображаемого героя, который якобы стоял на месте оператора.

А началось все с невинного разговора. В воскресенье ко мне заглянула подруга Маша и поделилась радостной новостью. Ей предложили написать музыку для кино. От нервного возбуждения подруга не спала трое суток, а на четвертые ей явилась мелодия. В виде звуковых галлюцинаций. Вполне в Машином духе, если знать историю ее восхождения на музыкальный олимп. Вообще, она невероятно талантлива и феноменально застенчива. Мы называем ее Мышкой. История такова. Когда подруга была маленькой, правда, и сейчас она не очень-то отличается внешне от ребенка — худенькая, белобрысая, на тонких ножках, так вот, когда она была совсем маленькой, Валентина Прокофьевна — ее деятельная мама — настойчиво пыталась привить дочери чувство прекрасного, отправляя последнюю в разные кружки и клубы. Но Машке патологически не везло. В балетной студии сломала ногу, на плавании чуть не утонула, а на рисовании ухитрилась повредить себе глаз кисточкой. Уже не особо надеясь на успех, Валентина Прокофьевна отдала дочь в музыкальную школу, где та почти год безропотно стучала по клавишам. Учитель музыки Мстислав Соломонович, седовласый старик с уныло опавшим лицом непризнанного гения, сказал: “У вашей девочки нет таланта. Не теряйте времени даром. Сдайте ее в кружок кройки и шитья”.
И тут случилось то, что круто развернуло Мышкину жизнь. Готовясь к очередному уроку, подруга предалась бесконтрольным импровизациям. А именно — на чистом листе тетради стала малевать ноты. Как попало и где придется: целые, половинные, четвертные; диезы, бекары и бемоли. На самом деле в это время Мышке было не до нот. Она пребывала в тягостных раздумьях о собственном безрадостном будущем, в котором, видимо, как и маме, ей уготовано место скромного бухгалтера в каком-нибудь строительно-монтажном управлении. На следующий день, традиционно просматривая домашнее задание, Мстислав Соломонович наткнулся на Мышкин экспромт. С минуту он задумчиво изучал хаотично разбросанные по нотному стану знаки, затем решительно поставил тетрадь на пюпитр и проиграл написанное. Неожиданно получилась мелодия. В ней было что-то китайское с легким оттенком джаза. Мстислав Соломонович проиграл это еще раз, потом еще, еще, после чего взял нотную тетрадь, встал и молча покинул класс, оставив испуганную ученицу в полной растерянности. Через день о девочке говорили как об открытии года. О ней написали в газете и стараниями Мстислава Соломоновича сняли сюжет на телевидении. Учитель музыки довольно улыбался с экрана и заверял, что всегда стремился воплотить свой дар в учениках. Свалившаяся на бесталанную Мышку слава произвела неожиданный эффект — девочка почувствовала необычайный прилив сил и с этого момента начала посвящать музыке все свободное время. Результат не заставил себя ждать. Оказалось, что талант можно разбудить, нужно только поверить в него. Так подруга стала композитором. Но до сегодняшнего дня для кинематографа еще не писала.
— Это ведь не утренник какой-нибудь, не спектакль в захудалом театре, а кино! — светилась она от счастья. — Я читала сценарий, Динка, он просто гениальный! Кстати, сейчас идет кастинг. Ищут героиню на роль второго плана. Маленький, но очень яркий сексуальный образ!
— И что?
— Как что?! Ты же всегда хотела сыграть в кино!
Это правда. В отличие от подруги я с самого детства знала, что стану актрисой, а о журналистике даже не помышляла. Часами разыгрывала сцены из известных фильмов. По очереди изображала героев, старательно перепрыгивая с места на место. Либо просто представляла себя в роли какой-нибудь балерины, певицы, дирижера большого симфонического оркестра или, например, хирурга, в результате чего трагически погиб прооперированный кухонным ножом любимый плюшевый мишка. Тем не менее, когда настало время самоопределения, мой боевой дух и безоговорочная вера в собственный талант неожиданно рассеялись. Перед вступительными экзаменами в театральный шла череда консультаций, на которых абитуриенты по очереди публично представляли традиционную программу: читали прозу, басню, стихотворение, монолог, а также пели и танцевали. Увидев конкурентов, я вдруг отчетливо поняла — у меня нет шансов. Среди ребят оказалось столько неординарных личностей, что впервые в жизни я сдалась без боя — забрала документы прямо перед экзаменом. Поступок был, прямо скажем, малодушным и даже постыдным. Нет, сегодня я не жалею, что посвятила себя журналистике, тем более что эта профессия требует не меньшей артистичности. Но то добровольное поражение стало знаковым. С тех пор я твердо решила никогда не сомневаться в своих способностях. А еще дала себе слово при случае непременно попробовать на вкус актерскую профессию.
— Кастинг открытый. Режиссер принципиально не хочет брать на эту роль профессиональную актрису, понимаешь?! — тараторила Машка. — Там всего три строчки, зато какие! Попробуй, не пожалеешь. Ты же у нас умница и красавица!

Вердикт
Режиссера звали Андрей Денисович, но он предпочитал, чтобы группа обращалась к нему по имени. Это был рослый мужчина лет тридцати пяти, задумчивый и немногословный, с большими, внимательными, как бы сканирующими всех глазами. Он ходил в широкой рубахе с портретом Эйзенштейна на спине, в бандане и рваных кроссовках. Постоянно пил кофе из бумажного стаканчика и сосредоточенно записывал что-то в маленький желтый блокнотик.
— Понимаете ли, Дина, — сказал он после пятого дубля, — здесь не должно быть пошлости, это соблазнение — не более чем игра. Игра слов, мыслей, желаний. Легкая и ненавязчивая, как детская считалка. 
Мы сняли еще один дубль. Я старалась. На самом деле при желании соблазнить кого-либо мне бы и в голову не пришло вести себя подобным образом, но такова была трактовка образа.
— Перерыв десять минут, — устало объявил режиссер и снова записал что-то в свой желтый блокнотик.
Как же мне хотелось заглянуть в него. Профессиональное любопытство — желание покопаться в мыслях окружающих, удивиться странности их течения и, конечно же, узнать, что эти самые окружающие думают о тебе. Я почти не сомневалась, что нравлюсь режиссеру. Еще в первую встречу заметила это.
По площадке сновали люди: осветители переставляли приборы, техники двигали мебель, к ассистентке выстроилась бойкая очередь за кофе. Пышногрудая гримерша Вера жаловалась в пространство: “Грим плывет”, озабоченно высматривала в толпе актеров и всем подряд пудрила носы. Какой-то парень притащил мешок с мандаринами и стал рассыпать их по полу. Реквизитор всплеснул руками: “Ты что купил, олух?! Апельсины от мандаринов отличить не можешь?! Ты бы еще лимоны притащил! Что я теперь Андрею скажу?” Спасаясь от суетливой тесноты, я шагнула в соседнюю комнату. Съемки проходили в старом “сталинском” доме с большими окнами и высокими потолками с лепниной. Мне объяснили, что подобных квартир в столице несколько. В них никто не живет, хозяева периодически сдают их киношникам, получая таким образом неплохой доход. В смежной комнате располагалась библиотека. Громоздкие стеллажи вдоль стен были плотно уставлены книгами в кожаных переплетах, и я уже протянула руку к одной из них, как услышала голоса. Они доносились из глубины комнаты, отгороженной старым комодом. Густой сочный баритон режиссера я узнала сразу. Да и собеседника тоже вычислила. Это был помреж Саша — маленький толстячок с торчащим во все стороны ежиком волос.
— А по-моему, неплохо получилось, — сказал он. — Ты придираешься, Андрюха...
— Да пойми, Саня, это все не то, — возразил режиссер, судя по всему, уже не в первый раз. — Она красива, не спорю, но за этой красотой ничего не стоит.
— Она яркая, — уже менее уверенно сопротивлялся помреж. — Рыжая...
— Ей не хватает сексуальности! — отрезал Андрей. — А мне нужна сексуальная героиня. Все. Не обсуждается. Ищи.
— Где?! Ты же всех забраковал!
— Ну, не знаю... Может, верни ту, круглолицую, как ее...
— Варю?
— Да. Или в крайнем случае попробуем нашу Машу.
— Какую Машу? Мышку что ли? — удивленно хихикнул помреж.
Подслушивать все это дальше я не могла физически. Мне вдруг стало нехорошо — бросило в жар, перед глазами заблестели неоновые снежинки, а в ушах раздался звон десятка несинхронных колоколов. С одной стороны хотелось шагнуть за этот чертов комод и возмутиться: “Это я-то не сексуальная? Я?! Да еще в сравнении с Машкой?” Но с другой — такой поступок выглядел бы, по меньшей мере, глупо. Я вышла на воздух. От обиды хотелось разреветься. Ну сказал бы — неартистичная, ладно. Неорганичная — тоже понятно, опыта ведь никакого, но назвать меня несексуальной?!
— Дина...
Я обернулась и увидела помрежа. Он смотрел на меня снизу вверх и виновато улыбался.
— Дин, тут такое дело... Андрей... Денисович будет продолжать кастинг на твою роль. Понимаешь, ему нужно... нужно... — он резко выдохнул, как перед рюмкой водки, и безнадежно махнул рукой. — А хрен его знает, что ему нужно! Лично мне ты очень нравишься.
— Спасибо, Саня.
Я молча забрала вещи и ни с кем не прощаясь покинула дом.

Сексапил № 5
Самолюбие — коррозия души. Весь оставшийся день я бродила по городу в желании кого-нибудь убить. Подумаешь, какой ценитель красоты нашелся. Тоже мне, Эйзенштейн! Феллини из села Кукуевка! Спилберг доморощенный! Еще никто и никогда не сомневался в моей привлекательности. Того количества комплиментов, которые я получила за последний год, с лихвой хватило бы десятерым среднестатистическим женщинам на всю жизнь. Или это не сексуальность? Согласна, она не всегда синоним красоты. Должна быть еще особая энергетика. Вот, например, со мной на курсе училась девица по прозвищу Барби — глаз не отвести, какая красивая. Тем не менее она была настолько глупой и неинтересной в общении, что постоянно страдала от одиночества. Ее бросали, как бездушную пластмассовую игрушку. Такая уж у кукол судьба — быстро надоедать привередливым хозяевам. И совсем другой пример — тетя Тася, подруга моей мамы. Женщина-загадка. Как говорил дед, “ни рожи, ни кожи”. Маленькая, серенькая, кривоногая, волосики жиденькие, губы ниточкой, нос картошкой, в общем, по всем прогнозам, старая дева. Какой там! Первый раз выскочила замуж в семнадцать. Выбирала мужа из трех пылких претендентов. Остановилась на эффектном брюнете — точной копии Алена Делона. Правда, вскоре развелась, потому что супруг оказался ревнивым, как Отелло. Чуть не задушил ее на этой почве. Затем тетя Тася снова вышла замуж, опять развелась, и так четыре раза. Нажила за это время трех сыновей — писаных красавцев. Последний раз пошла под венец с роскошным итальянцем и вскоре укатила в Рим. Никто, включая меня, так и не смог понять этого феномена. Видимо, в тете Тасе был переизбыток той самой сексуальной энергии. Так из чего же она складывается и в чем выражается? Во взгляде, походке, голосе, особом запахе, который привлекает на уровне инстинкта? Нет, тут другое... Невидимые волны — вот что! Взгляд можно отрепетировать, голос и походку тоже. Сексуальность же — нематериальная сфера тонких эмоций, внутренний свет, невидимые флюиды, аура, наконец. И научиться этому нельзя — либо есть, либо нет. Ужас! А если у меня как раз и нет?! Захотелось позвонить Машке. Набираю номер, но тут же отключаюсь. А вдруг ее уже взяли на мое место? Стоит сейчас перед камерой и произносит текст... Коррозия самолюбия поднимается к самому горлу. Не буду звонить. Лучше зайду к Лере. Она хоть и лишена фантазии, зато умеет раскладывать по полочкам самые запутанные рефлексии. 

— Во-первых, успокойся, — строго говорит подруга. — Я где-то читала, что сексуальность воспринимается индивидуально.
— То есть?
— Для одного человека ты сексуальна, а для другого не представляешь никакого интереса. И знаешь, почему? Потому что у него совсем другие критерии. И формирует их первый сексуальный опыт. Ну вот, смотри: некий Степа впервые возбудился при виде какой-нибудь Гали. Она — не фонтан: хвостики мышиные, ноги короткие, попа, как чемодан... Но именно в этот момент у мальчика взыграл гормон, так уж получилось. И вот теперь он всю жизнь хранит этот рефлекс. Как только увидит “галеподобную” девицу — держите меня вчетвером! Помнишь, в фильме “Весна” Орловой прикладывают прозрачные полоски с разными вариантами губ? Сексапил номер три, сексапил номер четыре... Вот и ответ: у тебя просто не тот номер. Пять, например, а ему нужен два!
— Лерка, ты неподражаема! — засмеялась я. — Если бы все было так просто!  
— А знаешь, что еще очень сексуально? Загадочное молчание. На все вопросы отвечаешь улыбкой Моны Лизы — и он твой! А еще, Динка, существует такое понятие, как привлечение противоположностей, — разошлась подруга. — Это когда партнеру кажется сексуальным все то, чего он сам не имеет.
— Чего, например? Пышного бюста?
— Глупая! Остроумия или, допустим, грациозности... А твой режиссер, может быть, наоборот — тонкая натура, поэтому и ценит противоположное: “девушек с веслом”, а не таких красавиц, как ты... А вообще, вот что я тебе скажу: мужики существа странные и нелогичные. Одному нравятся круглые пятки, другой млеет от острых коленок или синей жилки над ключицей. Вот и пойми их... 
Благодаря Лерке мой гнев немного утих, но осадок от поражения все-таки остался. Он грыз меня изнутри и требовал реванша. Два дня я крепилась и не отвечала на Машкины звонки. На третий сама набрала ее номер. У меня созрел план. 

Реванш
— Ой, как хорошо, что ты позвонила! — обрадовалась подруга. — А я уже извелась вся. Динка, ты не думай, мне предложили твою роль, но я отказалась! И Андрей пока никого не нашел...
— Это хорошо. Потому что я буду пробоваться еще раз.
— Правда? Когда?
— Сегодня.
— А сегодня съемок нет, — растерялась Машка. — Праздник ведь...
— Какой праздник?
— Ты чего? Восьмое марта! Съемочная группа вечеринку устраивает. В “Трех китах”, знаешь?
— Знаю. Так даже лучше...
— Что — лучше?
— Не важно. А в котором часу банкет?
— Фуршет. В семь. Ты придешь?
— Являться без приглашения — моветон, но я приду.
— Я тебя приглашаю! — великодушно сообщила подруга.
До вечеринки оставалось два часа. Флюиды флюидами, но нужно было почистить перышки. Час ушел на макияж с маникюром. Космическая скорость, которой я не добивалась даже в походных условиях. Второй пришлось потратить на подбор гардероба. Ни одна вещь в нем не тянула на костюм секс-бомбы, а именно так я представляла свою сегодняшнюю миссию. Прийти, увидеть, победить. Причем с первого взгляда, с первого вздоха, с первого... а, вот, кажется, то, что надо! В углу шкафа скромно и неприметно висело лиловое шелковое платье, забракованное мной год назад за слишком глубокий вырез на груди. Он доходил до пупа. Точнее, включал его, как пикантное дополнение к модели. Я увидела платье по телевизору на вручении “Оскара” и тут же сшила подобное. Правда, потом так и не нашла повода надеть его. Но теперь самое время. Я решила так: буду вести себя легко, раскованно и непринужденно. Ничего не играть, оставаться собой, что может быть сексуальнее?     
— Ой...
Машка оглядела меня с ног дог головы почти испуганно, как будто столкнулась с инопланетянином.
— “Ой” — хорошо или плохо?
— “Ой” — в смысле, не слишком ли глубокое декольте?
— Нормальное! — ответила я от волнения довольно громко. Окинула взглядом зал. Зал сделал то же самое. То есть дружно, с нескрываемым интересом уставился в мою сторону. И только на режиссера фантастический наряд не произвел никакого впечатления. Он небрежно скользнул по мне взглядом и продолжил разговор с неизвестной блондинкой. 
— Аперитив? — услужливо предложил проходящий мимо официант.
Я ловко сняла с подноса бокал и осушила его практически залпом. Опять же от волнения. Потом ко мне по очереди стали подходить ребята из съемочной группы, мы о чем-то говорили, громко смеялись, пили то за женщин, то за мир во всем мире. Все это время какой-то мерзкий лысый тип — генетическая погрешность естественного отбора — делал мне недвусмысленные знаки, настойчиво приглашал потанцевать и бесцеремонно заглядывал в декольте. Я, естественно, злилась и снова пила. Хотя надо признать — злилась я вовсе не на него, мне плевать на подобных уродов. Злилась я на своего Спилберга, который за это время ни разу не взглянул в мою сторону. Так, незаметно превысив допустимую норму, я потеряла контроль. Дело в том, что даже незначительное алкогольное опьянение в сочетании с экстремальной ситуацией действует на мой организм убийственным образом. Тело перестает подчиняться сознанию, да и сознание, скажем прямо, мутнеет и наливается кровью, как глаз бешеного быка на корриде. Не знаю, выглядело ли это сексуально, но услышав румбу, я решительно сбросила туфли, угодив одним из них прямо в лысину навязчивого ухажера, и ринулась танцевать. Это было последним, что мне удалось запомнить. Дальше — провал. Черная дыра с обрывками ускользающей реальности: белая раковина, мощная струя воды, брызги мелкой пыли в лицо. Меня мутит. Чей-то голос сообщает: “Сейчас мы тебя умоем, держись! ” И снова провал.
Проснувшись, я увидела высокое окно с незнакомыми шторами в клетку, большое зеркало напротив, а в нем лежащую в чужой постели растрепанную рыжую девицу. Пару секунд соображала, кто это. Для уверенности подняла руку. Девица сделала то же самое. Ага, все-таки я...  Голова гудела, в ушах стоял шум морского прибоя в лунную ночь. Я с трудом поднялась и с удивлением обнаружила на себе мужскую пижаму. Попыталась вспомнить вчерашний вечер. Безрезультатно. Из коридора донесся запах кофе, чьи-то шаги и звон посуды. Я осторожно сползла с постели и на цыпочках пошла на запах. В кухне у плиты стоял Андрей. Увидев меня, улыбнулся.
— Через пять минут будем завтракать.
— Ты? То есть... вы?
Он посмотрел на меня насмешливо:
— Ну, после того, что между нами было, можно и на “ты”.
— А между нами что-то было? — похолодела я.
— Шучу.
Андрей ловко подбросил блин на сковородке, тот сделал изящный пируэт и приземлился, вписавшись в круг с геометрической точностью.
— А как я вообще здесь оказалась?
— Очень просто. Маша пыталась увести тебя домой, но ты заявила, что будешь ночевать только у меня. Дралась и требовала “Оскара” за главную роль.
Кровь немедленно прилила к моим щекам.
— Вообще-то я редко пью...
— Понятно.
— Нет, правда! Поэтому ничего и не помню. И что было потом?
— Ничего особенного. Мы приехали домой, и ты долго общалась с раковиной. А в перерывах требовала, чтобы я признал твою сексуальность. Я признал. Потом умыл тебя, переодел и уложил спать.
— Все?
— Все.
— Пойду повешусь...
— Замри! — сказал вдруг Андрей. — Не двигайся. Так хорошо падает свет...
Он медленно склонил голову вправо, затем влево, как будто видел меня впервые.
— Ой, не смотри, пожалуйста, — смутилась я. — С утра все женщины — царевны-лягушки. Причем до превращения...
— Бред.
Андрей сложил ладони “кадром”, прищурился:
— Солнце в волосах, на носу веснушки, а на щеках пушок... Нежный такой, как у младенца.
— Скажи еще, что я сексуальна в этой пижаме.
— Очень. Все. Решено! Так и будем снимать. Без грима, —  воодушевленно заявил он.
— Снимать?
— Ну да! Сегодня после обеда. Надеюсь, у тебя нет планов на вечер?
Лерка права, мужчины — существа странные и нелогичные...

Крайний случай

В восемь часов утра меня разбудил требовательный звонок. Было воскресенье — день, когда я могла позволить себе проваляться в постели до полудня. Не вставая, попросить бабулю сварить кофе и выпить его здесь же, как падишах, возлежа на любимых разноцветных подушках. Мобильный звонил не переставая. Я открыла один глаз — вполне достаточно для того, чтобы разглядеть экран. “Карякин” — отразилось на нем. Карякин — главный редактор журнала “Вечные ценности”. Самодур и зануда. Единственный из известных мне редакторов, который лично переписывает журналистские тексты. До полной неузнаваемости. Вчера я должна была отправить ему статью об английской королеве Елизавете Второй.
— Да, Эдуард Сергеевич, — отвечаю нарочито бодрым голосом. — Слушаю вас.
— Не разбудил? — с не меньшей бодростью интересуется он.
“Конечно, разбудил! Бесцеремонно вторгся в самую сладкую фазу сна”, — думаю я и тут же отвечаю:
— Нет, что вы...
— Дина, я, собственно, хотел уточнить: вы обещали мне прислать статью двадцать пятого, верно? — вкрадчиво спрашивает Карякин.
— Верно.
— Сегодня — двадцать шестое.
— Правда?
Пауза. Старый педант! Ну кто ее будет вычитывать в воскресенье? Не мог дождаться понедельника? Я бы дописала ее сегодня. Осталось всего ничего — зачем-то вру теперь уже себе. На самом деле написан лишь врез — расхожая байка о том, как Юрий Гагарин оконфузился на королевском приеме — “по-советски” бесхитростно съел лимон из чая. Чопорные британцы были в шоке, а Елизавета Вторая, решив сгладить неловкость, сделала то же самое. Все. Дальше — девственно чистый лист.
— Сегодня двадцать шестое, — терпеливо повторяет Карякин. — Я смотрю в календарь.
“В календарь он смотрит! Зануда,” — думаю я и говорю невинным голосом: 
— Да, действительно, двадцать шестое. Накладка вышла. Но не волнуйтесь, Эдуард Сергеевич, я отправлю вам статью завтра. Сегодня у меня... Интернет не работает.
— Можете подвезти на флешке. Или я пришлю кого-нибудь, — настаивает он.
Черт! Надо было сказать, что комп полетел...
— Извините, Эдуард Сергеевич, но сегодня не получится. Я уезжаю в пригород. Вот, уже практически стою на пороге квартиры. Очень важное дело...
— Динка! Ты еще долго дрыхнуть будешь? — заглядывает в спальню брат.
Какой же у него громкий голос... Испуганно зажимаю трубку в ладонях, но, кажется, Карякин все слышит.
— На пороге? — уточняет он, вздыхает и сдается. — Ладно. Жду в понедельник. С утра.
— Денис! — душераздирающе кричу я.
Взъерошенная братская голова возникает в дверном проеме.
— Чего?
— Это я спрашиваю — чего? Сколько раз я просила тебя не врываться в мою спальню без стука? Ты меня подставил!

— Чем это, интересно? — становится в позу брат.
— Тем! Я сказала Карякину, что уже одета и стою на пороге.
— То есть как всегда соврала. А я причем?
— Что значит — “как всегда”? Я вру только в крайних случаях! 
— Да? Тогда у тебя вся жизнь — крайний случай.
— Сгинь!
Брошенная мной подушка попадает в рамку с репродукцией Климта и та, крякнув, валится на пол.
— Ладно, извини, — меняет гнев на милость брат. — Мы все врем. И я, и мама, и отец, и бабуля с дедом тоже. Иначе не проживешь...  
Брат аккуратно возвращает фальшивого Климта на место и скрывается за дверью. Как это ни противно признавать — он прав. Мы все врем. Но, согласитесь, очень часто не по собственному желанию. 

Я иду пока вру
Каламбур из детства. Игра слов. Все зависит от того, как произнести фразу. Мама регулярно повторяла мне, что обманывать нехорошо.
— Дина, это ты съела все конфеты?
— Нет.
— Посмотри на меня. По глазам вижу, что ты.
И я старательно закрывала лицо ладошками:
— А так?
С одной стороны, родители требовали от меня честности (в отношении к ним). С другой — учили красиво врать (остальным). Помню, как на день рождения мамина подружка тетя Валя подарила мне безобразную кофточку цвета электрик. От одного взгляда на нее болели глаза и даже слегка укачивало. Кружевной воротничок нелепым блином лежал на плечах, рукава, как две клумбы, были густо усеяны розочками из белого гипюра, а посредине, словно строй солдат, блестел плотный ряд больших металлических пуговиц. Увидев этого монстра, я пришла в ужас.
— Нравится? — игриво спросила тетя Валя.
— Нет, конечно, — честно призналась я, ибо в пять лет еще не знала, что так отвечать нельзя.
Тетя Валя растерянно уронила улыбку и повернулась к маме.
— Дина! — с укором воскликнула та и стала врать: — Не обращай внимания, Валюша, она еще маленькая и ничего не понимает. А кофточка замечательная!
Когда день рождения закончился и гости разошлись, мама усадила меня перед собой и строго сказала:
— Запомни: принимать подарки нужно с благодарностью. На вопрос: “Нравится?” отвечать: “Да, спасибо!”      
— А если не нравится? — уточнила я.
— Все равно. Человек же старался, хотел сделать тебе приятное.
— Значит, врать?
Мама вздохнула, огорченная моим непониманием очевидного.
— Это не ложь. Это признак хорошего тона. Воспитанные девочки никогда не обидят другого человека. Знаешь, как тетя Валя расстроилась!
Если бы тетя Валя знала, как расстроилась я. Ведь каждое воскресенье перед ее приходом в гости на меня напяливали эту жуткую кофточку и требовали демонстрировать удовольствие. А я ходила со скорбным лицом, как робот Вертер из фильма “Гостья из будущего”, и ничего с этим поделать не могла.
— Пожалуйста, улыбнись, — шептала мне мама и, поворачиваясь к тете Вале, говорила: — Видишь, она так полюбила твою кофточку, что носит не снимая.
Со временем я научилась изображать восторг от плохих подарков. Ответная благодарность дарителей, довольных своим удачным выбором, некоторым образом компенсировала дискомфорт от вранья. Что ж, приятно, когда людям приятно, думала я и вскоре вообще перестала замечать, что вру. Приветливо улыбалась маминому начальнику — противному Семену Карловичу, не кривилась от жирной пересоленной ухи в гостях у папиного друга — рыболова-любителя, а на вопрос: “Вкусно?” честным голосом отвечала: “Очень!” Ложь, квалифицированная как “чувство такта”, вошла в привычку, приобрела все признаки условного рефлекса. И лишь выходя за пределы родительского окружения, я могла позволить себе быть такой, какая есть. Поэтому в школе регулярно получала “неуды” и замечания. До сих пор помню одну запись в дневнике: “Уважаемые родители, прошу обратить внимание на безобразное поведение вашей дочери! Она заснула на истории, а когда ее разбудили, заявила, что это произошло из-за неинтересного урока и нудного голоса учителя”. Родители очень расстроились, потому что я шла “на медаль” и подобные эксцессы могли навредить этому. 
— Но Козленок (прозвище учителя) действительно ужасно нудный! — пыталась объяснить я. — Его надо уволить по профнепригодности. Весь класс идет на урок истории, как на каторгу.
— Может быть. Но при этом никто не спит, а главное — не хамит учителю.
— Я не хамила, а сказала правду.
— Кому нужна твоя правда?! — парировала мама.
Тогда я впервые столкнулась с такой постановкой вопроса. А действительно — кому? Мне — точно нет. Козленок, вопреки милому прозвищу, был человеком желчным и злопамятным, так что о пятерке по истории можно?было забыть навсегда. Директору школы? Возможно. Ведь он отвечает за профессиональный уровень подчиненных и должен дорожить репутацией своего заведения. Только вот незадача — историк был ему племянником. No comments. Но, может быть, самому Козленку? Хотя бы для того, чтобы он стал лучше готовиться к уроку и в будущем не попадал в подобные ситуации? Это тоже вряд ли. В сорок пять лет люди не меняются. Во всяком случае, кардинально. Бездарный от природы учитель никогда не станет Ушинским или Макаренко. Не дано ему... 
Так я поняла: в большинстве своем люди врут для удобства общения. Чтобы не наживать врагов и лишних проблем. А еще потому, что хотят казаться лучше, чем они есть, или боятся потерять чью-то дружбу.

Ложное молчание
Как-то мои друзья, живущие в собственном загородном доме, купили щенка какой-то особой охранной породы. Первый месяц он свободно гулял по двору, с удовольствием облаивал проходящих мимо соседей, преданным хвостиком бегал за хозяином... И вот однажды друзья решили — пора. И посадили щенка на цепь. Чтобы привыкал к своим охранным функциям. Результат их озадачил и рассмешил одновременно. Бодрый и веселый до этого момента пес безвольной ветошью пал на землю. Прямо там, где на него надели цепь. Он пролежал без движения сутки, не откликаясь даже на хозяйские призывы покушать. И в глазах его отражалась вселенская тоска всех обездоленных собак мира. В конце концов друзья смилостивились. Бедолага мгновенно ожил и снова, как ни в чем не бывало, радовался жизни. 
Я лежала на своих любимых разноцветных подушках и чувствовала себя тем самым щенком. Цепь давила и вызывала дискомфорт. Нужно было кропать статью. И зачем я врала? Зачем взялась за персону, о которой не писал только ленивый?! Зачем вообще связалась с этим журналом, от публикаций в котором никакого удовольствия... Зачем-зачем, затем, чтобы угодить маме, которая, где только может, выискивает для меня работу. Она с трудом выносит мое положение вольного художника, считая, что нормальный человек должен обязательно закрепиться на одном месте. То, что я пишу для разных изданий, и ни одно из них не горит желанием взять меня в штат, мама воспринимает как личное оскорбление. Карякин — друг ее детства. Пользуясь этим, она наврала ему с три короба о том, какая я талантливая, прилежная, коммуникабельная и главное — покладистая, что соответствует действительности с точностью до наоборот.
— Зачем, мама? — спросила я.
— Затем, что тебе уже двадцать восемь, пора определяться.
— С моим характером работать в коллективе противопоказано.
— А ты постарайся. Будь вежлива, внимательна, не груби людям. Неужели это так трудно?
Денис прав, жить в обществе и не врать — нонсенс. Есть целый ряд ситуаций, когда обмануть гораздо выгоднее и безопаснее, чем сказать правду. Например, один мой знакомый — Леня Мамаев пишет стихи. Три раза в неделю он звонит мне, чтобы прочесть по телефону очередной шедевр. Все бы ничего, но знакомый страдает неконтролируемым потоком сознания. Он уверен, что гениальные образы являются ему свыше. Может быть, это и так, но являются они в виде навязчивого бреда, который Леня беззастенчиво, заунывным голосом прожженного графомана читает мне часами. А потом еще спрашивает:
— Ну как?
— Интересно, — говорю я с хорошо отрепетированной интонацией — смесь философского погружения в идею и легкой растерянности, мол, надо же, как неожиданно. 
Другая знакомая, Алиса Витольдовна — редактор журнала об искусстве, постоянно рассказывает небылицы о том, как ее любят звезды эстрады и кино. “Вчера звонил Филя (Киркоров), спрашивал, смогу ли я вырваться на его день рождения. Даже не знала, что и ответить, столько дел, столько дел...” или: “Представляешь, Федька (Бондарчук) учудил! Передал мне в подарок арбалет!” Ее безумные фантазии — откровенная ложь, и когда я ее слышу, чувствую себя полной идиоткой. Тем не менее выслушиваю их с вежливо-заинтересованным лицом. И даже не потому, что эта дама иногда печатает мои рецензии. Просто не знаю, как реагировать в подобных случаях. Не стану же я уличать в обмане и стыдить взрослую женщину. Поэтому и вру, делая вид, что верю.
Еще один пример — подруга Лера. Недавно ее бросил Славик, ушел к продавщице и возвращаться не собирается. Сам мне об этом сказал. Просил поговорить с Леркой, так как она его просто не слышит, вбила себе в голову, что это ненадолго. А поскольку они работают в одной лаборатории и видятся каждый день, подруга придумывает несуществующие знаки внимания со стороны бывшего, строит всевозможные гипотезы, разрабатывает планы, покупает соблазнительные наряды, врет самой себе и главное — верит во все это. А я молчу. Более того, слушая очередную байку о том, как Славик прилюдно пожирал ее глазами, поддакиваю, киваю...
Или взять вторую подругу — Машу по прозвищу Мышка. Она влюбилась в семнадцатилетнего и решила сменить имидж — стала одеваться и краситься, как подросток. Мало того — разучила сленг тинейджеров и на все вопросы теперь отвечает: “Типа того”. Это смешно, глупо и неуместно, но я опять же молчу, хотя понимаю, что однажды нежная и ранимая Машка может получить в свой адрес какую-нибудь грубую колкость...
Наконец, Андрей. Мы встречаемся больше месяца. Он умный, образованный, обаятельный, талантливый режиссер и хороший друг, но я его не люблю. Он носит мне подарки и цветы, взахлеб рассказывает о кино, постоянно твердит, какая я необыкновенная, старается произвести впечатление в постели, но я ничего не чувствую. И, как уже не трудно догадаться, молчу. Делаю вид, что все хорошо. Понимаю, что наши отношения не имеют будущего, знаю — рано или поздно мы расстанемся, но сказать об этом прямо не могу. Почему? Не хочу расстраивать? Или боюсь остаться одна? Странно, что при таком мягком характере люди считают меня резкой и неудобной. Я — более чем удобна. Даже противно! А интересно было бы попробовать говорить лишь то, что думаешь. Или не хватит смелости? Хватит. Это может быть забавным. Что-то вроде эксперимента. Внутри меня, где-то в подреберье зарождается маленький буравчик. Он начинает вертеться, набирать силу, запуская в кровь горячие авантюрные токи.

Эксперимент 
— Ты до сих пор в постели? — заглядывает в комнату мама. — Не заболела?
— Наоборот, начинаю выздоравливать.
— Мне звонил Эдуард Сергеевич...
— Уже настучал?
— Дина! Он просто волнуется. Когда ты допишешь статью?
— Никогда.
— То есть... Почему?
— Не хочу. О чем, собственно, и собираюсь сказать Карякину лично.
Беру мобильный, отыскиваю номер.
— Остановись! — требует мама. — Он больше никогда не станет тебя печатать...
— И замечательно. Все равно я своих статей не узнаю. Алло, это Дина.
— Сумасшедшая! — в ужасе шепчет мама.
— Эдуард Сергеевич, — продолжаю почти весело. — На самом деле я не написала статью и писать не буду. 
— Вот как? — задумчиво спрашивает Карякин. — И почему?
— Потому, что мне не нравится ваш журнал. И то, что вы делаете с авторскими материалами, тоже. Извините, что ввела вас в заблуждение утром. До свидания.
— Я всегда знала, что ты — истеричная социопатка! — говорит мама.
Она психолог, ей виднее... Я падаю на спину, раскидываю руки и, утопая в подушках, закрываю глаза. В теле образуется небывалая легкость. Оно поднимается под самый потолок и парит там, плавно огибая громоздкую люстру. Телефонный звонок возвращает меня на землю.
— Дина, привет, — гундосит в трубку Леня Мамаев. — Сегодня всю ночь писал. По-моему, получилось. Слушай. Дни летят, как чайки на закате, детство проскакало невпопад на блестящем синем самокате...
— Извини, Леня, — вклиниваюсь я в его монотонный напев. — Я не хочу больше слушать твои стихи.
— Почему? — спрашивает он потусторонним голосом.
— Потому что они мне не нравятся. Не обижайся. Я давно должна была тебе это сказать...
Трубка отвечает гробовым молчанием, и я отключаюсь первой. Так. Теперь, пожалуй, можно и вставать. В час я встречаюсь в кафе с Леркой. Ей не терпится поведать мне об очередных свершениях на любовном фронте. Эксперимент приобретает щекотливый характер.
— Я здесь! — машет мне подруга из глубины зала и, не дождавшись, пока я сяду, начинает повествовать: — Представляешь, я сегодня подвернула ногу, и Славик наложил мне тугую повязку. Он все время отводил взгляд, а руки дрожали... Как думаешь, нам уже пора объясниться?
— По поводу чего?
— Ну как же! Это не может продолжаться вечно...
— Вот именно, не может.
Возникает пауза. Я собираюсь с мыслями. Говорить близкой подруге обидные вещи — занятие не из самых приятных.
— Лерочка, — начинаю как можно мягче. — Славик к тебе не вернется. Это очевидно...
— Что ты говоришь?! — округляет глаза подруга.
— Я говорю, что он не вер-нет-ся. И взгляд он отводит лишь потому, что не знает, как избежать твоих знаков внимания. Он мучается от них, томится...
— Это он тебе сам сказал? — холодеющим голосом уточняет Лерка.
— Сам. Так же, как и тебе. Но ты почему-то предпочла не слышать...
— Все!
Она встает, нервно дергает зацепившуюся за спинку стула сумочку и, не прощаясь, покидает кафе.
Что ж, в любом процессе есть свои издержки. Нужно быть готовой к тому, что рано или поздно тебя станут ненавидеть. Оставшийся день провожу за компьютером. Мама дуется и не разговаривает со мной. Отец тоже дуется. Из-за мамы. “Надо всегда думать о последствиях”, — шипит он, поймав меня в коридоре. Дед занят мемуарами, бабуля — сказками. Написала полкниги и теперь не может решить, за кого выдать принцессу заколдованного королевства. Никому нет до меня дела. Разве что Денису. Он является со свидания в приподнятом настроении — неприступная крепость по имени Марина сдалась. Они, кажется, ходили в кино, потом в кафе, где брат устроил для любимой аттракцион невиданной щедрости. А теперь на волне повысившегося тестостерона подзуживает меня:   
— Говорят, ты сегодня с цепи сорвалась, да?
— Отстань.
— Вот так прямо решила всем — правду-матку в глаза, да?
— Да. Именно. Хочешь, и тебе скажу?
— А ну-ка, ну-ка?
— Твоя своенравная “Марина Мнишек” бросит тебя через неделю. Максимум — через десять дней. Спорим?
Брат продолжает улыбаться, но в глазах его появляется хищный блеск.
— Это почему же?
— Потому что ты — подкаблучник. А женщины любят сильных и независимых мужчин. Пушкина читал?
— Дура, — коротко говорит брат и захлопывает перед моим носом дверь.
Согласна, жестоко бить по больному месту, но это — правда. Денис всегда страдал от излишней мягкости и уступчивости. Должен же был кто-то ему об этом сказать?
На следующий день еду на встречу с Алисой Витольдовной. У нас назревает один совместный проект.       
— Дина! — радостно встречает она меня на пороге. — На ловца и зверь бежит. Нужно срочно написать рецензию. Положительную, разумеется. Только по срокам — форс-мажор, у тебя как со временем? Успеешь за день?
— Попробую. А какой фильм?
— Хороший фильм, — заверяет редакторша и называет картину, которую я недавно яростно критиковала в разговоре с Андреем.
— Извините, но мне это кино не понравилось, — отвечаю с улыбкой. — Значит, придется писать не то, что думаю, то есть — врать, а я не хочу. Так что поручите рецензию кому-нибудь другому, — говорю и протягиваю бумаги. — Вот здесь наработки по нашему проекту. Я подробно расписала тематическую часть, включая тексты для примера. Чтобы можно было уже сейчас оценить стиль... 
Но Алиса Витольдовна даже не смотрит на бумаги.  
— То есть кому это — “другому”? — вопрошает она. — Ты сама все напишешь! Фильм кассовый и Костюня там такой замечательный...
— Костюня?
— Ну да. Хабенский! Я с ним, кстати, на этой неделе встречаюсь. Неформально, как друг... Ну, ты понимаешь, — многозначительно улыбается редакторша. — Ладно, сейчас попьем кофейку и обсудим рецензию...
— Извините, но я не буду ее писать, — повторяю отчетливо. — Это плохой фильм.
Алиса Витольдовна смотрит на меня презрительным кошачьим взглядом.
— И ты думаешь, что мы сможем работать дальше?  
Идет к столу, садится и с непроницаемым лицом бросает:
— Я вас больше не задерживаю.
— Ладно, — говорю. — До свидания. Привет Костюне. И Филе с Федькой тоже. Да, чуть не забыла, Бенедикту от меня низкий поклон.
— Кому? — оживает редакторша.
— Папе Римскому. Вы же наверняка с ним на короткой ноге...
Вечером звонит Машка.
— С тобой все нормально?
— Да, а что?
— Лера сказала, что ты ее очень обидела. А еще Леня Мамаев... запил. Говорит, тоже из-за тебя. Что, вообще, происходит?
— Ничего. Просто люди не любят правду.
— Ну, не знаю... — сомневается Машка. — Я, например, правду люблю.
— Уверена? Тогда как бы ты отреагировала, услышав, что в желании сойти за семнадцатилетнюю, выглядишь смешно и даже жалко?
Я сразу поняла — это перебор. Но меня несло, и остановиться не было никакой возможности. Машка заплакала и бросила трубку.
С этого момента началась новая полоса в моей жизни. Телефон умер. Даже Андрей не звонил почему-то. Мама старалась быть учтиво вежливой, но по-прежнему избегала общения. Денис игнорировал мою персону открыто. Работы не было. В редакции журнала “Мегаполис”, где меня печатали часто и с удовольствием, сухой голос ответил: “В данный момент наше издание не испытывает дефицита с редакционными материалами”. “Звездные истории” так вообще завернули уже сверстанную статью. Дни напролет я сидела в своей комнате, даже не удосуживаясь сползти с постели, перекладывала с места на место любимые разноцветные подушки и думала, думала, думала... Что такое правда? Разрушительное торнадо, без разбору крушащее все на своем пути, или тонкий скальпель, виртуозно отсекающий лишь то, что мешает жить. Когда по-другому просто нельзя. Вроде бы я победила, и нужно было радоваться. Эксперимент удался. Почему же тогда так хочется плакать? А потому, что моя правда никому не была нужна.  Все, чего хотели Лерка и Маша, так это чувствовать себя счастливыми. Самообман — защитная реакция раненой души. Он лечит ее, оберегает от грубой реальности. А правда в этот момент, такая правильная, такая умная, — крысиный яд. Мама, Денис, Леня Мамаев, они ведь очень хорошие...
Зазвонил телефон. Я покосилась на него с недоверием. Выждала несколько секунд, сняла трубку.
— Динка, я вернулся! — закричал на том конце Андрей.
— Вернулся? Откуда?
— Ну, привет... Из экспедиции.
Господи, с этими экспериментами я совсем забыла, что он уезжал на съемки в глушь, где даже мобильный не берет. На самом деле Андрей был, пожалуй, единственным человеком, которому во всей этой истории стоило сказать правду. Для его же блага. Но голос оказался необыкновенно родным и долгожданным, как спасательная шлюпка для несчастного, чудом выжившего в кораблекрушении и безнадежно потерявшегося в океане.
— Андрюша! — радостно пропела я. — Тебе еще никто обо мне ничего не говорил?
— Нет. А что случилось?
— Приезжай скорее, расскажу, —  пообещала я и, вздохнув, жалобно добавила: — Мне так плохо, я совсем одна. Как на необитаемом острове...

Наследный принц Эфиопии
Каждое мое утро начинается одинаково, с вопроса “Какие планы на сегодня?” Задает его мама. В интонации — оптимистичные нотки надежды на чудо. В “чуде” ничего сверхъестественного: у мамы, как у золотой рыбки, всего три желания. Первое — чтобы я, наконец, устроилась на приличную работу. Второе — поскорее вышла замуж за опять же приличного человека. И третье — родила бы ей внуков. Не менее двух. Можно даже неприлично крикливых и капризных. Мое грядущее тридцатилетие пугает маму больше собственной пенсии. В этом возрасте у нее уже были я и мой брат Денис. А также пусть нелюбимая, но стабильная работа и пусть не очень успешный, но все-таки муж.
Восемь пятнадцать. Я открываю глаза и чувствую себя абсолютно счастливой. Ну, вы знаете, как это бывает утром, сразу после пробуждения... Несколько мгновений ты находишься в состоянии прострации, невесомости, сладкой амнезии. Нет ни прошлого, ни настоящего. Только ты, упругий луч солнца по диагонали и тишина. Нирвана, ускользающее тело мягкого сна, блаженная улыбка на губах... А потом все исчезает. Быстро и бесследно. Сначала ты слышишь запах бабушкиных пирожков. Он настойчиво просачивается во все дверные щели и щекочет ноздри. Казалось бы, вполне приятное ощущение, но нет, оно означает — добро пожаловать в реальность. Суровую, без всякой там легкомысленной невесомости и уж тем более нирваны. В реальности, как на гражданской войне, — никогда не угадаешь, кто враг, а кто друг. Поэтому не спешишь открывать глаза, натягиваешь одеяло до самого подбородка, тщетно силясь продлить состояние полусна, а за дверью уже бурлит жизнь.

— Кто-нибудь видел мою голубую рубашку? Лена!
— Она в стирке.
— Понятно.
Топ, топ, топ. Дзинь... 
— Петя, ты с ума сошел? Не бери, она же грязная!
— Так ведь чистой нет...
— Мама, папа, я в институт. Пока!
— Дениска, ты позавтракал?
— Да. Бабушка пирожками накормила.
Из кухни, выразительно:
— Он почти ничего не ел! И не хочет брать с собой.
Затем какая-то возня в коридоре, звук приближающихся шагов, скрип моей двери и:
— Дина, ты уже проснулась?
Лежу, как мумия, делаю вид, что не слышу. Мне некуда спешить. В редакции “Столичной жизни” меня ждут лишь после обеда. Завтракать я тоже еще не хочу...
— Ты спишь, Дина? — настойчиво выясняет мама.
Симулировать глубокий сон при подобных обстоятельствах глупо. Даже впавший в спячку медведь пробудился бы от ее пронзительного голоса.
— Доброе утро, — говорю зевая.
— Доброе. Ну, какие планы на сегодня?
— В девять ноль-ноль завтракаю с наследным принцем Эфиопии, потом нужно заскочить в Пулитцеровский комитет — получить премию, дать пару интервью на телевидении, в обед забежать на прием к президенту — хочет со мной посоветоваться кое о чем, а к вечеру собираюсь родить двойню. Мальчика и девочку. Как думаешь, успею?
Мама нервно закусывает губу и выходит из спальни, хлопнув дверью.
— Ма, это шутка! — кричу ей вслед.
И ведь совсем никого не хотела обижать... Думала, проскользну тихонько на кухню, выпью кофе и засяду в любимом кресле с книжкой в руках. Но вообще, было бы неплохо встретить принца. Пусть даже эфиопского. А что? Из меня бы получилась замечательная принцесса. Дети только будут мулатами, и мама сойдет с ума. Для нее же главное — чтобы все, как у людей. Хотя, королевская кровь, может, и смягчит ситуацию... Воображение отчетливо рисует двух забавных негритят в кисейных одеждах. На мальчике (он постарше) бархатный берет с мягко загнутым пером, на девочке — кружевные панталоны. А я... 
— С ней же совершенно невозможно разговаривать! — доносится из коридора раздраженный мамин шепот. — Сам иди!
В комнату заглядывает отец.
— Доброе утро, дочка!
— Доброе!
— Опять поссорились?
Он снимает очки и начинает тщательно протирать их салфеткой.
— Я всего лишь пошутила. А что бы ты сделал, если б тебе каждое утро задавали один и тот же вопрос, надеясь услышать правильный ответ. Мол, да, мамочка, прямо сегодня пойду устраиваться на работу. И буду сидеть восемь часов в сутки у монитора, испорчу зрение, приобрету сколиоз четвертой степени, но тебя не опозорю. Так что всем своим подругам ты сможешь с гордостью сказать: “Дина служит в приличном издательстве. Без нее там просто никуда!” Но я ведь и так работаю. Ты хоть это понимаешь? Да, я — свободный художник и пишу туда, куда хочу. Или где больше платят. Мне нравится такая жизнь, и я не знаю, почему она кому-то мешает. У меня скоро комплекс разовьется — боязнь не оправдать маминых надежд!
Отец нетерпеливо морщится:
— Очень ты боишься, как я посмотрю. Мама просто волнуется о твоем будущем... Ладно. Я не за этим пришел. Тут такое дело... Ты помнишь тетю Люсю?
Помню ли я тетю Люсю? Еще бы! В детстве, когда мне было лет восемь, она брала меня с собой и просила называть ее просто Люсей. Всегда ухитрялась знакомиться с какими-то сомнительными типами и на вопрос: “Кто это прелестное дитя?”, кокетливо отвечала: “Моя младшая сестричка”. Притом что разница у нас была почти в тридцать лет. Психология восприятия — мы перестаем верить глазам, когда в силу вступают цифры и факты.
— А почему ты спросил? 
Отец надевает отполированные до идеального сияния очки и начинает подбирать слова. Момент знакомый и ничего хорошего не предвещающий.
— Сегодня тетя Люся приезжает к нам в гости. Вместе с племянником по мужу — Мишей. Ты его не знаешь...
— И...
— Надо бы устроить ему культурную программу...
— Чего-чего?
— Ну, поводить по городу, показать центр, магазины, музеи...
— А почему я?
— Потому что ты — свободный художник. Только что сама сказала, — улыбается отец. — А мы все привязаны к работе.
— Бабуля не привязана. И дед...
— Ну как ты себе это представляешь? — доносится из коридора возмущенная реплика, и в комнату врывается мама, которая, вероятно, все это время подслушивала под дверью. — Мише тридцать лет! Разве ему будет интересно гулять с бабушкой или сидеть с ней в ресторане, например? О чем они станут говорить?  
— Так я еще и ужинать с ним должна? Нет уж, увольте. Во-первых, я этого вашего Мишу в глаза не видела. Во-вторых, у меня днем работа, а вечером — свидание с Андреем.
Мама пренебрежительно отмахивается.
— Это несерьезно. Ты встречаешься со своим Андреем уже полгода, и что? Предложение он тебе почему-то не спешит делать...
— Мама, не начинай.
— Его же кроме кино ничего не интересует. У него мозги набекрень! Недавно на лестничной клетке взял меня в кадр...
— Что сделал? — напрягается папа.
— Ладони кадром сложил, вот так, — показываю я.
— Шизофреник, — констатирует мама. — Поверь мне, я психиатр, и таких, как твой Андрей, насквозь вижу. Ничего серьезного с ним у тебя не выйдет, даже не стоит тратить время!
Я набираю воздух в легкие, чтобы дать достойный отпор, но мама резко меняет тактику — делает по-детски плаксивое лицо и говорит:
— Ну, пожалуйста, Диночка, ради меня. Не так уж часто я тебя о чем-то прошу...
— А надолго они приезжают? — сдаюсь я.
— На два дня. Пролетят — не заметишь!
Меня охватывает неожиданный приступ альтруизма, подкрепленный желанием доказать, что не такая уж я и плохая дочь.
— Ладно, — говорю, — давайте сюда вашего Мишу, буду его выгуливать... Только мне к двум — в редакцию. А после могу забрать его где-нибудь в центре. Да хоть возле Золотых Ворот... 

Племянник тети Люси
Я бессовестно опаздывала на сорок минут. Редактор “Столичной жизни” как всегда увлекся собственным красноречием. Он долго витийствовал по поводу общего падения нравов в условиях сурового экономического кризиса, гневно осуждал продажных селебрити, жалел бедных старушек, едва сводящих концы с концами... В итоге заказал хвалебный репортаж из пафосного ресторана и отпустил меня с богом.   
Описанный мамой как “высокий интеллигентный брюнет”, Миша оказался сутулым долговязым очкариком с копной действительно черных нечесаных волос. На нем был затрапезный синий свитер с белым орнаментом в виде северных оленей, коротковатые узкие брюки неопределенного цвета и начищенные до солдатского блеска узконосые туфли. Миша торжественно, словно первоклассник, держал в руках букет гвоздик и, оглядываясь по сторонам, близоруко щурился. Наконец, увидел меня, сделал шаг навстречу и улыбнулся. 
— Здравствуйте, Дина! Вас легко узнать. Вы такая...
— Извините, что опоздала.
— Ничего страшного. Девушки всегда опаздывают.
Это было последнее, что я услышала. Дальнейшие два часа мой спутник таинственно молчал, громко сопел и не сводил с меня глаз. Даже когда мы шли рядом, косился в мою сторону, из-за чего два раза споткнулся и один — чуть не врезался в столб. Поэтому я с прилежностью начинающего гида не умолкала ни на секунду.
— Посмотрите налево. Это наш знаменитый Оперный театр. Его построили в тысяча девятьсот первом году на месте сгоревшего. Городская дума объявила тогда международный конкурс. В нем участвовало двадцать архитекторов из разных стран. Победил проект петербургского профессора Виктора Шретера. Я когда-то об этом статью писала. Вот... Сейчас мы выйдем на Крещатик...
— А можно мне пригласить вас на чашечку кофе? — вдруг спросил Миша.
— Легко! — улыбнулась я.
В кафе он снова умолк, не знал куда деть руки, поэтому бесконечно долго размешивал сахар в чашке. На вопросы отвечал односложно, опускал глаза и вздыхал, так что мне пришлось снова говорить за двоих. Я поведала Мише о журналах, с которыми сотрудничаю, о редакторе “Столичной жизни”, вынудившем меня опоздать, о бабушкиных пирожках, учебе брата Дениса и даже маминых пациентах психиатрической клиники. Чувствовала себя при этом крайне неуютно, так как не привыкла к длительным монологам в присутствии собеседника. Хоть бы кивнул или поддакнул... Когда фантазия моя окончательно иссякла, я спросила:
— А чем вы занимаетесь, Миша?
— Я биолог, — коротко ответил он и, неловко подавшись вперед, тихо сказал: — Спасибо вам, Дина.
— За что?
— За то, что согласились прийти ко мне на свидание. Я, как вы понимаете, не мачо и с обыкновенными-то девушками тушуюсь. А уж с такой красивой, как вы...
— Свидание? — уточнила я. — Вы сказали — свидание?
Влетев домой, я застала семейную идиллию. Мама и тетя Люся суетились у плиты, папа чистил картошку, дед резал лук, бабушка накрывала на стол. Они дружно повернули ко мне головы и почти хором спросили:
— А где Миша?
— Дина! Как же ты выросла и какая красавица! — не дав ответить, запричитала тетя Люся.
Сама она заметно сдала, располнела и вряд ли теперь могла претендовать на роль моей старшей сестры.
— Где Миша? — повторила мама упавшим голосом.
— В загсе. Собирайтесь, я приехала за вами. Роспись через полчаса.
Возникла пауза, которую принято называть мхатовской, после чего тетя Люся глупо хихикнула и пропела:
— Ну, милые мои, такого поворота даже я не ожидала!
— А чего ты ожидала? — поинтересовалась я. — Чего вы все ожидали?
— Дина, прекрати! — потребовала мама.
— Но это же смешно! Устраивать мне свидание с кем попало, извини, тетя Люся, за моей же спиной. Я что, по-вашему, совсем безнадежна?
— Мы просто хотели познакомить тебя с приличным человеком...
— Зачем?
— Затем, что сама ты сделать это не в состоянии! — взвизгнула мама. — Ты живешь, как трава в огороде! Мне обидно, что другие дети, не имея и десятой части твоих возможностей, уже давно вышли в люди, а ты... Ты ведешь себя, как инфантильный ребенок, и совершенно не думаешь о будущем. Ни своем, ни нашем! 
— Но это моя жизнь!
— Да? А мы, значит, не в счет? Ты всегда была эгоисткой!
— Я?! — задохнулась я и тут же вспомнила, как с детства прилежно исполняла все мамины просьбы, нянчилась с Денисом, убирала квартиру, мыла посуду. Как старалась получать пятерки, зная, что для мамы это очень важно. Как в девятом классе перестала встречаться с мальчиком только потому, что он также был рыжим, и мама переживала, что на нас станут показывать пальцами. Как на первую зарплату купила ей роскошную блузку и все равно не угодила. Как писала статьи в неинтересные  журналы только потому, что не хотела расстраивать маму, подсовывающую мне свои “полезные” связи. С кем угодно я могла не церемониться, быть резкой и категоричной, но только не с ней.

— Да! Ты — неблагодарная эгоистка! — твердо заключает она, став в позу Ермоловой со знаменитого портрета Серова.
Я разворачиваюсь, молча иду в комнату, достаю чемодан и начинаю складывать в него вещи. Под левым ухом у меня есть особая жилочка. Всякий раз, когда что-то сильно расстраивает или злит меня, она начинает отчаянно пульсировать. Так, что я перестаю слышать мир, только тяжелые гулкие удары невидимых тамтамов...
— Если ты сейчас уйдешь — можешь домой не возвращаться! — возникает в дверях мама.
Реплика, как из плохого кино. За ее плечом вырастает голова тети Люси.
— Динка, ты что, серьезно? Да мы же просто решили тебя развлечь!
Я хочу коротко и понятно объяснить, что причина не в Мише и этом идиотском свидании, а в последних маминых словах, но обида вулканической лавой растекается в моем теле, поднимается к самому горлу, и я захлебываюсь ею так, что просто не могу говорить. Тамтамы звучат все громче. Картинка плывет, и передо мной появляются размытые лица. Сначала бабушкино — встревоженное, она что-то говорит, пытаясь усадить меня в кресло. За ней — дед. Он повторяет: “Эх, девчата, ремня бы вам...” Потом папа: “Динка, не дури! Все утрясется”. Тетя Люся кудахчет что-то, как квочка, все суетятся, бегают, размахивают руками, и только мама монументально молчит. Ах, если бы вместо той заштампованной фразы она сказала просто: “Извини, дочка, я погорячилась”, — ничего бы не было. Ни чемодана, ни разбросанных по комнате вещей, ни всей этой суматохи. Но мама молчит. Не помню, как я вышла из квартиры. Как спустилась лифтом вниз. Как села в такси и приехала на другой конец города. Мысли назойливо роились вокруг короткого обидного эпизода, прокручивая его снова и снова.
— Вот это сюрприз, — расплывается в улыбке Андрей, открыв двери своей квартиры. Берет из моих рук чемодан. — Проходи.
— У тебя телефон отключен.
— Правда? Точно. А что случилось?
— С мамой поссорилась.
— Понятно...
— Что тебе понятно? — вспыхиваю я.
— Ладно, не горячись. Это просто слово такое “понятно”.
Мы проходим в кухню.
— Кофе будешь?
— Да.
Андрей усаживает меня на стул и начинает неспешно возиться с кофемолкой. Она у него ручная, аутентичная, со старинным орнаментом на медных боках. Мелет зерна тщательно, но крайне медленно. Сейчас это меня особенно раздражает.
— Слушай, у тебя электрической нет?
— Нет. А зачем?
— Затем, что с этой я до утра кофе ждать буду!
— А ты куда-то спешишь?
И снова на меня накатывает волна раздражения:
— Так, значит, если мне некуда идти, я должна подчиняться твоим правилам и помалкивать, да?!
— Вообще-то — это правила кофемолки, — чуть смущенно отвечает Андрей. — Она быстрее не может.
— Давно пора было купить нормальную, а не выпендриваться, — говорю я и почти сразу испытываю ужас. Тембр моего голоса, а главное, его интонация — мамины. Как будто это она произнесла, выглянув из-за моей спины.
— Да что с тобой? — растерянно спрашивает Андрей.
В самый раз сказать: “Извини, занесло”. Но вместо этого я по-маминому поджимаю губы и говорю:
— Скажи, почему ты на мне не женишься?
Он, как ребенок, хлопает ресницами и молчит.
— А хочешь, я скажу? — окончательно вступает в права мама. — Ты не женишься на мне потому, что я тебе не нужна. Тебе вообще никто не нужен. И ничто. Только кино. Ты же помешался на нем. Шизофреник!
Обнаруживаю себя уже внизу у подъезда, с чемоданом в руках. Мама-мама, какая же ты все-таки...

Умница-красавица
Вообще, это удивительное явление я наблюдаю не в первый раз. И что интересно, мама просыпается во мне именно тогда, когда я меньше всего этого хочу. Мало того, для вторжения она выбирает далеко не лучшие реплики или тон. А ведь у нее масса достоинств. Ну почему, допустим, я не переняла мамин певческий талант или хотя бы нежное мурлыканье, с которым она возится на кухне? Почему не взяла ее способность красиво читать стихи или говорить комплементы особенным лучистым голосом? Зачем мне ее въедливая педантичность и обидный сарказм? И уж тем более мне не нужен этот отвратительный мещанский тон!  
Сколько себя помню, мама всегда была мной недовольна. Говорила:
— Да, неплохо, но вот хорошо бы сделать так...
И предлагала свой альтернативный вариант. Это “хорошо бы” все детство не давало мне покоя. Мама никогда не называла меня умницей и красавицей. Ей постоянно чего-то не хватало или, наоборот, что-то мешало.
“Ну почему ты у меня такая рыжая? Вот уж прадедовские гены...” или “Лучше надень брюки, у тебя слишком худые ноги...”, “Не говори так громко!” или “Что ты там шепчешь, я ничего не слышу!”, “Не сутулься, посмотри, какая ровная спинка у Наташи” или “Чего ты вытянулась, как оловянный солдатик, расслабься”. В общем, я так и не смогла стать для мамы лучшей. Очень старалась, но не смогла.
— Привет! — обрадовалась мне Лерка. — Чемодан у тебя какой красивый... Куда-то едешь?
— Из дома ушла. 
— Ничего себе... Будешь теперь у меня жить?
— Если пустишь.
Так я поселилась у подруги, отключила телефон и решила начать новую жизнь. Я смутно представляла, что такого нового в ней будет, только твердо знала — домой не вернусь.
Но уже на следующий день в квартире подруги раздался звонок. Лерка долго кричала в трубку “Але-але!” затем протянула ее мне:
— Это тебя, Дин... Кажется, что-то случилось, связь плохая, еле слышно...
Я схватила трубку. На том конце оказался Денис. Голос его доносился как будто из глубокого колодца. Он кричал изо всех сил, но в трубке трещало, жужжало, свистело, и мне удалось лишь разобрать, что маме плохо и она в больнице номер восемь. Не то на втором, не то на третьем этаже. На этом связь прервалась. Мобильный Дениса тоже не отвечал. Сердце мое замерло, а потом вздрогнуло и бешено запрыгало в груди. Я метнулась к выходу. Выскочив из подъезда, рванула к стоянке такси.
— Восьмая больница, скорее! 
Машина понеслась по городу, за окном замелькали столбы и деревья. Почему-то вспомнился школьный выпускной. Мама стояла среди родителей серьезная, торжественно подтянутая. На ней было красивое голубое платье и брошь в виде ласточки. Найдя меня глазами, она улыбнулась и кивнула. Мол, все хорошо, я здесь. Вспомнился и жаркий июньский вечер на даче. Мама с бабушкой перебирали клубнику и пели “Синий платочек”. Красиво, в два голоса. А я писала реферат и тихонько любовалась ими. Мама осматривала каждую ягодку, выбирала самые спелые и откладывала их в сторону на блюдце. Потом протянула его мне. Вспомнилось и совсем далекое детство. Я разбила колено. Так, что кровь ручьем бежала по ноге. Было не столько больно, как страшно. Я закричала: “Мама! Мамочка!” и что есть духу побежала домой. Увидев рану, мама быстро промыла ее, достала йод, усадила меня на стул и сказала: “Сейчас немного попечет, но ты не бойся, я буду дуть. Возьми меня за руку, станет больно — сжимай”. Было не просто больно, рана пылала огнем, и я сжимала мамину руку что было сил. А она мазала коленку йодом, дула на нее и повторяла: “Вот и хорошо. До свадьбы заживет”. На маминой руке еще долго темнел синяк. “Надо же, какая ты у меня цепкая”, — смеялась она. Вспомнив все это, я вдруг поняла, насколько сильно ее люблю и как боюсь потерять. Старые обиды казались теперь глупыми и незначительными. Только бы с ней было все хорошо...   
Таксист остановил машину. Я выскочила и побежала к больнице. Неподалеку у центрального входа старушки продавали цветы, среди них были мамины любимые розы. Я купила букет, влетела в  приемное отделение. Там сказали: “Поднимайтесь на третий этаж, в травматологию”, и я понеслась по лестнице, не дожидаясь лифта. Воображение тем временем рисовало самые страшные версии. Неужели мама решила покончить с собой и выбросилась из окна? Нет, это полный бред! Тогда что?
Она лежала на высоких подушках. Загипсованная нога возвышалась над постелью. Увидев меня, встрепенулась.
— Дина! Ты пришла...
— Мамочка! — бросилась я к ней. — Что случилось?
— Да вот... Мы решили с папой сделать в твоей комнате ремонт. Я забралась на стол снять шторы и упала.
— Какой ремонт? Зачем? — засмеялась я, почувствовав невероятное облегчение.
— Ну, как же... Сюрприз хотели тебе сделать. Ты ведь вернешься домой? Или...
— Конечно, вернусь. Конечно... И внуков тебе нарожаю!
— От наследного принца Эфиопии? — улыбнулась мама.
— От кого захочешь. Хоть от Миши вашего. Ты только выздоравливай...

Не верьте снам, особенно с четверга на пятницу...
Это была, конечно, глупая затея. Я не люблю пари. Когда кто-то начинает говорить: “А спорим...”, тут же ухожу в сторону. Принципиально. Просто считаю бессмысленным занятием доказывать кому-то свою правоту. Зачем? Достаточно того, что я сама себе верю. В общем, прожила я с этим твердым убеждением почти тридцать лет и на тебе... Но все по порядку.   
Мне приснился сон. Будто сижу я в торце длинного-предлинного стола, накрытого белой крахмальной скатертью. Передо мной — дымящаяся чашка кофе, в ажурной хлебнице — свежие круассаны. Дом такой, о котором давно мечтала, — просторный, светлый, с деревянной лестницей на второй этаж. На полу — мягкий ковер с высоким ворсом, у ног свернулся калачиком большой рыжий кот. Оконные витражи отбрасывают на стены мягкие цветные пятна. Откуда-то из глубины дома доносится нежная музыка, не то Моцарт, не то Вивальди... Одним словом, полная идиллия. И вот я протягиваю руку за круассаном и в ужасе замираю на полпути. Потому что рука моя — вовсе не моя, а дряблая, узловатая и морщинистая. К тому же дрожит. Я гляжу на эту руку с отвращением, и сердце леденеет от жуткой догадки. Позади зеркало, нужно только обернуться. Но страх сковывает плечи. Я сижу в оцепенении, не в силах пошевелить и пальцем. Наконец не выдерживаю — медленно оборачиваюсь. Из зеркала на меня смотрит дряхлая старуха. Лицо безжалостно испещрено морщинами, седые волосы собраны в жиденькую гульку, на носу — круглые очки... “Нет, — говорю я и качаю головой. — Это не я!” — “Да, — улыбается старуха одними глазами. — Ты!”
Проснулась я в холодном поту и еще несколько минут продолжала видеть лицо старухи. Оно выплывало из темного угла комнаты и медленно приближалось ко мне. В общем, пришлось включить свет и до утра промаяться с книжкой. Но и утром мысли о странном сне не отпускали меня. За завтраком я вспомнила, что сегодня пятница и, пугая домашних, раз пять вскидывала руку. Придирчиво осматривала ее, боясь обнаружить какие-нибудь необратимые признаки старения. Но гораздо больше меня волновало другое — толкование увиденного. 

— Я думаю, это очень хороший сон, — с порога заявила Лерка, к которой я, измученная догадками, срочно напросилась в гости.
Подруга принадлежала к тому редкому типу женщин, которые презирали мистику, не верили в интуицию и на любой вопрос находили простые и понятные ответы. Именно это мне сейчас и требовалось.  
— Ну сама посуди, — оптимистично продолжила Лерка. —  Ты видела себя глубокой старухой, так? Так. Значит, жить будешь долго. Это — во-первых. Во-вторых, ты видела дом своей мечты, а значит, он у тебя таки будет! Разве плохо?
— Стол был накрыт на одну персону, — напомнила я. — Ни мужа, ни детей, ни внуков... Я сидела за пустым столом. Одна, понимаешь?
— Подумаешь! — хмыкнула подруга. — Может быть, дети живут отдельно, муж — на рыбалку пошел, а внуки — в школе. Или в летнем лагере.
Подсознательно я всегда хотела иметь большую семью. Представляла троих детей: двух мальчиков — Глеба и Дениса — и девочку — Лизу. Муж в этих фантазиях выглядел довольно абстрактно — некто улыбчивый, белозубый, с широкими плечами и низким бархатным голосом. Но он был! Мы выезжали за город на пикник с симпатичной плетеной корзинкой. Из нее обязательно торчал пучок свежей зелени и длинный хрустящий багет. А еще у нас была собака — смешной терьер по кличке Тобик. Дети его очень любили. Когда мальчишки с отцом играли в футбол, Тобик путался у них под ногами, стараясь отобрать мяч. А мы с Лизой смотрели на них и смеялись...
— Нет, — сказала я. — Это был вещий сон. Еще и приснился с четверга на пятницу. Похоже на знак. Предупреждение...
— О чем?
— О том, что жизнь проходит, пора как-то определяться. Но вот что непонятно... У меня ведь целая дивизия поклонников, но ни с одним не сложилось... Как думаешь, судьба?
Лерка отвернулась к окну и заскучала. Мне был знаком этот маневр. Он означал примерно следующее: “Сказала бы я тебе, подруга, в чем дело, только не хочу связываться...”
— И потом, замужество — очень серьезный шаг, — продолжила я. 
Лерка изобразила ряд выразительных фигур бровями.
— Для него нужно созреть...
Надула щеки.
— Найти того человека, который...
Громко высморкалась в салфетку.
— Ну ладно, говори уже! — потребовала я. — Хватит гримасничать.
— Нет, не буду, — покачала головой Лерка. — Обидишься.
— Не обижусь. Говори.
— Ну хорошо.
Она помолчала немного и начала издалека.
— Возьмем, например, кота.
— Кого?!
— Кота. Если его все время гладить против шерсти, то шерсть, в конце концов...
— Ляжет в другую сторону?
— Выпадет! Кот почувствует себя несчастным и сбежит. Кому понравится ходить лысым?
— Допустим. Только к чему эти эзоповы примеры?
— А к тому, что ты не умеешь вести себя с мужчинами. Все против шерсти норовишь. Надеешься, что ляжет. А так не бывает. Не ляжет! Короче, ты — типичная антижена.
— Кто-кто? Сама придумала?
— Неважно. Ты, Динка, целенаправленно делаешь все, чтобы не выйти замуж.
— Неправда.
— Правда! Вот, пожалуйста, — постоянно споришь например. А мужчины этого не любят. Ты все время даешь им понять, что умнее, а это вообще недопустимо! У меня тоже характер не мед, сама знаешь. Но Толик от меня никуда! А почему? А потому, что я всегда оставляю за ним право первой скрипки. Если надо — восхищаюсь, заглядываю в рот. Да-да, заглядываю! И не изображаю Клару Цеткин с Розой Люксембург. Это пусть феминистки пыжатся, а умные женщины всегда знают, чем удержать мужчину. Ну что ты на меня так смотришь? Учись, пока я жива!
— Такое ощущение, что ты начиталась книг вроде “Как завоевать любимого. Навсегда!” — засмеялась я. 
— А вот напрасно иронизируешь, — отрезала Лерка.— Кому-кому, а тебе эти книги бы не помешали. Хотя...
Она глубоко вздохнула и продолжила таким тоном, каким обычно судьи зачитывают приговор:
— С твоим характером лучше просто признать: я не создана для серьезных отношений. Признать и успокоиться.
Признать? То есть — сдаться? Поставить крест? Уступить судьбе? Всю жизнь прожить одной, а потом глубокой старухой сидеть за длинным столом, пить кофе, есть круассаны и смотреть на свои беспомощно дрожащие руки? Нет уж, извините! Но самое обидное — Лерка! Похоже, она на самом деле считает меня безнадежной. Это вызов. 
— Знаешь что, — сказала я. — Мне стоит только захотеть...
Подруга снисходительно улыбнулась, из-за чего я окончательно впала в детство. То есть повела себя, как рефлексирующий подросток. Заявила:
— Значит так! Предлагаю пари: ровно через неделю меня позовут замуж сразу двое. Будешь свидетелем.
— Да ладно тебе, — отмахнулась Лерка.
— Не ладно. Давай обсудим условия.
— Ну давай, — весело согласилась она. — Если ты выиграешь, то я за свои деньги отремонтирую твою машину. А если я выиграю, то ты... перестанешь со мной спорить. Идет?
— Не идет. Какие-то неравноценные условия. Ты, наверное, заранее уверена, что я проиграю, и смягчаешь их. 
— Опять споришь? Ну хорошо. Добавим пять кило мороженого. Крем-брюле, — предложила Лерка. — По рукам?
— По рукам.
Но выйдя на улицу, я вдохнула свежего воздуха и подумала: бред какой-то... Зачем мне это? И тут же нашла ответ. Затем, чтобы убедиться — в природе еще существуют мужчины, способные позвать меня в жены. Все будет хорошо. А сон... Болезненная игра подсознания. Издержки творческой профессии. Плод хронической усталости. Пустое. И вы не верьте снам. Особенно с четверга на пятницу...

Искусственный отбор.
Торс или интеллект?  

Итак, приступим. Ждать милости от природы мы не станем. Не сложилось с естественным отбором — проведем искусственный. Для начала составим список претендентов на мою руку и сердце и будем действовать согласно умной книжке, найденной на самой верхней полке шкафа. Называется “100 приемов обольщения”. Когда-то писала статью на заказ, вот и купила. Посмотрим. Ага... Интересно... Оказывается, все проще простого. Уже в первых строках книжка советовала узнать, чем гордится избранник, и немедля начать хвалить его за это до хрипоты и посинения. Ладно, пойдем по списку. Номер один: Жора Лисицын — PR-директор косметической фирмы. Очень гордится своей голливудской внешностью. На самом деле выглядит так, как шарж на Ричарда Гира. Обожает стильные галстуки и дорогие запонки. Жуткий зануда. Вычеркиваем. Номер два: Стас Кусков — тренер фитнес-студии, которую я посещала целый год. Гордится своим телом. Считает его эталоном совершенства. Ходит, расставив руки в стороны, вроде им мешают повиснуть вдоль туловища не в меру накачанные мышцы, что совершенно не соответствует действительности. По-моему, импотент. Наши отношения были целомудренными и... невероятно скучными. Вычеркиваем. Кстати, о веселье. Номер три: Олег Копейкин — клоун. Шутит много и с удовольствием, но не всегда смешно. Гордится своим членом. Разговаривает с ним и делает вид, что тот отвечает. Поэтому внимательно выслушивает его, иногда спорит... Такой вот цирковой эротический номер. Жутковатое зрелище. Вычеркиваем. Кто там следующий? Номер четыре: Константин Загоруйко — финансовый директор компании по производству слуховых аппаратов. По-моему, сам немного глуховат. Носит “ревматические” ботинки, которые издают жалобный скрип старческих суставов. Страшно гордится знакомством со знаменитыми клиентами. Имен не называет якобы из этических соображений. Настойчиво звал меня на свидание целый месяц. Где-то была его визитка. Черт... Кажется, выбросила. Вычеркиваем. Неужели это все? Ах, нет... Номер пять: Эдик Соломонов — кандидат философских наук. Гордится своей библиотекой, в которой собрано более ста раритетных изданий. Очень умный. Настолько, что легко может раскусить мой план. Но с другой стороны — бестселлер “100 приемов обольщения” утверждает: даже самые интеллектуальные мужчины падки на красивую лесть. Наши с Эдиком отношения были платоническими, однако всегда предполагали нечто большее. Пожалуй, ему я и позвоню.
— Здравствуйте, голубушка, — приветливо ответила мне какая-то женщина, похоже, мама. — А Эдик на симпозиуме, в Соединенных Штатах Америки, — отчетливо выговаривая каждое слово, с гордостью сказала она.
— У вас очень талантливый сын, — в качестве репетиции произнесла я и физически ощутила, как на том конце возликовали.
— О, да! — торжественно выдохнула женщина. — Вы не представляете, голубушка, с каким успехом Эдик защитил докторскую! Это был фурор!
Пришлось выслушивать подробности. Распрощались мы почти родственниками. Ах, если бы не Америка... Что ж, список исчерпан. Остался последний кандидат номер шесть — мой Андрей. Хотя, какой он мой? Мы расстались две недели назад, и он даже не пытался меня остановить. Сама виновата. Слишком настойчиво требовала определенности... Ну, не очень-то и хотелось. Нужно просто сосредоточиться и вспомнить кого-нибудь еще. О! Как же я могла забыть о нем? Номер семь: Митя Гаврилкин — продавец-консультант из магазина электротехники. Белобрысый, практически альбинос. Смотрел на меня преданно своими красными, как у кролика, глазами и бормотал: “Это чайник последней модели. Очень хороший, ночью светится”. А потом чуть ли не полгода ходил за мной хвостиком. Посвящал стихи. Некоторые я помню наизусть. “Моя любовь — цветов поляна. Я без тебя, прости, завяну!” Особенно веселило игривое “прости”, вставленное для поддержания размера. Чем же он гордится-то? А, неважно. Митю можно не хвалить. Улыбнуться пару раз и все — предложение в кармане. Что ж, как говорится, при всем богатстве выбора другой альтернативы нет.
На мой звонок Гаврилкин отреагировал довольно странно. Растерялся, замялся, стал бегать из комнаты в комнату, что можно было определить по смене фоновых шумов и его неровному дыханию. Потом в трубке раздался плеск воды и, наконец, голос.
— Я так рад тебя слышать, Дина, так рад!
— Ты что, душ включил? — спросила я. — Скрываешь наш разговор? От кого?
— Да нет, просто... В общем, все в порядке, — заверил он.
— Ах, Митя-Митя... Как человек, имеющий косвенное отношение к физике, ты должен бы знать — шум воды не скрывает голос, а наоборот, усиливает его.
— Правда? — растерялся Гаврилкин, но встретиться согласился не раздумывая.

Смена декораций. Оркестр, туш!
Он пришел в кафе с огромным букетом пионов. Трогательно держал их в руке. Увидев меня, залился пунцовым румянцем. Мы сели к барной стойке и заказали мартини.
— Как живешь? — спросила я.
— Да ничего... А ты?
— Нормально.
Я посмотрела на него и решила не разводить политесов. Сказала:
— Слушай, Митя, а ты мог бы сделать мне предложение?

— Какое? — с готовностью отозвался он.
— Руки и сердца.
Гаврилкин замер, быстро-быстро заморгал своими белесыми ресницами и беззвучно зашевелил губами. Как будто утратил дар речи. Наконец выдавил:  
—  Ну... Я... Конечно же... Это так неожиданно... 
— Мог бы или не мог?
Митя залпом допил мартини и ответил враз осипшим голосом:
— Мог! То есть да. Только...
— Что “только”?
— Только мне сначала нужно развестись...
Оказалось, вот уже полгода Митя был женат на некой Оксане, и та ждала от него ребенка.
— Гаврилкин! — возмутилась я. — Как ты можешь?
— Но ты же сама...
— Что “я сама”? Это ведь твоя жизнь!
— Просто...
— Что “просто”?!
— Просто я люблю тебя.
Занавес. И бегущие вверх по экрану титры. Теперь уже я утратила дар речи. Как же это? Где логика? Неужели можно вот так взять и бросить женщину, которая носит твоего ребенка? И ради кого? Ради вертихвостки, развлекающейся всякими дурацкими пари! Неужели это и есть любовь? 
— Иди к Оксане, Гаврилкин, — устало сказала я.
— Что? — не понял он.
— Иди к жене! И, пожалуйста, забудь обо всем, что я тут наговорила...
Он встал, рассеянно, как бы впервые осмотрел кафе, ссутулился и поплелся к выходу.
— Митя, — позвала я. — Прости меня, ладно?
Ну вот и все. Осталось допить мартини и позвонить Лерке. Я расплатилась и уже собралась уходить, как вдруг увидела Андрея. Он вошел в кафе, пропустив вперед маленькую белокурую девушку. Они были вместе. Сели за угловой столик в глубине зала и стали о чем-то оживленно беседовать. Правильнее было бы  встать и уйти. Но внутренний голос возмущенно сказал: “А, собственно, почему ты должна прятаться? Потому что он с девушкой, а ты одна? Стыдно быть брошенной? Так мы это быстро исправим!”
Я осмотрела зал. У окна сидела компания тинейджеров, за столиком справа — немолодая пара рассматривала фотографии, слева — двое парней пили коньяк. Один из них был вполне симпатичный. Я окинула его слегка затуманенным взглядом, которому меня научила одна знакомая. Она уверяла — действует лучше всяких феромонов. Парень нанес “ответный удар”. У него были темные, очень выразительные глаза и белозубая улыбка. Почти такая же, как у гипотетического отца моих будущих детей. Он наклонился и что-то сказал своему другу. Затем снова посмотрел на меня. Я улыбнулась. Есть контакт! Парень встал и направился ко мне.
— Привет! — сказал он, усаживаясь рядом. — Ты — самая красивая девушка в этом кафе.
“Какая банальность”, — подумала я и в другой ситуации сразу бы озвучила свою мысль, но не теперь. Теперь у меня была иная задача. Я покосилась в сторону Андрея. Он видел нас. Смотрел почти растерянно, а его белокурая спутница продолжала что-то говорить, эмоционально размахивая руками.
— Думаю, что и самая красивая в этом городе, — подытожил парень.
— Спасибо, — с фальшивой кокетливостью ответила я. Впрочем, фальши он не заметил.
— Роман.
— Дина.
— Если бы я был художник...
Ну началось... Штамп на штампе... В ход пошли несмешные анекдоты и тупые истории из серии: “Пошли мы как-то в баню”. Хорошо, что Андрей этого не слышит. Зато видит. Я мысленно прикинула картинку со стороны, получилось вполне убедительно. Пора было проверить на практике первый прием обольщения.
— Ты очень красноречивый, — сказала я Роману. — И остроумный.  
— Ты мне тоже нравишься.
Он придвинулся ближе и неожиданно спросил:
— Можно я тебя поцелую?
Упс-с... На языке вертелось несколько острых слов, но боковое зрение констатировало: “На тебя смотрят!”
— Попробуй, — ответила я тем игривым тоном, который всегда презирала, считая его уделом примитивных самок.
Мы поцеловались.
— Супер! — по-детски отреагировал Роман и незаметно сделал знак своему другу. Думал, что незаметно. Потом хихикнул: — А может быть, мы это... У меня сейчас дома никого. Старики на даче, сестра в институте, а? — и снова махнул в сторону сидящего напротив парня, на сей раз откровенно и даже развязно.
— Что это было? — спросила я.
— Где?
— Не прикидывайся, я все видела. В чем дело?
Роман замялся.
— Ладно, ты меня расколола. Короче, я поспорил с Димоном, что поцелую тебя. Но не думай, ты мне нравишься...
— Конечно, нравлюсь! Ровно на одну ночь, да? Не зря же я тебе льстила все это время. Слушала плоские анекдоты и тупые истории, смеялась, смотрела с преданностью дворняги, в общем, вела себя, как последняя дура. Все! Будь здоров.
Я встала и пошла к выходу.
— Эй, подожди! — крикнул он и побежал следом. — Ну ты и актриса! Я таких люблю...
— А я таких, как ты, на дух не выношу. Сгинь!
— Может, дашь номер телефона? — проигнорировал мои слова Роман.
— Обязательно. А еще домашний адрес и номер банковского счета.
— Ну что мне сделать, чтобы ты не злилась? — по-детски спросил он.
Я задумалась. 
— Ладно. Ты можешь искупить вину. В субботу вечером в этом же кафе попросишь меня выйти за тебя замуж.
Роман перестал улыбаться.
— Не бойся, жениться не обязательно. Только сделаешь предложение.
— Зачем это?
— Так надо. Все. Мне пора.
Вечером позвонил Андрей.
— Привет, — сказал он. — Как поживаешь?
— Хорошо поживаю. А что?
— Нет, ничего. Просто захотелось позвонить. Может, увидимся как-нибудь...
— Как-нибудь обязательно. 
Разговор не сложился, но Андрей проявил неожиданную настойчивость. Стал звонить каждый день.
— Чего ты хочешь? — напрямую спросила я.
— Мне кажется, нам нужно еще раз попробовать, — ответил он.
— А мне кажется, что у тебя уже есть девушка. Маленькая такая, белокурая...
— Это Ира — мой помреж, — объяснил Андрей. — Мы обсуждали сценарий.   
— Понятно... 
— Так, может, встретимся?
— Сейчас вряд ли. Я опаздываю. У меня свидание с... В общем, ты его видел.
— Вы будете в кафе?
— Какая разница...
Ну и где она, эта хваленая мужская логика? Чтобы заставить относиться к себе серьезно, одному пришлось нахамить, второму — дать понять, что он не единственный... 
Роман уже ждал меня с миленьким букетом ромашек. Я села за столик, выложила диктофон. 
— Так надо, — опередила его немой вопрос.
— Ты меня шантажировать потом не будешь?
— А ты что, женат?
— Нет, но...
— Постарайся быть максимально естественным.
Я нажала кнопку записи и кивнула.
— Ну, в общем, тут такое дело, — нарочито развязно начал он, слегка склонившись к диктофону. — Хочу тебя замуж позвать...
— Добрый вечер, — раздался за моей спиной голос Андрея. — Не помешаю?
— Зачем пришел? — спросила я. — Тоже хочешь позвать меня замуж?
— Хочу, — серьезно ответил он. Даже слишком серьезно. Возникла пауза. Неловкая, нелепая... Я выключила диктофон и встала.
— Мне нужно подумать.
После душного кафе вечерняя прохлада оказалась особенно приятной. Вдоль дороги зажглись фонари, витрины сияли неоновыми вывесками. Неподалеку, опершись спиной на стену дома, сидел музыкант. Он играл на гитаре “Калифорнию”. Получалось как-то грустно. Я медленно пошла по тротуару. В моей сумке лежал диктофон с доказательством выигранного пари. Все получилось. Тогда откуда это хроническое ощущение тоски? Чувство смертельной усталости и пустоты... Так происходит, когда игра заканчивается, ты возвращаешься в реальность и понимаешь — это была всего лишь имитация жизни, короткое развлечение, не имеющее ничего общего с действительностью.      
Я достала телефон и набрала Леркин номер. Долго слушала протяжные гудки. Наконец подруга взяла трубку.
— Привет, — сказала я.
— Привет, — ответила  она каким-то глухим голосом.
— Звоню сообщить... В общем, я проиграла.
— Это я проиграла, — еще тише произнесла Лерка. — Ты была права. Во всем права...
Подруга замолчала. Было слышно, как она тихо плачет.
— Что случилось? — испугалась я. — Лер, не молчи!
— От меня Толик ушел... Я ее знаю. Такая стерва!
И Лерка разрыдалась.
— Не надо, пожалуйста. — Плюнь на него!
— Не хочу-у-у...
— А чего ты хочешь?
— Хочу, чтобы он вернулся...
— Понятно. Тогда перестань реветь и жди меня. Этот Толик у тебя еще в ногах будет валяться, умолять, чтобы назад приняла.
— Как ты это сделаешь? — всхлипнула Лерка.
— Знаю как. Не реви. Готовь кофе...

Слоники против портфеля
Сегодня мне исполнилось тридцать лет. Я проснулась с отчетливым осознанием этого факта и теперь лежу на своей широкой постели не шевелясь. Смотрю в потолок и думаю: этого не может быть, потому что... потому что я еще не готова к такой цифре. Когда впереди стоит двойка, то ее хвостик, даже если это девятка, выглядит вполне задорно. Ну двадцать девять, и что? Это еще, можно сказать, юность. В таком возрасте прощается безрассудство и глупые поступки выглядят вполне гармонично. Когда тебе двадцать с хвостиком, ты можешь заплести косички, надеть желтые кеды с разноцветными шнурками, один — красный, другой — зеленый, и пойти так в ближайший ночной клуб. И рассказать там всем, что ты — светофор. И просидеть у барной стойки до утра, разговаривая ни о чем с такими же смешно одетыми подружками. Можешь позволить себе болтающегося на рюкзаке мохнатого медведя, футболку с черепами, пирсинг во всех возможных местах, черные ногти и прическу а-ля брызги пепси-колы. Нет, теоретически все это доступно и в тридцать, но как-то не сочетаемо. Противоестественно. Как будто ты тормозишь в умственном развитии. Сама цифра тридцать, круглая и основательная, говорит тебе строгим голосом нелюбимой мною учительницы Галины Семеновны: “Поиграли и хватит. Пора и честь знать”. А ведь всего год назад я и не думала ни о чем подобном. Мне было двадцать девять...
Так. Надо вставать. Идти в ванную, потом принимать поздравления семейства и быстро бежать из дома, предварительно изъяв из сумки мобильный. Чтобы никто не смог напомнить о том, что сегодня особенный день в моей жизни. Ненароком не подарил открытку с надписью “Ну что, старушка, дождалась?!” Не преподнес в подарок фикус в горшке — вечный символ старых дев, не рассказал смешной анекдот о синих чулках и, спохватившись, не пожелал мне хотя бы в этом году выйти замуж...
Итак, встаю. Улыбайся, Дина! Тебе тридцать формально. На самом деле ты юна, свежа, и слоники на твоей пижаме всегда в хорошем настроении. Выглядываю в коридор. В солнечном проеме кухни возникает силуэт Дениса. Если он сейчас скажет какую-нибудь глупость, тут же получит в нос. Но брат улыбается вполне приветливо:

— С днем рождения, сестренка!
Фу... Хороший мальчик. А где остальные? Готовят рифму “Тридцать лет — еще не драндулет”? Ладно, хватит сарказма. Расслабься ты наконец. Это же не враги, а твои родственники. Мама, папа, бабуля с дедом... Они тебя любят.
— С днем рожденья, Диночка! — дружной делегацией выкатывают в коридор домашние.
У папы в руках большой букет роз. Даю руку на отсечение, что их тридцать. Мама торжественно держит какой-то сверток. Дед с бабулей по бокам, как говорит Денис, для мебели. Стоят и улыбаются, мол, радость-то какая, внучка выросла! Но уже через секунду “мебель” выкидывает вражеский трюк. Видимо, решив внести и свою лепту в общее поздравление, дед весело говорит:
— Вот и разменяла ты, Динка, четвертый десяток!
Немая сцена. Все застывают в нелепых позах с улыбками на лицах. Потому что все, кроме деда, в курсе моих возрастных рефлексий.
— Это у нас дедушка так шутит! — прерывает паузу находчивая бабуля.
И все начинают одновременно галдеть, смеяться, толкать деда в бок... Суют мне цветы, подарок.
— Разверни же, посмотри, что там! — нетерпеливо просит папа, и я вяло принимаюсь рвать подарочную бумагу. Потому что настроение на нуле, а в голове крутятся два слова: “четвертый десяток, четвертый десяток”... Под упаковкой обнаруживается огромный кожаный портфель темно-коричневого цвета. Он мерцает под лампой унылым канцелярским блеском, и мне кажется, что внутри обязательно должны быть счеты с отполированными временем костяшками, а также синие нарукавники, чтобы вещи на локтях не протирались... Я смотрю на портфель не мигая, и слоники на моей пижаме грустно поджимают хоботы.
— Это для работы, — поясняет на всякий случай мама.
— Да уж понятно, что не на дискотеку, — бурчу я.
— Будешь складывать туда бумаги, статьи свои... А когда напишешь книгу, понесешь ее в этом портфеле в издательство.
— Мама, рукописи уже давно нигде не принимают, — встревает в разговор Денис, — все пользуются электронной почтой.
И, наклонившись ко мне, шепчет:
— Я был против этого монстра...
— Отличный портфель! — заключает папа. — Можно сказать, творческий. В него пол нашей библиотеки засунуть можно.
Приняв этот сомнительный комплимент, волочу подарок в спальню, по дороге пересчитываю розы. Так и есть — тридцать. А если бы мне было, не дай Бог, девяносто? Хотя, почему не дай Бог? Всегда мечтала дожить до глубокой старости, чтобы посмотреть, изобретут ли машину времени. А может быть, заодно и рецепт бессмертия с эликсиром молодости...
— Через пять минут праздничный завтрак, плавно перетекающий в обед! — оглашает дом звонкоголосая мама.
Я снова выползаю в коридор и плетусь в ванную. Так, сейчас быстренько почистить зубы, принять душ, выпить кофе и, сославшись на срочное дело: “Вот только что позвонили!”, смыться ото всех куда подальше. В коридоре сталкиваюсь с девушкой Дениса — Дашей. Что за мода звать на мой праздничный завтрак кого попало? Оказывается, ее никто не звал, она здесь с вечера, потому что давно уже не “кто попало”, а будущая жена моего братца. Во дела... Ну почему я все узнаю последней?
— Привет, — улыбается Даша. — С днем рождения!
И протягивает книгу “Сто рецептов красоты”. Что ж, видимо, уже пора жить по рецептам...
— Спасибо, — мрачно отвечаю я. — Пойду, положу ее в портфель.
Даша в легком недоумении скрывается за дверью Денисовой спальни, и оттуда до меня доносятся обрывки такого диалога:
Даша: “Сколько-сколько, говоришь?!”
Денис: “Тридцать. И не кричи так, пожалуйста”.
Даша: “Тридцать?! Ни фига себе! А на вид еще ничего...”
Конечно, для восемнадцатилетней дурочки я — динозавр, чудом доживший до этих дней. Все! На-до-е-ло! 
Бегу к себе и, наскоро переодевшись, покидаю комнату.
Прощайте, слоники! Вы проиграли бездушному кожаному монстру. 
— Ты куда это собралась? — высовывается из кухни мама.
— Позвонили. Нужно срочно быть в редакции “Вечных ценностей”. Форс-мажор! — с максимально правдивым лицом вру я. — Кушайте без меня, вечером посидим...
— Не задерживайся! — доносится мне вслед. Потом бабушке: — Вот так всегда. Тридцать лет уже, а...
К счастью, конец фразы утопает в гуле приближающегося лифта. Я вылетаю на улицу и с разбега врезаюсь в какую-то тетку. Та роняет корзину, спелые помидоры бильярдными шарами рассыпаются по тротуару.
— Женщина! — возмущенным басом кричит она. — Смотреть надо!
Сговорились они, что ли? Какая я тебе женщина...
Извинившись перед теткой, бегу дальше. Надо бы только решить — куда. В парк! Точно. Там тихо и спокойно. Люди неспешно прогуливаются тенистыми аллеями, по дорожкам прохаживаются важные голуби. А главное — и тем, и другим плевать на то, сколько тебе лет. У рынка покупаю кулек семечек, выбираю самую дальнюю скамейку. На первый же взмах руки ко мне слетаются все окрестные птицы. Некоторые, особенно смелые, садятся на ладонь. Мысли постепенно упорядочиваются, и я, наконец, могу трезво взглянуть на проблему. Да и проблема ли это? Какая разница, сколько тебе лет! Главное — насколько ты себя ощущаешь. По крайней мере, так пишут умные книжки и утверждают опытные дамы. Тем не менее пластические хирурги работают не покладая рук, а женщины по-прежнему с маниакальным упорством скрывают свой возраст.

Откуда берутся хвостики
Моя знакомая лет десять подряд говорила всем, что ей тридцать с хвостиком, пока какой-то плохо воспитанный тип не пошутил, сказав: “Ой, извините, я, кажется, наступил вам на хвостик!” Это было действительно больно. С тех пор знакомая впала в другую крайность: стала открыто, иногда без особой надобности объявлять всем свой возраст и с изумлением обнаружила обратный эффект. “Не может быть?!” — удивлялись друзья и хвалили ее за молодость и красоту. Отсюда логичный вывод — зачем скрывать года, если есть такая замечательная возможность удивлять? Но мы все равно продолжаем маскироваться. Почему? Психологи утверждают: партизанские акции из разряда “можете меня убить, но я вам ничего не скажу” появляются у женщин с низкой самооценкой. Мол, мужчины предпочитают молодых, поэтому приходится соответствовать. Но это, скорее всего, стереотип. Мой папа, например, предпочитает маму, хотя она старше его на два года. Потом дядя Боря. Он младше тети Люси на восемь лет и ничего. Да что там — ничего, боготворит ее, называет своей девочкой. “Девочке” уже хорошо за пятьдесят. Нет, здесь что-то другое... А может, мы скрываем свои лета, потому что независимо от возраста в душе остаемся восемнадцатилетними? Да, да, а некоторым и того меньше. Вот этот диссонанс и мешает нам мириться с суровой действительностью. Хочется остановить время. Зафиксировать его на какой-нибудь среднестатистической отметке. “Идут года, мне все еще за тридцать...”
У моей мамы есть подруга — Вероника Альбертовна, сорокового года рождения. Очень энергичная дама. Так вот, в возрасте “ягодки опять” она встретила мужчину своей мечты. Ему было тридцать три. Вероника Альбертовна впала в транс. Двенадцать лет разницы показались ей пропастью, в которую неумолимо покатились все грезы и надежды. Но природная предприимчивость не дала женщине умереть от горя. Ценой невероятных усилий Вероника Альбертовна ухитрилась на всех официальных документах исправить роковую дату. Так нолик незаметно превратился в девятку, и разрыв уже не выглядел столь пугающе. Влюбленные сочетались законным браком и были счастливы ровно десять лет. А потом ветреный муж ушел к другой женщине — ровеснице Вероники Альбертовны. Последняя была в шоке. Кричала: “Как ты можешь? Она же старуха!” — “А мне всегда нравились дамы намного старше”, — признался муж. Афера потеряла всякий смысл. Пенсия отодвинулась на девять лет, что, согласитесь, было несправедливо по отношению к женщине, проработавшей всю жизнь “на ногах” парикмахером.
— Ты не знаешь, Леночка, как бы мне вернуть все назад? Только незаметно... — терзала мою маму Вероника Альбертовна. — Ты даже не представляешь, как я устала работать. А так поселилась бы на даче, выращивала бы огурчики...
Мама, профессиональный психиатр, всей душой посочувствовала несчастной.
— Ну хочешь, я выдам тебе справку о шизофрении, из-за которой ты будто бы и совершила этот безумный поступок? — предложила она. 
— Старая шизофреничка... — задумалась Вероника Альбертовна. — Нет. Уж лучше буду работать.
И работала. До самой своей фальшивой пенсии, на которую вышла в шестьдесят четыре года. Из всего этого можно сделать вывод: женщину пугает не сам возраст, а страх перед цифрами. Именно на них держится большинство стереотипов. Мол, если в тридцать еще не замужем — синий чулок, выходишь замуж в тридцать пять — “последний шанс”, заводишь любовный роман в сорок — “сошла с ума”, в пятьдесят время проходит в тревожном ожидании климакса, а потом — “здравствуй, пенсия!”.
Семечки заканчиваются, но голуби по-прежнему топчутся у моих ног, требуя продолжения банкета.
— Ладно, пойду за новой порцией, — обещаю я им.
Оглядываю парк и неожиданно натыкаюсь на объектив фотоаппарата. Он смотрит прямо на меня. Потом производит щелчок и медленно опускается.  

Любовь и голуби
Под фотоаппаратом обнаруживается мужчина лет сорока. У него такое лицо... В общем — практически точное попадание в мой идеал — нечто среднее между Джейсоном Стэтхемом и Беном Аффлеком. Мужчина дружелюбно улыбается. “Все-таки Аффлек, — думаю я, хотя Стэтхем мне нравится больше. — Интересно, чего он там наснимал?” Словно услышав мысли, мужчина встает и направляется в мою сторону. Подойдя, протягивает визитку, на которой написано: “Егор Зимин, фотохудожник”.
— Я вас снимал, — говорит он.
— Я заметила.
— А теперь хочу спросить — вы не против, если эти кадры появятся в журналах?
— Смотря в каких...
— В хороших. Большей частью связанных с фотографией.
— Экономите на моделях?
— Нет, просто люблю репортажи.
Ему удивительно идет его голос. В меру низкий, мягкий и уверенный. Я давно обратила внимание — у каждой женщины есть свой любимый мужской тембр. Тот, который волшебным образом совпадает с ее внутренней вибрацией, находит нужный камертон, так, что по телу немедленно пробегают волнительные мурашки.
— А можно посмотреть, что получилось?
— Легко. Нажимайте вот эту кнопку и листайте.

— Ух ты!.. 
В окружении птиц я напоминаю эльфа: местами взмах руки смазывается, образуя полупрозрачное крыло. Солнце путается в волосах, мягко ложится на кожу, отчего она просто светится. Такой я себя совсем не знаю...
— Я не люблю постановочных кадров и портретов, — говорит Егор. — Они редко бывают настоящими. Это похоже на то, как женщины подходят к зеркалу...
— А как они подходят?
— За шаг до него расправляют плечи и “надевают” лицо. Уголки губ чуть приподняты, глаза как бы распахнуты, шея вытянута, грудь вперед. Получается фотография на паспорт. А я люблю живые эмоции. Вот, например, голуби... Посмотрите, какие они настоящие, какие красивые. Ни одному голубю не придет в голову позировать. Нажмите приближение... 
Он тянется к камере и нечаянно касается моей руки. Я вздрагиваю от неожиданности и чувствую, как учащается сердцебиение, а в голове начинает играть музыка. Она звучит настолько отчетливо, что я даже поворачиваю голову в надежде увидеть оркестр.
— Репортажные фотографии всегда честные, — не замечая моего волнения, продолжает Егор.
Что это? Я могла бы слушать его вечно. Вот так сидеть и млеть от теплого голоса, от рук, от одной его тени на асфальте. Может, это и есть любовь с первого взгляда? Ничего подобного не испытывала раньше... А ведь он даже не спросил, как меня зовут. И что теперь делать? Вот так взять и представиться посреди разговора? Нет, нужен какой-то предлог...
— А вы можете переслать мне эти фотографии? — спрашиваю я и протягиваю Егору визитку.
— “Дина Джинджер, свободный журналист”, — с улыбкой читает он.
— Джинджер — псевдоним, — поясняю и тут же, спохватившись, говорю: — Нет, вы не думайте, я не буду использовать ваши фотографии. Я же знаю, что такое авторское право. Просто сделаю себе пару снимков.
— Договорились, — соглашается Егор и поднимается со скамейки.
Неужели так просто возьмет и уйдет? Нужно действовать! Но как? Пригласить его на кофе? Банально. Напроситься в качестве ассистентки — будто бы всегда мечтала посмотреть, как работает профессиональный фотограф. Нет, шито белыми нитками... Мысли лихорадочно скачут в голове, и в итоге, не придумав ничего более оригинального, я говорю:
— А у меня сегодня день рождения.
— Поздравляю, — улыбается Егор.
— Можем выпить чего-нибудь... где-нибудь...
— У меня через пятнадцать минут встреча, — смотрит он на часы. — Боюсь, она затянется...
И вдруг я задаю глупейший вопрос, заливаясь краской стыда.
— Я что, вам совсем не нравлюсь?
Егор задумывается.    
— Нравитесь. Только у меня принцип. Я не встречаюсь с молоденькими девочками.
— Мне тридцать лет! — возмущаюсь я. — Четвертый десяток пошел...
— А мне сорок пять. Чувствуете разницу?
— Вы, наверное, женаты?
— Нет. Был когда-то...
Какая досада. Вот так ни за что ни про что потеряю мужчину своей мечты! И почему мне не сорок? Или хотя бы тридцать пять... А все-таки, как смешно устроена жизнь: сколько бы тебе ни было лет, всегда найдется тот, для кого ты слишком молода. Теория относительности... 
— Я позвоню вам, — говорит вдруг Егор и смотрит на визитку. — Здесь же указан телефон?
— Конечно, указан! А когда?
— Завтра. Ну, скажем, около семи, устроит?
— Утра? — с готовностью уточняю я.
— Зачем... Вечера. Но могу и утром. Вместо будильника, — смеется он.
Щелкает на прощание мое замешательство и уходит. А я так остаюсь сидеть на скамейке. Блаженно улыбаюсь и думаю: это лучший день рождения в моей жизни...

Люся
Ура, Люся приехала!!! Люся — подруга моего детства. Это она в первом классе объяснила всем, почему мальчики писают стоя, и даже нарисовала штуковину, которая обеспечивает им столь ценное удобство. Это она впервые произнесла слово “секс” и принесла в школу порнографический журнал старшего брата. Это она научила меня говорить “отвали, мелочь”, вилять бедрами и стрелять глазами. И это ее мои родители внесли в черный список, благодаря чему авторитет подруги вырос многократно.
Мы не расставались до окончания школы. Мне — домашней девочке из хорошей семьи — было чрезвычайно интересно наблюдать за тем, как виртуозно подруга расправлялась с занудами и снобами, как легко и естественно ставила в тупик заумных учителей и одноклассников, как боялись и ненавидели ее те и другие, но ничего не могли сделать... 
После школы я поступила в университет, а Люся вышла замуж за байкера. Потом она упала с мотоцикла, сломала ногу и, не успев избавиться от гипса, развелась. А через месяц отправилась в загс с каскадером. От него ушла к футболисту. И с того момента решила не утяжелять паспорт печатями. В общем, не считая мелких интрижек, у подруги было еще пять относительно постоянных партнеров — стриптизер, бармен, манекенщик, гитарист и учитель географии, непонятным образом затесавшийся в эту компанию. Каждого нового бойфренда Люся ласково называла “Пупсом”, даже не утруждая себя запоминанием имен. И о каждом сообщала мне интимные подробности. Так я узнала, что у стриптизера проблемы с эрекцией, бармен страдает от преждевременной эякуляции, манекенщик — бисексуал, гитарист — импотент, а у учителя географии маленький член. Разумеется, подруга пользовалась совсем другим лексиконом, но так или иначе все это стало причиной шестого романа, неожиданно переросшего в третий брак. Нового мужа звали Шарлем, он был французом и служил обычным клерком в каком-то парижском банке.
— А как же тяга к творцам и экстремалам? — удивилась я.
— Он — француз!
Шарль имел каких-то родственников в России, неплохо знал язык и называл Люсю “Ангел”. Надо сказать, что внешность подруги была обманчивой. Глядя на это нежное создание с невинным взглядом по-детски распахнутых глаз, хотелось спросить: “Девочка, тебя никто не обижает?” И защитить! Немедленно прикрыть собой от ветра, дождя, снега и прочих природных катаклизмов, способных навредить милому хрупкому существу. Примерно так и поступали мужчины, впервые увидевшие Люсю. А в ответ слышали: “Отвали!” Подруга была на редкость самостоятельной и свободолюбивой. Она не раз повторяла: “Если б не моя патологическая потребность в сексе, наверняка стала бы феминисткой!” 
Прожив больше года в стране любви, Люся вернулась на родину. Погостить. И конечно же, сразу позвонила мне. А я — подруге Лере.
Лера Люсю не любила. Думаю, она ревновала меня, потому что часто в разговорах об “этой ненормальной” акцентировала внимание на наших отношениях. Говорила: “Я, как твоя лучшая подруга” или “Но мы-то с тобой — совсем другое дело...” Лера понимала, что уступает Люсе по части юмора и фантазии, возможно, где-то завидовала, временами неосознанно копировала ее мимику и жесты, при этом всегда подчеркивала собственные достоинства, а именно — интеллект, надежность и аналитические способности. Лера работала криминалистом, Люся — официанткой. И этот факт, по мнению первой, несколько уравнивал их значимость. Я же любила обеих. Каждую по-своему. Но женская дружба похожа на биатлон. Если кто-то хорошо стреляет, то другой обязательно должен обогнать его на лыжах. Короче, Лера обижалась, когда я без нее общалась с Люсей, поэтому я всегда приглашала подругу с собой.

Секс без любви
Мы встретились в том самом кафе, в котором расстались чуть больше года назад. Как раз накануне Люсиного отъезда во Францию. Она тогда пребывала в романтическом настроении, мало пила, почти не употребляла неприличных слов и уверяла нас, что с Шарлем — это навсегда. Сегодня к нам явилась прежняя Люся. По дороге от двери до столика она успела сделать несколько кокетливых знаков двум симпатичным парням у окна, послать какую-то девицу за то, что та неправильно на нее посмотрела, и ущипнуть за попу молоденького официанта. Парень от неожиданности ойкнул и едва не уронил поднос. Подруга громко расхохоталась и пообещала заняться им чуть позже.
— Начинается, — хмуро проворчала Лера.
— Начинается, — радостно согласилась я.
— Бонжур! — поприветствовала нас Люся, падая на свободный стул. 
За время, проведенное на чужбине, подруга с горем пополам выучила язык и теперь без всякой надобности в каждое предложение вставляла красивые словечки. Правда, в сочетании с ненормативной лексикой они приобретали пошловато-развязное звучание. 
— Слухи о французских мужчинах сильно преувеличены, — сходу сообщила она. — Конт дэ фэ. Волшебная сказка, б...! Мой Пупс выдохся через неделю. Скучно...  
— И как же ты, бедненькая, с ним живешь? — с ядовитым сочувствием поинтересовалась Лера.
— Никак. Мы развелись.
Люся повернулась и еще раз посмотрела в сторону парней у окна. Те помахали ей в ответ. Люся состроила многообещающую гримасу, мол, позже поговорим, мальчики, и кивнула мне:
— Ты с ними знакома?
— Нет.
— А у меня такое чувство, что вон того рыжего, с “ролексом”, я знаю. Причем хорошо.
— Насколько хорошо?
— Ну, как будто я с ним спала...
От такого заявления Леру передернуло.
— А ты подойди и спроси: “Мы с вами случайно не спали?” — посоветовала она.
— Хорошая мысль, — проигнорировала сарказм Люся. — Позже обязательно спрошу. Ну что, барышни, выпьем за встречу? Гарсон! Мне “Френч сорок пять”!
— И как ты можешь? — покачала головой Лера.
— А что? Отличный коктейль. Шампанское, ликер “Драмбуйи” и лимонный сок. Это ж не водка...
— Я о другом. Как ты можешь заниматься сексом без любви?
— С удовольствием! — засмеялась Люся. — И потом, давайте смотреть правде в глаза. Нам всем здесь за тридцать. Самый расцвет женской сексуальности. Подавлять ее — преступление. А любовь... Кто знает, когда она придет и придет ли вообще? Что, сидеть и ждать? Нет ничего нелепее престарелых девственниц. “Ах, я вся такая возвышенная, практически Ассоль! Вот только Грей мой где-то потерялся. Ждала-ждала, пока не дождалась. Все глаза выплакала, видите, сколько морщин?!”
— При чем здесь морщины?! — возмутилась Лера.
— При том! Пока их нет, нужно пользоваться случаем. Секс без любви — это нормально. Физиология называется... 
— Есть более точное название — разврат, — отчеканила Лера. — Лучше уж любовь без секса.
— Кому лучше? Ведь эта твоя любовь часто начинается именно с постели.
И Люся романтично закатила глаза.
— Рассказывай! — потребовала я.

Подруга недоверчиво покосилась на Леру и поведала нам историю о том, как, расставшись с занудой Шарлем, встретила в ночном клубе танцора — прекрасного парня с голубыми, словно альпийские озера очами, мощным торсом, сильными руками и... (она снова покосилась на Леру) внушительным достоинством.
— О, это очень важно! — желчно заметила та.
— Представь себе! У нас с Жорой фантастический секс...
— Жора — значит Жорж? — уточнила я.
— Жора — значит Жора. То есть, Георгий.
— Так он наш, что ли?
— Именно. Эмигрант.
— Стоило для этого ехать во Францию, — хмыкнула Лера.
— Для этого стоило!
И Люся детально описала их первую ночь, не упуская ни одной интимной подробности. Особо драматические моменты разыгрывала в диалогах и позах. К концу повествования в кафе стало тихо, как на сеансе гипноза. Все взгляды были устремлены на наш столик, даже персонал замер в стоп-кадре, кто с кофейником, кто с бутылкой в руках... 
— Что-то меня мутит, — сказала заметно покрасневшая Лера.
Люся довольно улыбнулась. Эпатировать публику было ее любимым развлечением.
— Думаешь, это всерьез и надолго? — спросила я.
— Естественно!

Любовь без секса
Как ни смешно, но я завидовала Люсе. Потому что уже больше месяца была влюблена. Мы встречались едва ли не каждый день, ходили в кино, на выставки, в рестораны или просто гуляли по городу с фотоаппаратом. Егор научил меня выстраивать композицию, чувствовать кадр, и я сделала с десяток приличных снимков. Между прочим — рекорд, многим за всю жизнь не удается научиться этому. А еще Егор снимал меня. Снимал и восхищался тем, как любит мое лицо его камера. Мы целовались под дождем, и он снимал меня в мокрой, прилипшей к телу одежде. Я бегала по лужам, хохотала, дурачилась, и он снимал меня в движении. Брызги разлетались во все стороны, описывали дугу и замирали в воздухе прозрачным ожерельем. Это было здорово. Вечером мы шли в кафе и просматривали кадры в ноутбуке. Егор удалял брак, а я верещала как ненормальная, спасая свои неправильные шедевры. Мы спорили, ссорились, громко ругались, потом мирились, целовались, выходили на ночную охоту и опять снимали город. Только теперь он горел разноцветными огнями и, переливаясь неоновым светом витрин, многократно отражался в холодных зеркальных лужах...
— Да ты влюбилась! — засмеялась Лера.
Я вздохнула:
— В том-то и дело...
— И что же тут плохого?
— Да, в общем-то, ничего, только... Короче, у нас ни разу не было секса.
— Совсем-совсем? Или просто не получилось?
— Совсем.
— А может быть, вам негде?
— У него отдельная квартира.
— И ты там ни разу не была?
— Ни разу.
Мы помолчали.
— Он точно не женат? — насторожилась Люся.
— Точно.
— А сколько ему лет?
— Сорок пять.
— О! Все ясно, — сказала она и закивала с таким выражением, как если бы работала врачом и прочитала чей-то неутешительный диагноз.
— Что тебе ясно?
— А то! Он импотент.
— Ну что за однобокость? — возмутилась Лера. — Мало ли как может быть...
— Как, например?
— Например, он хорошо воспитан. В старых традициях. Раньше к сексу относились гораздо серьезнее, не то что теперь.
— Ему сорок пять, — напомнила я. — А значит, молодость припала на девяностые. Время разгула демократии и всеобщего падения нравов. 
— Импотент, — вздохнула Люся. — Бросай его.
— Не могу.
— Почему?
— Люблю...  
— А поговорить с ним об этом ты пробовала? — оживилась Лера.
— Нет. Как-то не было подходящего случая.
— А вот я такое решение приняла умышленно. Точнее мы — я и Миша.
— Какое решение?
— Не заниматься сексом до свадьбы.
И Лера посмотрела на нас торжественно, даже с чувством некоторого превосходства. Я знала Мишу еще по университету и с трудом представляла, что могло подвигнуть его на этот странный шаг.
— А когда свадьба? — вкрадчиво спросила Люся.
— Через полгода.
Мы переглянулись и спросили почти хором:
— Но зачем?!
— Затем, что настоящая любовь проверяется временем, а не сексом, — не теряя торжественности, объяснила подруга. — Миша, между прочим, со мной согласен. Мы много общаемся, разговариваем и ждем близости, как чуда...

Утка в яблоках
Лет пять назад я узнала, что у мамы есть любовник. Я даже видела его. Ничего особенного — маленький, лысый, с пышными бровями и большим носом. Он тайно забирал маму за углом кондитерской, сажал в свою старенькую иномарку и увозил куда-то на весь вечер. Официально это называлось “работой со сложными клиентами”. Мама — психиатр, и сложных клиентов у нее хоть отбавляй. Я раскусила эту интрижку случайно, когда оказалась с ними в одном ресторане. Лысый любовник искал под столом мамины колени, сжимал их и шептал что-то, шевеля своими пышными бровями. А мама кокетливо махала ручкой и смеялась. Они были довольны. Просто счастливы. А мне так стало жаль папу, что я хотела подойти и спросить: “Ну, как, очень сложный клиент? Справляешься?” Но я не сделала этого. Не смогла. Три дня маялась, не находила себе места, а потом все рассказала бабушке — маминой маме. И тут же пожалела — вроде как предала самого близкого человека. Павлик Морозов какой-то, а не дочь... Но бабушка выслушала меня внимательно и сказала: “Я знаю”. Так мне стало известно о папиных мужских проблемах. И о том, что мама любит его и никогда не бросит. Духовно они очень близки, но она совсем еще не старая женщина, поэтому нуждается и в другой близости — физической. Все это бабушка изложила просто и буднично, словно диктовала рецепт пирога с рыбой. Потом я стала наблюдать за родителями и увидела много нового. Скорее, того, чего раньше просто не замечала. Они произносили те же слова, так же смеялись, так же спорили, но по-настоящему общались лишь в паузах и глазами. Он как будто говорил: “Мне очень жаль, Лен, но ты же понимаешь...”  А она: “Да ладно тебе, Петя, зато у нас дети хорошие...” Или мне только казалось... 
К чему я это? А к тому, что жизнь без секса существует. Особенно, когда тебе за пятьдесят. Что ж, будем ходить с Егором под ручку, осенью гулять по парку и снимать падающие листья, читать друг другу книжки вслух и красиво рассуждать об искусстве платонических отношений...
Нет, нет и нет! Мне тридцать и я мечтаю совсем о другом. Когда любишь, то хочешь слиться с любимым, сплестись, перемешаться, растаять, раствориться до капли. Так, чтобы не понимать, где чья рука, чье дыхание, чей голос... Секс — не следствие, а причина. Не потребность, а необходимость. Музыка душ и гармония тел...
Вечером я решила поговорить обо всем этом с Егором, но он опередил меня. Неожиданно спросил:
— Хочешь попробовать утку в яблоках? А заодно посмотреть, как я живу...
Никакой утки на самом деле не было. И как он живет, я тоже рассмотреть не успела. А утром спросила:
— Почему мы не делали этого раньше?
Егор вздохнул.
— Я боялся.
— Боялся? Чего?
— Думал, а вдруг ты решишь, что я к тебе несерьезно отношусь... Старомодный я, да?
— Нет. Ты просто чудо!
— Тогда вечером не задерживайся. Будет утка в яблоках.
— Опять?!
На площадке второго этажа я чуть не сбила с ног какого-то парня, извинилась и тут же узнала в нем Мишу. Спросила:
— Ты разве здесь живешь?
Миша замялся. В этот момент отрылась дверь одной из квартир, и из нее высунулась полуголая девица с заспанным лицом.
— Еще не ушел? — обрадовалась она и протянула портфель. — Держи, забыл...
Я пошла дальше, а Миша бросился следом.
— Динка, подожди. Да стой же ты!
— Ну? — остановилась я, стараясь не глядеть ему в глаза.
— Не рассказывай Лерке, ладно? — жалобно попросил он. — Я ее люблю.
— Да неужели?
— Правда, люблю. Но я ведь нормальный мужик. А она вбила себе в голову черт знает что...
В обед позвонила Люся и начала жаловаться на жизнь.
— Это ностальгия, — сказала я. — Возвращайся домой.
— Ностальгия здесь ни при чем, — ответила подруга и сообщила, что выгнала своего танцора, а теперь страдает. Произошло следующее. В среду ей стало тоскливо и захотелось с кем-то поговорить. Просто поговорить. Вот такая неожиданная потребность. Люся позвала Жору, и тот разделся еще в коридоре. 
— Нет, милый, — сказала она. — Давай сначала поговорим.
— О чем? — удивился он.
— Ну, не знаю... Мало ли интересных тем. Наши опять проиграли словакам два ноль. Ты же любишь футбол?
— Люблю. Но о нем я могу и с Саней поговорить.
— Тогда о машинах...
— С Толиком...
— О новом сериале...
— С мамой...
— Значит, со мной совсем не о чем поговорить? — возмутилась Люся.
— Почему же? — засмеялся Жора. — Можем поговорить о сексе.
После этого подруга выставила его за дверь, не дав даже одеться. Любимый обиделся, и теперь Люся не может найти предлог все вернуть.   
— Позови его на утку в яблоках, — предложила я.
— Утку? — удивилась подруга. — А дальше что?
— Ты позови. А дальше как-нибудь разберетесь...

Новая жизнь
Воскресенье. Три часа дня. За окном медленно падают листья. Ложатся на аллею, чтобы потом шуршать под ногами. Самое время для прогулок. А я сижу на подоконнике и не свожу глаз с портрета на столе. Я почти ненавижу улыбающуюся на нем девушку, хотя понятия не имею, кто она такая. У нее бледное, чуть удлиненное лицо, тонкий нос с едва заметной горбинкой, большие греческие глаза, взгляд умный, а улыбка просто обворожительная. Еще — она брюнетка. Ярко выраженная. Одним словом, роковая. Будь я мужчиной, ни за что не пропустила бы такую...
Все. Хватит. Не сходи с ума. Скоро ты станешь с ней разговаривать, потом она начнет отвечать, и тебя увезут на красивой белой машине с красным крестом. А все-таки интересно, какой у нее голос?
Это произошло две недели назад. Мы с Егором ужинали в любимом итальянском ресторанчике. Сделали безумно дорогой заказ, пили вино, смеялись, а потом где-то между ризотто и фаршированными кальмарами он спросил:
— Не хочешь переехать ко мне?
Произнес так просто, как будто предложил кофе. И я, не раздумывая, ответила:
— Хочу.
Я где-то читала, что взрослому мужчине очень сложно решиться на такой шаг. Это почти подвиг. Как если бы он кому-то отдал свою почку. В общем, я сказала “хочу”. Я действительно хотела. Уже давно. Потому что влюбилась по уши и мечтала каждый день просыпаться рядом, видеть близко-близко его глаза, слышать  дыхание... Так пишут в любовных романах, и раньше мне было бы смешно читать подобное. Но теперь я стала сентиментальной. Все влюбленные женщины страдают этим. Они могут расплакаться, глядя на птичку в окне, пускающего слюни ребенка или дремлющую на скамейке старушку. Вчера, например, я рыдала над клипом, в котором неизвестная исполнительница бегала с отрешенным лицом и довольно бездарно пела: “Где же ты мой, картинный герой? Не найти тебя, не найти, ночь, забери меня!” Рифма отсутствовала, текст был дурацким, музыка еще хуже, но девушка старалась изо всех сил. И я плакала, глядя на ее бесталанные, но очень трогательные старания...

Короче, я сказала “хочу” и в этот же вечер собрала вещи. Мама укоризненно вздохнула:
— Приличная девушка должна была ответить: “Мне нужно подумать”.
— Так это ж приличная...
— Дина!
Бабушка принесла из кухни свою кофемолку, но тут же предположила, что вряд ли Егор готовит такой же вкусный кофе, как она. Отец снабдил меня книгой “33 тайны семейной жизни”. Дед поспорил с братом Денисом, что я вернусь домой через день, тот дал неделю. Бабушка разбила их крепкое рукопожатие и унесла кофемолку обратно. Потом все вдруг как-то резко засуетились, стали совать мне теплые вещи, носки, музыкальные диски и старые фотографии.
— Вы что, родственники?! — снова чуть не расплакалась я. — Егор живет в двадцати минутах отсюда, а не на Северном полюсе.
Потом мы посидели на дорожку и все вместе спустились к такси. Соседи, наверное, думали, что я еду в командировку. Судя по чемоданам — года на полтора. А через несколько минут я уже раскладывала вещи в нашей с Егором спальне. Это так странно произносить “наша спальня”. Очень по-взрослому выходит. Мне было выделено полшкафа и целая тумбочка, но места все равно не хватило. Егор удивлялся:
— И ты все это будешь носить?
— Завидуешь? — смеялась я.
В общем, вечер выдался премилым. Мы пили шампанское прямо на кровати в нашей (как все-таки это приятно звучит!) спальне, фотографировали друг друга, смотрели старые французские фильмы и заснули, обнявшись, как были, одетые и даже местами обутые. В один тапок на двоих. А утром Егор принес мне кофе в постель. Кроме маленькой чашечки на подносе стоял изящный молочник. 

Параллельный мир
Не успела я крикнуть “нет!”, как он налил в чашку молоко.
— Спасибо, конечно, но я пью кофе без молока... Ты вроде тоже.
— Извини, забыл, — неожиданно смутился Егор. — Я сварю новый.
И ушел вместе с подносом на кухню. Тогда я не придала этому эпизоду большого значения. Ну мало ли, принес молоко на всякий случай. Вдруг захочу? Словом, утро получилось таким же замечательным, как и предшествующий ему вечер. Потом Егор ушел на съемки и даже звал с собой, но мне нужно было дописать заказную статью, и я провела весь день за компьютером.
Он вернулся на закате. Вошел в квартиру бесшумно, подкрался сзади и поцеловал меня в макушку. Потом вобрал носом мой запах и выдохнул довольно: “А-а-а-а”. Мурашки холодной волной прокатились по спине, и вдруг меня стало знобить. Весь вечер я думала, что заболеваю, пила чай с малиной и бесконечно долго размышляла над тем, почему он поцеловал меня вот так? Это было не похоже на Егора. Вернее, на наши прежние отношения.
Наутро я проснулась совершенно больной и попросила приготовить мне ванну. Просто набрать воды погорячее. Но открыв дверь, обнаружила новый сюрприз. Ванна до краев была наполнена пузырящейся пеной, в изголовье лежала кокетливо-розовая подушечка, на коврике в четвертой позиции стояли одноразовые банные тапочки. Я принюхалась. Пена пахла мелиссой и эвкалиптом. Запах был довольно резким, но главное — чужим. Я даже на мгновение представила лежащую в ней женщину. Явственно увидела, как она дует на пену и улыбается. А потом поворачивает голову и капризно кричит: “Милый, чаю!”
В этот момент дверь открылась, и в комнату заглянул Егор. 
— Сейчас заварю тебе чай с мятой.
— Не надо. Не люблю мяту, — прошептала я.
— Что? Не слышу...
— Я не люблю мяту. Не люблю!!!
— Чего ты кричишь? Ну не любишь, так не любишь. Заварю просто зеленый чай. Ложись.
— Я не лягу в эту воду.
— Почему?
Егор присел на край ванны.
— Потому что... — я почувствовала, как начинаю задыхаться. — Потому что я люблю морскую соль, а не пену!
Врала, конечно.
— Но у меня нет морской соли, — растерялся Егор. — Может, все-таки попробуешь? Тебе понравится.
— А ей нравилось, да?
— Кому?
— Не прикидывайся! Вчера ты поцеловал меня в макушку! И понюхал так странно...
— Ну извини, — улыбнулся он.
— А утром принес мне кофе с молоком...
— Еще раз извини.
— Хватит извиняться! Кто она? Ты не можешь ее забыть, да?
Егор встал и молча вышел из комнаты. Потом снова заглянул в дверь и спокойно сказал:
— Тебе нужно лечиться. Голос совсем сел, похоже на ангину. Ничего не имеешь против меда?
Все влюбленные женщины немного дуры. Я закатила истерику, разметала пену по всей квартире, выбросила банные тапочки в окно и разбила сливной бачок. Не специально. Просто противная мятная заварка не вытряхивалась из чайника в унитаз... 
Я проболела почти неделю. Егор старательно ухаживал за мной, растирал ноги перцовой настойкой, каждый час мерил температуру, смотрел на градусник, качал головой, прикладывал свои губы к моему лбу, и я мысленно отмечала, что делает он это какими-то слишком привычными движениями. В каждом жесте угадывался опыт...
— Конечно, опыт! — воскликнула подруга Лерка. — Ему сорок пять, он взрослый мужик! Или ты думала, что первая у него? Как Ева у Адама, да?
Ничего я не думала. Просто не ожидала так явственно почувствовать присутствие другой женщины.
— Я знаю, как это неприятно, — вздохнула Лерка. — Когда Виталик мне подарил бюстгальтер пятого размера, мне тоже хотелось устроить скандал. Этот номер носила его бывшая. Ничего не поделаешь, рефлексы...  
Слабое утешение. Да, я действительно не была готова соперничать с привидением. Неужели и правда прошлое никуда не уходит? 
— Никуда, — сказала бабушка. — Это — как параллельный мир, который везде оставляет свои следы, подсовывает знаки.
— Но я не хочу! Я начала новую жизнь с чистого листа...
— Так не бывает. Хотим мы того или нет, память не сотрешь. Но если ты любишь, то должна доверять ему. Кто бы ни была эта женщина — она в прошлом. А ты — в настоящем.
Бабушка почти убедила меня, но вечером параллельный мир снова подал знак. На этот раз в виде телефонного звонка. Егор снял трубку, послушал немного, сказал: “Буду через двадцать минут” и, поцеловав меня в щеку, обещал вернуться к ужину.  

Портрет незнакомки
Ревность — не лучшее из человеческих качеств. А точнее — самое отвратительное. Ты хочешь быть умной, стараешься держаться с достоинством, говоришь себе: “Не унижайся, не надо”, а сама, словно шпион, выскальзываешь из квартиры и, прячась за деревьями, устраиваешь слежку. А он садится в машину и уезжает. Тогда ты выбегаешь на дорогу и начинаешь отчаянно голосовать. Но автомобили проносятся мимо, даже такси не останавливаются. Наконец ты понимаешь, что его уже не догнать, кричишь в пространство пронзительные ругательства и беспомощно опускаешься на бордюр. Потом тебя осеняет спасительная мысль. Ты подскакиваешь, как ужаленная, и, не дождавшись лифта, взлетаешь по лестнице на свой этаж.      
Это было безумие, но в считанные минуты я перерыла всю квартиру, добралась до самых потаенных уголков и все-таки нашла! На самом дне самого глубокого ящика лежал портрет темноволосой девушки с большими греческими глазами. Конечно, можно было решить, что эта, как и множество других, разбросанных по комнате фотографий, — одна из профессиональных работ Егора. Каждый день он снимал моделей пачками, и я никогда не переживала по такому поводу. Но этот портрет был особенным. Он хранился в красивой рамке под стеклом. На самом дне самого глубокого ящика. Точнее — был спрятан там, как нечто тайное, очень личное. Я сидела и, не мигая, смотрела на незнакомку. Если долго не сводить глаз с предмета, то он начинает шевелиться, дышать, двигаться. В какое-то мгновение девушка моргнула и улыбнулась чуть шире. Я вздрогнула и пришла в себя. 
Егор, как и обещал, вернулся к ужину. Квартира была уже убрана, стол накрыт. Как все параноики, я оказалась неплохой актрисой. Помню, где-то читала о том, что пациенты клиник для душевнобольных очень хитрые. Чтобы избежать смирительных рубашек, они прикидываются нормальными. Спокойно двигаются, говорят ровным голосом и даже улыбаются. В общем, я решила: буду милой и доброжелательной, пока не выведу его на чистую воду. Егор выглядел подавленным, к еде почти не притронулся.
— Ты себя плохо чувствуешь? — спросила я.
— Голова немного болит.
— Дать таблетку?
— Спасибо, я сам.
И он пошел в ванную. Там у нас (у нас ли?!) аптечка над раковиной. Я бесшумно на цыпочках последовала за ним. В щели приоткрытой двери было видно его плечо и часть лица. Потом мелькнул мобильный. Он поднес трубку к уху и стал ждать. В тишине раздались отчетливые длинные гудки. Потом женский голос сказал:
— Слушаю.
— Это я, — тихо произнес Егор и торопливо добавил: — Вика, не бросай трубку! Нам нужно встретиться и поговорить.
На том конце не ответили, связь прервалась. Егор опустился на край ванны, продолжая держать мобильный у уха, как будто надеялся, что он еще оживет.                
Никогда я не испытывала такого смешанного чувства. С одной стороны мне хотелось кричать. Ворваться в ванную и устроить ему допрос. С другой — Егор выглядел таким несчастным, что сердце сжималось от желания обнять его, поцеловать в макушку, сказать: “Бедный мой, бедный...” Но я не сделала ни того, ни другого. Нырнула под одеяло и прикинулась спящей.
Он долго курил на балконе, лег лишь под утро. Я осторожно встала, взяла его мобильный, вышла в коридор и переписала последний номер. Утром, с трудом дождавшись, когда он уйдет на съемку, кинулась к столу. Добыв злополучный портрет, аккуратно вскрыла рамку, вынула фотографию, перевернула и прочла на обороте: “Вика, май, 2008”.
 
Лотерейный билет
Воскресенье. Три часа дня. За окном медленно падают листья. Ложатся на аллею, чтобы потом шуршать под ногами. Самое время для прогулок. А я сижу на подоконнике и неотрывно смотрю на красавицу с большими греческими глазами. Рядом с портретом лежит лотерейный билет. На нем ночью я записала ее номер. Интересно, теперь он испорчен? Если вдруг повезет, смогу я получить по нему выигрыш? Смешно устроено человеческое сознание: жизнь дала трещину, а ты думаешь о каком-то мифическом выигрыше. Ладно. Сейчас сложу все цифры, и если в результате получится любимая девятка — позвоню ей. Я взяла карандаш и с сосредоточенностью маньяка стала выписывать числа в аккуратный столбик. Четырнадцать, двадцать один, тридцать пять... Сумма свелась к девятке. Это была судьба. Я взяла мобильный и набрала номер.
— Слушаю, — раздался на том конце приятный женский голос.

— Это Вика? — спросила я на всякий случай.
— Да, говорите.
— Я... Я хотела бы с вами встретиться.
— Зачем? Кто вы? — насторожилась она.
— Я — Дина, знакомая Егора Зимина. Близкая знакомая.
Повисла пауза. Затем трубка обреченно вздохнула:
— Ну хорошо. Где и когда? 
В жизни она оказалась еще красивее, чем на портрете. Явно моложе меня. Мы встретились в парке, в самом центре широкой аллеи, устланной желтыми кленовыми листьями. Увидев меня, Вика удивленно вскинула брови.
— Так вот, значит, какая вы... Дина...
— Егор вам рассказывал обо мне? — не поверила я.
— Рассказывал. Он много чего рассказывал. С ума сойти!
— Действительно...
— И сколько же вам лет? — надменно прищурилась она.
— Это вы меня спрашиваете?
— Вас, кого же еще.
— Ну, тридцать, — слегка растерялась я от подобной наглости. — А вам?
— Двадцать три.
Она смерила меня испепеляющим взглядом:
— Выглядите моложе. Думала — мы ровесницы. Но это все равно ничего не меняет.
— Чего не меняет? — совсем запуталась я.
— Ничего! Седина в бороду — бес в ребро, вот как это называется. Что, очень нравится мой папочка, да? Но он же совсем не богатый! Или квартира его приглянулась? Тогда нужно срочно жениться, вдруг помрет...
— Папочка? — только и сумела сказать я.
— А вот обо мне он вам точно не говорил, — покачала головой Вика. — Ведь не говорил?
Она нервно вытащила из сумочки тонкую сигарету, закурила.
— Не говорил, — честно призналась я. — Ни слова.
— Понятно. Побоялся, что испорчу вам жизнь. Значит, любит, раз бережет.
Вика снова бросила на меня оценивающий взгляд. На этот раз не такой презрительный, скорее, заинтересованный.
— А вы его любите?
— Да. Я, в общем-то, и пришла, потому что...
— Мама его тоже любит, — перебила она. — Всю жизнь любила. Отец ушел от нас, когда мне было семь лет.
— Почему?
— По глупости.
— А точнее? Если можно...
— У мамы был мимолетный роман. Ничего серьезного. А отец узнал и не смог простить. Но со мной он продолжал общаться, водил на съемки, учил фотографировать. Я все надеялась, что вернется, уговаривала его. Три месяца назад почти получилось. Я устроила им встречу. Мама сказала, что отец смотрел на нее такими же глазами, как и раньше. Она даже новое платье себе купила... Но тут появились вы и все испортили. Откуда вы вообще взялись? Где с ним познакомились?
— Здесь, в парке, — улыбнулась я.
— Он вас фотографировал?
— Да.
— Понятно.
Вика потушила сигарету, по-детски шмыгнула носом. И как можно было принять ее за соперницу?
— Значит, вы решили его наказать? — спросила я.
— Решила! — посмотрела она с вызовом. — А вы против?
— Категорически.
— Вот как? И что же вы сделаете? Поставите меня в угол? Запрете в темной комнате?
— Зачем? Вы сами себя заперли. А Егор... Ему сейчас плохо, как никогда. Он вас очень любит, в этом вы можете не сомневаться. Простите его...
На глазах Вики блеснули слезы, и она отвернулась. Я легонько притронулась к ее руке.
— Мне жаль вашу маму, но прошлое не вернуть... Хотя... Оно всегда будет с ним. Как параллельный мир. Позвоните отцу.
— Ладно. Я подумаю, — совсем тихо ответила она.
Развернулась и пошла по аллее.
— Вика! — окликнула я. — Отец когда-нибудь целовал вашу маму в макушку? Вдыхал запах ее волос?
Она кивнула и улыбнулась. Точно так же, как на портрете. Я улыбнулась в ответ.
— Четвертое измерение...

Сюрприз
Существует тридцать три способа почувствовать себя несчастной. Я нашла тридцать четвертый. Все началось со звонка.
— Есть шанс поработать! — оптимистично сказала трубка голосом Карповской. Карповская — редактор “Новых лиц”, журнала, для которого я периодически крапаю интервью со свежеиспеченными звездами.
— Кто на этот раз?
— Елена Бортник, слышала о такой?
— Может быть, не помню...
— Елена Бортник! — возмутилась трубка. — Наша теннисистка! На прошлой неделе по рейтингу WTA вошла в сотню лучших. Ты вроде тоже когда-то теннисом занималась...
— Ну, это было давно, еще в детстве.
— Она, кстати, твоя ровесница.
— Почему кстати?
— Потому что в теннисе тридцать лет — уже почтенный возраст, сама знаешь, а значит, есть на чем строить интервью. Боролась, дерзала, рвалась вперед и добилась- таки своего! — бодрым речитативом проговорила редакторша. — Короче. Даю тебе восемь полос. Записывай телефон...
Вечером того же дня я ехала на встречу в загородный поселок, где в окружении соснового леса чистейшим воздухом дышали большие трехэтажные особняки. Как водится, с бассейнами, зелеными лужайками и вычурными альпийскими горками. Сама мечтаю о таком доме. Выходишь утром на крылечко, потягиваешься и босиком по мокрой от росы травке в бассейн! А еще лучше — в собственное озеро. После — чаю горячего с медом и орехами. Сидишь в гамаке, пьешь его маленькими глоточками, а вокруг птицы поют — и ни души. Соседи разъехались по делам, а ты лениво раскачиваешься, книжку какую-нибудь приятную читаешь — красота! Живут же люди...
Моя старенькая “Шкода” чихнула и, звякнув чем-то таинственным под капотом (чем — до сих пор загадка даже для профессионалов ТО), уперлась в высокие небесно-голубые ворота. Сантиметров пять не хватило для страстного “поцелуя”. Ворота тут же разъехались, и навстречу мне вышла стройная высокая девушка в белом спортивном костюме. Щурясь от солнца, приложила козырьком ладонь ко лбу и расплылась в широкой улыбке:
— Динка! Ты!?
Я подошла ближе. Что-то знакомое угадывалось в ямочках на щеках, в высоких скулах и дерзком разлете бровей.
— Ленка?! Ты же раньше Лепешкиной была. Замуж вышла?
— Почти! — засмеялась она. — Думаем под Рождество расписаться. Его зовут Артуром. Артур Ремизов. Красиво, правда? А Бортник — это мамина фамилия. Лепешкина для карьеры — не звучит. Тем более родители развелись. Точнее, отец нас бросил. Считай, что я ему отомстила. Как же я рада тебя видеть, Динка!
Выдав все это на одном дыхании, Ленка схватила меня  в охапку и чуть не задушила в своих не по-девичьи крепких объятиях. 

Большой теннис, слава и Леша Смеляков
Это было... страшно сказать — двадцать четыре года назад. Папа привел меня к своему другу Максиму Петровичу — тренеру по теннису. Привел и произнес примерно следующее: “У ребенка переизбыток энергии. Направь ее в мирное русло”. Максим Петрович, тогда еще совсем молодой человек, казавшийся мне великаном, посмотрел на меня с интересом и спросил папу: “А почему она такая рыжая?” —  “В прадеда”, — коротко ответил тот. Потом подумал и задал даже на мой шестилетний взгляд глупый вопрос: “А что, это как-то может помешать?” Они стояли и разговаривали так, словно были одни. Помню, меня это сильно возмутило, и я потребовала: “Дайте мне уже, наконец, ракетку!” Папа улыбнулся и кивнул Максиму Петровичу: “Характером она тоже в прадеда...”
А потом я увидела Ленку. Ямочки на щеках, высокие скулы, дерзкий разлет бровей... Она уже занималась неделю и вела себя так, будто недавно выиграла Уимблдон. Но Максим Петрович был ею недоволен. Он просил Ленкиных родителей не закармливать дочь, говорил о лишнем весе и конституции, благодаря чему я долго думала, что в основном законе государства четко прописано, кому сколько есть. Ленка же всегда была голодной и, прячась в раздевалке, хрустела вафлями, которых могла слопать килограмма два в один присест. При этом она язвительно подтрунивала над остальными и давала всем обидные прозвища. Но мы все-таки подружились. После тренировок нас двоих забирал Ленкин папа — толстый, лысый и очень веселый. Он сокрушался по поводу моего птичьего веса и подкармливал меня мороженым со сливками. Ленке же доставалась тертая морковка. Но когда мы оставались одни, я великодушно делилась с подругой, получая взамен ее благодарные взгляды.
Через три года Максим Петрович сказал моему отцу: “У твоей пигалицы настоящий талант. Советую подумать о профессиональной карьере”. Но как раз в это время я влюбилась в Лешу Смелякова из четвертого “А” — голубоглазого блондина с ангельским голосом, которым он по вторникам и пятницам душевно выводил: “В юном месяце апреле в старом парке тает снег...” Леша был несменным солистом нашего школьного хора. Разумеется, я тут же решила петь — и пошла на прослушивание. Мария Альбертовна, художественный руководитель нашего хора, с неподдельным интересом прослушала две песни: “Эх, Маруся, нам ли быть в печали” и “Давай закурим, товарищ, по одной”, которым в свое время меня научил дед, выдержала драматическую паузу и, к величайшему удивлению, вписала мою фамилию в толстую красную тетрадь. Дело в том, что со слухом я никогда не дружила, уверенно и громко фальшивила, сбивая с толку поющих рядом. В общем, была противопоказана хору, как ангине мороженое. Позже я узнала, что Мария Альбертовна взяла меня для симметрии. Она считала себя эстетически развитой женщиной и заботилась не только о звуковой, но и визуальной картинке. Как оказалось, в хоре уже была одна рыжая девочка. Нас поставили по краям. Когда начиналась песня, Мария Альбертовна ласково смотрела на меня и тихонечко прикладывала палец к губам. Но мне и без этого петь не очень-то хотелось про серых заек, веселых утят и неуклюжих прохожих, бегущих по лужам к тому времени уже два десятка лет. Главным достижением этой комбинации было общение с Лешей, а оно складывалось наилучшим образом. Он провожал меня домой, нес портфель и всю дорогу ангельским голосом рассказывал о жизни и творчестве уникального мальчика по имени Робертино Лоретти. Само собой, ни о каком теннисе думать я больше не могла. Просто потеряла к нему интерес.
— Ты пойми, доченька, — расстраивался папа. — Такой талант, как у тебя, очень редко случается. Жалеть же будешь, когда вырастешь...
— Не буду. Я решила певицей стать.
Папа только пожимал плечами. Один раз не выдержал и попросил спеть. Болезненно морщась, выслушал полкуплета, сказал, что у него нет слов, махнул рукой и закрылся в своем кабинете. Максим Петрович приходил к нам трижды. Как-то даже напился вместе с папой и, комично размахивая соленым огурцом на вилке, говорил об упущенных возможностях, о том, как сам однажды не пошел в мореходное училище, и вот теперь вынужден учить всяких рыжих дурочек махать ракетками. Потом они, задушевно прильнув друг к другу лбами, пели о крейсере “Варяг”, а я хихикала, глядя на них из соседней комнаты. Я чувствовала себя абсолютно счастливой. И дело было даже не в Леше, который мне уже порядком поднадоел. Бремя будущей звезды больше не лежало на моих хрупких плечах. Оно действительно тяготило меня. Страх не оправдать чьих-то надежд давил и мешал жить.

А Ленка Лепешкина теннис не бросила. Наоборот, она стала заниматься с утроенной энергией. Как будто почувствовала второе дыхание в связи с открывшейся вакансией. Тогда это мне показалось смешным. Ведь мое присутствие или отсутствие никоим образом не решало вопроса ее способностей. Тем не менее она пахала как вол. Вскоре наши интересы совсем разошлись, а вместе с ними и дороги. После хора я подалась в художественную студию, затем на балет, занималась акробатикой, дзюдо и дайвингом, латиноамериканскими танцами и скалолазанием... В результате стала журналисткой и вот теперь сидела в огромной комнате с камином и брала интервью у своей некогда лучшей подруги детства. 

Рита и Римма
— Ты наш разговор на диктофон записывать будешь? — спросила Ленка.
— Ну да. Потом расшифрую.
— А можно мне свой голос послушать?
— Конечно.
— Тогда включай. Нет, подожди! Сейчас. Надо же придумать, что говорить... Все. Давай!
Я нажала кнопку записи. Ленка выпрямилась, прокашлялась и сказала:
— Раз, два, три, четыре, пять. Вышел зайчик погулять.
— Ну ты и глупенькая, — засмеялась я.
— Давай же, включай!
Мы прослушали запись, и Ленка осталась недовольна своим голосом.
— Столько раз давала разные интервью, — сказала она, — а все время стеснялась попросить послушать... Телевизор — не то. Там голос почти не меняется...
— А я ведь ничего о тебе не слыхала, — призналась я.
— Не удивительно, — отмахнулась Ленка. — Я долго в Италии жила. У меня в Милане свой дом...
— А этот?
— И этот тоже мой. А еще есть домик в Болгарии, под Варной. Папа смеется, говорит, что я маньяк с болезненной страстью к недвижимости. А у меня и к движимости тоже страсть — три машины. Обожаю скорость!
Ленка улыбалась и смотрела на меня чуть свысока. Все ее естество как бы светилось изнутри и торжествовало. Мне стало неуютно и грустно.
— Ну а ты как живешь? — спросила она с несколько преувеличенным интересом.
— Нормально живу.
— Работаешь в “Новых лицах”?
— Нет. Я свободный журналист. Работаю когда хочу и где хочу.
— Понятно, — кивнула Ленка. — Тогда начнем?
И она, не упуская малейших подробностей, поведала мне о своей увлекательной и яркой жизни, о странах, в которых ей довелось побывать, о шумных вечеринках, о поклонниках... Я смотрела на нее и думала: а ведь это могла быть моя жизнь. И, скорее всего, она оказалась бы еще ярче, если верить Максиму Петровичу. Упущенные возможности... А может, это судьба?
Когда-то бабуля рассказала мне такую историю. По материнской линии у нее было две троюродные сестры- близняшки — Рита и Римма. Обе умницы и писаные красавицы. Значительно старше ее. Они пережили войну. Одна до сих пор обитает где-то во Франции. Вторая десять лет назад умерла в глухом белорусском селе. А было так. Во время оккупации немцы угоняли наших девушек в Германию, которой срочно требовалась молодая рабочая сила. Рите и Римме в то время исполнилось по пятнадцать лет. Их мама — двоюродная тетка моей бабушки — умерла еще до войны, отец ушел на фронт. Сестры прятались в погребе, но их нашли. И вот, когда набитые людьми составы двигались через Белоруссию, Рита стала уговаривать сестру бежать. Неизвестность пугала обеих, но Римму, видимо, меньше. Поэтому первая, улучив подходящий момент, выпрыгнула из набирающего скорость поезда, а вторая побоялась сделать это. Уже в Германии на исходе войны Римма встретила молоденького французского лейтенанта Поля из войск союзников. Между ними, как пишут в книгах, вспыхнула большая любовь, которая была оформлена законным браком уже во Франции. Многочисленные родственники Поля тепло приняли Римму в свою семью и даже помогали ей искать сестру Риту, но безуспешно. Вскоре у молодых родился сын Пьер, которого Римма ласково называла Петенькой. Поль, экономист по образованию, торговал кожей, открыл в Марселе свой магазинчик, затем целую фабрику. Римма выучилась на конструктора, занялась дизайном сумок. Их бизнес пошел в гору, и вскоре семейство Бенуа стало едва ли не одним из самых богатых во Франции. Рита в это время тоже вышла замуж за лучшего тракториста района — Мишу Козлова. Они жили в небольшом селе, молодая жена работала дояркой на ферме, получала почетные грамоты и периодически рожала детей. Всего их было семеро — пять дочерей и два сына. Все они осели неподалеку, произвели на свет собственное потомство — моих, уже совсем сложно сказать, сколькоюродных братьев и сестер. А через пятьдесят лет после разлуки Римме все же удалось разыскать Риту. Они встретились на своей родине, в Украине, и этот торжественный момент снимало телевидение. Две хрупкие женщины сжимали друг друга в объятиях и плакали навзрыд, как дети. Рита выглядела совсем старушкой — обветренное лицо с сеткой глубоких морщин, седые волосы под платочком, жилистые натруженные руки. Римму же было можно принять за ее дочь. Стройная, в элегантном костюмчике, шляпке и перчатках, она произвела настоящий фурор среди родственников сестры. Римма купила Рите кучу красивых модных вещей, которые та вряд ли потом надела, дала денег на ремонт дома и новую мебель, одарила всех своих многочисленных племянников и внуков... Вспоминая эту историю, моя бабушка обычно вздыхала: “Близнецы, а какая разная судьба. Вот и пойми, где найдешь, где потеряешь...”
Я слушала Ленку и все отчетливее чувствовала себя бедной родственницей. 
— Ну а ты как, замуж вышла? — закончив свой рассказ, спросила она.
— Нет, — улыбнулась я.
— А есть кто-нибудь?
— Да. Его зовут Егором. Он фотограф.
— Понятно... А мой — бизнесмен. Торгует компьютерами. У него своя компания.
— Понятно...
Мы помолчали.
— Когда к тебе лучше прислать фотографа? — спросила я.
— Это жениха твоего, что ли? — оживилась Ленка. — Вы в паре работаете, да?
Мне стало очень неприятно.
— Егор — известный фотохудожник, — сказала я, с трудом сдерживая раздражение. — Его фамилия Зимин, может быть, слышала?
Ленка покачала головой.
— А к тебе приедет фотограф редакционный.
— Знаешь, — улыбнулась она, — а приезжай к нам в субботу вместе со своим женихом. Мы устраиваем вечеринку в честь помолвки. Съедутся все звезды. Будет весело. И фотографа редакционного захвати. Может получиться хорошая репортажная съемка.
— Спасибо. Но я могу быть занята в субботу...
— Перестань! Двадцать лет ведь не виделись. И потом, тебе, как профессиональному журналисту, могут быть полезны новые знакомства. Вдруг кого еще для интервью присмотришь. Я помогу...
Это был удар ниже пояса. Сохраняя лицо, я попрощалась с Ленкой у ворот, села в свою “старушку” и, фыркнув на старте, тронулась с места. “Только не заглохни, пожалуйста. Только не заглохни!” — шептала машине. Подруга весело махала мне вслед.

Возвращение в детство
Оставшийся вечер я провела в ужасном настроении. Разругалась с домашними и, запершись в спальне, читала какой-то глупый детектив. Впрочем, его нехитрый смысл так и не смог пробиться сквозь роящиеся в голове мысли. “Ну как же так? — думала я. — У нас был один старт. Я могла сделать фантастический рывок, но не сделала его. А Ленка, которая никогда не отличалась талантом, достигла успеха. Как там говорила Карповская: “Боролась, дерзала, рвалась вперед и добилась таки своего”.
Утром следующего дня я отправилась в свою теннисную школу. Благо там открылись платные корты. Как убийцу влечет на место преступления, так и меня неудержимо тянуло туда, где в детстве я упустила, а точнее, убила свои возможности. Решив размяться для начала, стала стучать мячом о стенку. Руки вспомнили все. Не зря говорят, память физических действий живет в нас до самой смерти. Каждый раз, отправляя мяч в стену, мысленно представляла себе Ленку. Воображаемая подруга пропускала подачи и растерянно металась по корту. Я лупила по мячу все сильнее, и мне становилось легче.
— Если хочешь кого-нибудь убить, иди на стрельбища, — услышала я за спиной знакомый голос.
Передо мной стоял Максим Петрович. Он немного поправился, возмужал и поседел. 
— Вы? — растерялась я. — А как же школа?
— Стоит школа, что ей сделается? — улыбнулся тренер. — А здесь я подрабатываю. Учу чайников ракеткой махать. А ты какими судьбами?
Не знаю почему, но я рассказала ему все. О Ленке, о Егоре, о своей работе и даже о троюродных бабках Рите и Римме. 
— Глупая ты рыжая дурочка, — засмеялся Максим Петрович. — Каждый проживает свою жизнь так, как хочет.
— Да неужели? И неудачники тоже? И бомжи?
— И неудачники, и бомжи... Тебе не нужен был теннис, и ты бросила его. А знаешь почему?
— Почему?
— Потому что тенниса тебе оказалось мало. Ты хотела попробовать все — и попробовала. Разве у тебя было плохое детство?
— Хорошее. Но речь идет о настоящем.
— И что? Ты теперь несчастлива?
Я задумалась.
— Но ведь вы тоже жалели об упущенных возможностях. О том, что не пошли в мореходное училище.
Максим Петрович покачал головой.
— Глупости все это. Я живу так, как хочу. А на чужую жизнь не смотри. В каждой избушке — свои погремушки... И кто тебе сказал, что Римма была счастливее Риты? А на вечеринку к Лепешкиной сходи. Будь выше бабского тщеславия. Держи хвост пистолетом, рыжая! У тебя все еще впереди.
И я пошла. Вернее, поехала. Помыла машину, надела свое лучшее платье, красиво уложила волосы и явилась в Ленкин дом с гордо поднятой головой. Двор кишел гостями. Действительно было много звезд. По зеленой лужайке между нарядными столиками сновали официанты — бойко разносили выпивку и закуски. Играла музыка, звучал смех. Подруга была уже немного подшофе и отчего-то грустила. Увидев меня, неподдельно обрадовалась, обняла.
— Динка? Я так рада, что ты пришла. Идем, выпьем!
Захватив со стола бутылку вина с бокалами, мы отправились в дальнюю беседку.
— А где твой Егор? — спросила она.
— На съемках. А твой Артур?
Ленка вздохнула.
— Он не приехал. Срочные дела... Ты знаешь, я думаю, у него кто-то есть.
— Брось.
— Нет, правда. Однажды я позвонила и услышала женский голос. Артур тут же выкрутился, сказал — телевизор. Но я-то не школьница какая-нибудь, меня не обманешь. Ладно, давай, за встречу!
Мы чокнулись и выпили. Повисла длинная пауза, и я хотела уже предложить отправиться к гостям, как вдруг подруга сказала. 
— А я ведь тебе завидую, Динка. Ты всегда была лучшей. Лучше меня играла, лучше двигалась, лучше выглядела... Ты и сейчас красавица. Мне так хотелось быть похожей на тебя, превзойти, утереть нос... Чтобы однажды встретиться и показать, чего я достигла...
На ее глазах блеснули слезы.
— Ты очень многого достигла, — сказала я.

— Перестань. Думаешь, я хоть один час чувствовала себя свободной? Нет. Я никогда не была первой. Всегда находились более сильные и молодые. Я рвалась из кожи, тренировалась как проклятая до судорог и головокружения. То, что тебе далось бы за день, мне приходилось отрабатывать неделями. Я кровью и потом добивалась каждой маленькой победы. Теннис сожрал мою жизнь и не подавился. Три дома... Да, три дома, а кому они нужны?! И возраст. То, что я вошла в сотню лучших, — редкая удача. Наверное, Бог сочувственно посмотрел сверху и подумал: надо бы помочь бедняге бесталанной, старается все-таки... Вот попрут меня из тенниса юные и длинноногие, что делать буду — ума не приложу? А ты всегда жила так, как хотела. Занималась, чем хотела, и ни от кого не зависела...
— Ленка, дурочка ты моя, — улыбнулась я и обняла подругу.
— Ты прости меня за прошлую нашу встречу, — всхлипнула она. — Я вела себя, как самодовольная идиотка...
— Прощаю. Я о тебе такую статью напишу, все ахнут. Хочешь? Только не плачь...

Тетя Геля
Забравшись глубоко внутрь себя, можно обнаружить такое, что и возвращаться как-то неловко. Сидишь там и не веришь — неужели это я? Обычно подобное случается после какой-нибудь глупости. Например, приходит к тебе лучшая подруга и говорит: “Мне срочно нужно триста долларов”. И ты, которая всегда с легкостью расставалась с чужими президентами, часто даже не надеясь на их возвращение, вдруг врешь ей честным голосом: “А нету. Вчера брату все до копейки отдала на новый компьютер”. И смотришь так проникновенно, с сочувствием. А потом думаешь: “И что на меня нашло?” Но не нашло, нет! Оно внутри тебя всегда сидело. Караулило подходящий момент. Какой-нибудь троюродный дядя Савва по отцовской линии нагадил в гены, потому что был известным жмотом и сутягой. Обнаруживать его в себе крайне неприятно. Но ты, как правило, понимаешь это постфактум, когда уже все случилось, и лучшая подруга ушла домой с несчастным лицом. Нет, кому-то везет, и он делает куда более приятные открытия. Например, один мой хороший знакомый по имени Семен отыскал в себе Тура Хейердала, который, как выяснилось, был его дальним родственником. Через неделю Семен уволился из банка и, примкнув к научно-исследовательской экспедиции, отправился на остров Пасхи по следам великого путешественника. Или вот Лиза Кураева из квартиры напротив. Внезапно открыла в себе страсть к раздеванию. Теперь — звезда стриптиза. А ведь работала простой учительницей младших классов, травмируя школьников проблемами своей нереализованности. Оказалось, что ее прабабка по материнской линии была известной в городе куртизанкой. Согласна, пример не самый удачный, но Лиза счастлива и ученики, кстати, тоже.
Мне же на родственников явно не повезло. В субботу, когда ничего не предвещало неприятностей, я неожиданно обнаружила тетю Гелю. Вначале все выглядело безобидно.
— А хорошо бы сейчас махнуть на море, — сказала я.
Егор согласно кивнул. Он разложил на столе свои фотопринадлежности и любовно протирал съемные линзы.
— Может быть, вырвемся на недельку, а? — продолжила я. — Вся эта слякоть, сырость... Осень действует на меня угнетающе...
Егор вздохнул.
— Хотя бы в Турцию. Или Египет... Поплаваем, поныряем...
— Не могу, — наконец ответил он. — Много работы.
И вот тут тетя Геля выпрыгнула, как черт из табакерки. Так что я даже опомниться не успела.
— Лучше скажи честно — нет средств, — выдала она. Вернее, я, но каким-то уж очень неприятным голосом.
— Нет средств, — спокойно согласился Егор.
— Тебе же Филонов кучу денег должен! — взорвалась во мне родственница. — Третий месяц уже пошел...
Надо сказать, что тетя Геля всегда была очень настойчивой и любое дело доводила до победного конца.
— А хочешь, я с ним поговорю?
— Вот еще... — нахмурился Егор. — Я сам разберусь. У Филонова сейчас сложности. Пока нет возможностей... 
— А по-моему, совести у него нет, а не возможностей! — перебила в своей воинственной манере тетя Геля.
— Ты же его в глаза не видела...
— Достаточно того, что я о нем знаю!
Да уж, остановиться вовремя она никогда не умела. Зато благодаря ее упорству дядя стал профессором лет на десять раньше положенного, получил квартиру в центре города и издал книгу “Некоммутативная квантовая электродинамика”. Все эти достижения тетя Геля буквально выбегала. Научный мир знал ее в лицо и болезненно морщился от громогласного “Вы меня еще вспомните! Я до политбюро дойду!” Потом Советский Союз кончился, и тетя стала пугать всех мировым сообществом ученых и утечкой дядиных мозгов на Запад.
— Ну почему ты не хочешь, чтобы я поговорила с твоим Филоновым?
— Потому. Не женское это дело. И давай закончим разговор.
Егор встал и вышел в кухню. Оттуда донесся глухой удар о пластик, металлический звон упавших кастрюль и нечленораздельные ругательства в адрес шкафа.
— Что случилось? — тут же примчалась я.
— Ничего. Оступился. Все нормально.
Но вид у него был раздраженный и подавленный одновременно, а на лбу красовалась малиновая ссадина. И чего так нервничать?!    

Что позволено Юпитеру...

Я не против гендерного разделения труда и не претендую на тяжелую работу. Укладывать шпалы, рыть ямы, грузить мешки и вбивать гвозди — действительно не женское дело. А вот договариваться, особенно с противоположным полом, — очень даже женское. Чтобы добиться единогласия, двое мужчин вынуждены негласно, но долго и мучительно соревноваться в уме и сообразительности, меряться социальными статусами и прочими важными достоинствами. И лишь после того как будет определен главный, он же — вожак стаи, большой босс и крутой перец, начинается поиск консенсуса. Таковы законы выживания в жестоком мужском мире. Даже когда дело касается банальной договоренности о покупке фотоснимков. Казалось бы — чего проще? Утром — стулья, вечером — деньги. Но стоит лишь дать слабинку — пиши пропало. Три месяца назад редактор частного туристического журнала “Кругосветка” и директор одноименного агентства Виталий Зиновьевич Филонов взял у Егора серию эксклюзивных фотографий, сделанных когда-то на Востоке. С тех пор мы бесплатно созерцаем их на билбордах, рекламных постерах, листовках и буклетах. А все потому, что в борьбе за право получить звание “крутой мужик”, оба пренебрегли такой формальностью, как договор. Один сказал: “Я рассчитаюсь по полной, старик, ты же меня знаешь”, а второй ответил: “Не вопрос. Мне не к спеху...” Теперь второму как бы неловко выпрашивать деньги, а первому это и надо... Егор, конечно, мужчина гордый и, как настоящий художник, предпочитает быть голодным, но не ронять достоинства. А я хочу на море. С ним. Я достаточно зарабатываю, чтобы оплатить эту поездку, но Егор ни за что не станет отдыхать за мой счет. Дурацкая история. Однако должен же быть какой-то компромисс...
План созрел неожиданно. На этот раз помог рыжий прадед Афанасий — известный в нашем роду авантюрист и проныра. Он проснулся во мне после третьей чашки кофе и сказал: “Совсем не обязательно ставить Егора в известность. Он и не узнает, что ты там была. Если, конечно, подойти к этому с умом...”

Сделка
Филонов был чрезвычайно носат. В сочетании с узким лицом, тонкими губами и маленьким подбородком нос выглядел просто чудовищным. Его даже не спасали музыкальные уши и роскошные голубые глаза, которым могла позавидовать любая красавица. Лишь кудрявая пепельная шевелюра слегка компенсировала этот дисбаланс, придавая образу некую игривость. Филонов посмотрел на меня доверчивым, как у младенца, взглядом и спросил неожиданным басом:
— Мы не встречались с вами раньше? Где-нибудь на Кипре?
— Нет. Я бы вас точно запомнила, — не очень вежливо ответила я.
Впрочем, этот ответ редактора вполне устроил и даже обрадовал.
— Очень хорошо, — улыбнулся он. — А в Таиланде?
— А вы туда ездили с другим лицом? — сказала я и осеклась.
Хамить, в случае чего, предполагалось немного позже, когда Филонов, отказавшись платить, попытался бы выставить меня за дверь. Но, к моему удивлению, чудо-редактор съел и это.
— Замечательно! — воскликнул он. — Я беру тебя в штат, рыжая!
Опешив от такой новости, я захлопала глазами.  
— Нам нужны такие бойкие девчонки, — сказал он.
— Для чего?
— Для плотских утех, — хмыкнул Филонов. — Для работы, конечно!
— Но я не собираюсь у вас работать.
— Что значит — не собираюсь?
Он открыл какую-то папку, достал резюме и прочитал:
— Лосева Надежда Петровна.
— Нет.
— Нет? А как же ты вошла?
— Через дверь.
— А секретарь?
— Не было.
— Понятно.
Редактор изменился в лице, нажал кнопку на телефоне и рявкнул:
— Вера! Где ты ходишь?!
— Я на месте, Виталий Зиновьевич, — проворковал в ответ мягкий женский голосок.
— Да?! Тогда откуда у меня в кабинете неизвестная рыжая девица? Ветром надуло?!
В проеме двери немедленно появилась испуганная стриженая головка и сказала:
— Ой...
— Уволю, — пригрозил Филонов.
— Подождите, — наконец пришла в себя я. — Не надо никого увольнять. Я по совсем другому, но очень важному делу.
— По личным вопросам у меня прием в четверг с десяти до трех. Свободны! — сухо отрезал Филонов.
Ситуация приобрела неожиданный поворот. Нужно было срочно брать ее в свои руки.
— Вам привет от Егора Зимина, — решительно произнесла я.
— Чего? — напрягся редактор.
— Вы, кажется, должны ему крупную сумму.
— А вы, собственно, кто?
Я протянула визитку.
— Дина Джинджер, журналист, — прочел он и поморщился. — А Зимин тут причем?
— Он — мой парень.
— А... — ехидно протянул Филонов и откинулся на спинку кресла. — Не думал, не думал... Он казался мне нормальным мужиком. Мы с ним обо всем договорились, и он обещал подождать. Или вам не терпится купить себе норковое манто? Короче, у меня нет времени на разговоры. Вера! Проводи девушку. Вера! 
— Слушайте, — разозлилась я, мысленно ругая себя за неготовность к разговору. — Давайте по-хорошему. Вы платите Егору положенное, а я не пишу о вас гадостей!
— Чего-чего?! — расхохотался редактор. — Милая, да обо мне столько гадостей написано, что пара-тройка новых картины не испортит.  Наоборот — добавит пиара.
“Вот козел!” — нервно подпрыгнула во мне тетя Геля и предложила идти ва-банк. 
— А я вашей жене расскажу о любовнице!
— У меня нет любовницы, — вздохнул Филонов.
— Будет!
— То есть?
— Я сама представлюсь вашей любовницей.

— Не поверит, — отмахнулся он.
— Поверит! Я умею убеждать. Всю жизнь вам испорчу, Виталий Зиновьевич, — нежно сообщила я.
— Вызывали? — заглянула секретарша.
— Нет, — сказал Филонов. — Закрой дверь.
Мы помолчали, сверля друг друга взглядами.
— Ладно, — неожиданно согласился он. — Я отдам твоему Зимину деньги. Только за маленькую услугу. Ты поужинаешь со мной в ресторане.
— За мой счет? — язвительно уточнила я.
— Обижаешь, рыжая... Я не альфонс.
— Ну, допустим. А что потом?
— А что потом? — вздернул тонкую бровь Филонов. — Поужинаем и разойдемся. 
— Зачем это вам?
Он пожал плечами и улыбнулся.
— Да просто так. Приятно пообщаться с красивой, остроумной девушкой. Может быть, мы найдем общий язык, и тебе захочется написать что-нибудь в наше издание. Ты же хорошая журналистка?
— А какая гарантия, что вы вернете ему деньги? — спросила я.
— Придется поверить на слово. Или у тебя есть выбор?
Выбора не было. Вернее, я, конечно же, могла продолжать пугать его женой и тому подобным, но вряд ли это произвело бы нужный эффект.
— Я не шучу, — вполне серьезно продолжил редактор. — Мне необходимы журналисты с острым слогом. Вот за ужином все и обсудим. Завтра в семь. Принеси что-нибудь из своих работ.
— Виталий Зиновьевич, к вам пришла Лосева Надежда Петровна, — снова заглянула Вера.
— Запускай! — скомандовал он, и в дверь тут же протиснулась необъятных размеров девица в красном мохеровом берете. 

Пусть будет сюрприз...
Весь следующий день я пребывала в раздумьях. С одной стороны, в деловом ужине не было ничего предосудительного. С другой — маленький червячок сомнений сидел где-то в глубине души и грыз меня потихоньку. Обманывать Егора не хотелось. “Ну какой же это обман? — протестовала неугомонная тетя Геля. — Ты, наоборот, помогаешь ему. Мужчины такие инертные. И потом, это же не любовная интрижка с сексуальным подтекстом!” Конечно, не интрижка. “Ну что Филонов может мне сделать? — отгоняя тревожные мысли, рассуждала я. — Принесу ему пару статей, скажу, что готова написать что-нибудь для “Кругосветки”... А когда отдаст деньги — откажусь. Сошлюсь на занятость. А если будет приставать? Это вряд ли. Жену он все-таки немного боится...”
Филонов не приставал. Мало того, вел себя очень прилично. Весь вечер рассказывал о своих путешествиях, недавнем сафари, в котором его чуть не растоптал дикий вепрь, подледной охоте, прыжках с парашютом, так что после ужина мы расстались почти друзьями. Домой я вернулась раньше Егора и, не дождавшись его, заснула. Пробудилась от поцелуя в нос.
— Вставай, соня! — весело сказал он. — Пора собирать чемоданы.
— Какие чемоданы? 
— Большие! Купальник есть?
— Три.
— Не сомневался!
— Да что случилось-то? 
— Едем на море. Целую неделю будем нырять, кататься на катере и водных лыжах, есть осьминогов, омаров, лангустов и прочих гадов! Свои железки я уже собрал. И билеты заказал. Ну, чего ты лежишь?
— У тебя появились деньги? — осторожно спросила я.
— Филонов звонил. Сейчас еду к нему. Вот видишь, а ты волновалась! Никогда не стоит думать о людях хуже, чем они есть.
Егор надел свежую рубашку, галстук, пиджак. Последний раз я видела его таким торжественным в день вручения премии “Фотограф года”.
— Надо бы побриться, да некогда, — вздохнул он, глядя на себя в зеркало. — Ну, побежал. А ты не затягивай со сборами. Вылетаем вечерним рейсом в семь сорок.
— А куда?
— Не скажу. Пусть будет сюрприз.
И он убежал. А я встала, сварила себе кофе и начала собираться. Перспектива уже сегодня нырнуть в море грела душу и поднимала настроение. Утрамбовав вещи в большой желтый чемодан, позвонила родителям. Трубку сняла бабуля.
— Еду на море! — сообщила я. — Представляешь, у нас слякоть, холод, дождь бесконечный, а там солнце, золотой песочек и пальмы с трехэтажный дом.
— Так уж с трехэтажный? — усомнилась бабуля. — А куда едете-то?
— Не знаю. Это будет сюрприз... 
— Ну-ну...
Сюрприз состоялся. Егор вошел, открыв дверь своим ключом и замер посреди комнаты. Он был бледен и сосредоточен. Тихо произнес:
— Тебе привет от Филонова.
По моей спине пробежал неприятный холодок.
— Ты получил деньги?
— Твоими стараниями...
Я подошла и попробовала обнять его. Егор отстранился.
— Знаешь, что он сказал? Передаю дословно. “Твоя рыжая — аппетитная штучка. Скажи ей спасибо за ресторан. Вечер был отменным. И пусть не обижается, что я отказался с ней спать. У меня жена ревнивая”.
— Это неправда! — вспыхнула я. — У нас был деловой ужин.
— Знаю, что неправда, — кивнул Егор. — Филонов — редкая дрянь. Но это неважно. Зачем ты к нему пошла? Я же просил тебя...
— Но ведь он вернул деньги!
Егор открыл портфель и вытряхнул из него купюры на пол.
— Вот. Забирай.
— Зачем? Мы же собрались на море.
— Мы никуда не полетим, — тихо сказал он. — Неужели ты действительно ничего не понимаешь? Я мужчина. А ты в этом усомнилась... Есть вещи, которые делать нельзя, понимаешь? Никогда. Даже умирая от голода, холода и нужды...
— Но...
— Нет никаких “но”. Тебе лучше уйти.
Он вышел на балкон и закурил. А я взяла чемодан с ненужным летним барахлом и поплелась к выходу.
К вечеру у меня поднялась температура. Врач посмотрел горло, послушал дыхание, сказал: “Ничего не понимаю. Насморка нет, кашля тоже. Похоже на новый вирус...” Да, это был вирус. Я умирала от невозможности все исправить. Целую неделю каждый день звонила Егору, но он не брал трубку. В субботу утром, несмотря на протесты родни, вышла на улицу. Хлестал косой дождь, прохожие зябко жались под козырьки домов. Зонт не спасал, и вскоре по моему лицу струйками стекала вода. Подойдя к подъезду Егора, я остановилась и снова набрала его номер. Мобильный оказался вне зоны. Позвонила на домашний. После нескольких протяжных гудков автоответчик вежливо попросил оставить сообщение.
— Прости меня, пожалуйста, — тихо сказала я. — Больше никогда, слышишь, не буду делать ничего подобного, — и добавила: — Я сейчас стою под твоими окнами, мокрая и несчастная. И буду стоять весь день, потом всю ночь, и так до бесконечности, пока ты меня не простишь. Заболею окончательно и умру...
— Пойдем, шантажистка, — вдруг раздался сзади голос Егора.
Он стоял промокший до нитки с моим чемоданом в руках.
— Ты откуда? — растерялась я.
— Вот, съездил на курорт, — улыбнулся он. — Родители сказали, что ты болела?
— Да. Немного.
— Ладно, идем. Буду лечить тебя глинтвейном. А то девушкам с насморком акваланги не выдают. Как нырять станешь?

Чего ты хочешь
Если бы за глупость давали звания, то Варвара Капитоновна стала бы генералиссимусом. Варвара Капитоновна — родная тетка Егора, пообещавшая его ныне покойной матери присмотреть за мальчиком. Невзирая на преклонный возраст, радикулит и склероз, она регулярно приходит в гости и портит нам жизнь. Например, рассматривая работы Егора, говорит:
— Ну что это ты, племяш, фотографируешь всякую ерунду? Пошел бы лучше свадьбы снимать. За них и платят больше, и спрос выше. А все эти твои птички и рыбки — одно баловство. 
Или:
— А чего это ты, Дина, на работу не ходишь? И что это за профессия такая — фрилансёр? (ударение на последний слог.) А трудовая книжка как же? А стаж? Пенсию небось хорошую получать хочешь? Так пошла бы на завод, как все честные люди. Или на фабрику чулки вязать... 
И так далее и тому подобное. Обычно я не дослушиваю ее до конца — ухожу в другую комнату. А Егор использует иную тактику. Он улыбается, кивает и молчит. Говорит — так безопаснее. Третьего декабря безопасность себя не оправдала, и с нелегкой руки Варвары Капитоновны началась череда самых неожиданных событий.
Тетка явилась в полдень, притащив с собой безобразную асимметричную елку с поломанной верхушкой. Егора дома не было, и я с ужасом поняла, что молчать, кивать и улыбаться теперь придется мне.
— Вот! — сказала Варвара Капитоновна. — Купила прямо под вашим домом. В два раза дешевле, чем на рынке!
— До Нового года почти месяц, — вяло запротестовала я, заранее зная, что потуги мои бесполезны и этот однобокий монстр пропишется в квартире до конца праздников.
— А где мой Егорушка?
Тетка повертела головой, как будто племянник был полупрозрачным и неразличимым с первого взгляда.
— На съемках, — кротко ответила я.
— Снежинки фотографирует? — хмыкнула Варвара Капитоновна, и в ее глазах появился недобрый блеск. — Ну-ка, напои меня чаем, милочка...
Мы прошли на кухню, и тетка, решив не разводить политесов, задала вопрос в лоб:
— Вы друг друга любите или как?
Хотелось сказать: “Или как”, но я благоразумно выбрала первое.
— Тогда почему не женитесь? — строго спросила она.
Я пожала плечами.
— Значит, не любите, — торжественно заключила Варвара Капитоновна. — Скоро разбежитесь. Обычное дело — не женитесь, чтобы потом не разводиться.
Вечером мы с Егором долго пристраивали злополучную елку на забитом хламом балконе, поминутно вспоминая то Варвару Капитоновну, то чью-то неизвестную мать.
— А еще она предсказала, что мы с тобой скоро разбежимся, — вспомнила я.   
— Не обращай внимания, — посоветовал Егор. — Старческий маразм. Язык опережает мысли.
Я согласно кивнула, хотя именно сегодняшние теткины рассуждения показались мне более чем логичными. Поэтому неожиданно для себя самой спросила:
— А ты меня действительно любишь?
— Конечно, — не раздумывая ответил он.
— Тогда почему мы не женимся?
Егор замер. Возникла неприятная пауза. В подобные минуты ощущаешь себя попрошайкой. Как будто сидишь на паперти с протянутой рукой и покорно ждешь, когда же в нее положат копеечку.
— А что тебя беспокоит? — наконец произнес он.
Фраза была странной. Разве и так не понятно — что? Процитировав Варвару Капитоновну: “Раз любим — надо жениться”, я почувствовала себя совсем гадко. Получалось, что навязывалась. Самым примитивным способом.
— Тебе нужен штамп в паспорте? — уточнил Егор. — Или хочешь, как все барышни, белое платье, фату и лимузин?
Ну это уже было слишком, и меня понесло! Я наговорила невероятное количество колкостей и гадостей. Здравый смысл робко подсказывал — надо остановиться, но уязвленное самолюбие клокотало и требовало жертв. Когда красноречие, наконец, иссякло, стало ясно — придется первой просить прощения. И если бы он сделал хоть шажок навстречу, хоть полшажка, я сразу же стала бы белой и пушистой. Но Егор молчал. Сидел на табурете, по-птичьи поджав ноги, и отрешенно смотрел куда-то в угол. В результате я собрала чемодан и ушла к родителям.

— Не переживай, — сказала мама. — Завтра он прибежит. В крайнем случае — послезавтра.
Но Егор не прибежал. И даже не позвонил. Зато это сделал другой человек — Андрей — несостоявшийся жених из прошлой жизни. И как эти бывшие чувствуют подходящий момент?
— Чем занимаешься? — спросил он.
— Ничем, — честно призналась я. — А ты?
— А я недавно закончил снимать новый фильм. Показ планируется в новогоднюю ночь.
— Поздравляю.
Говорить оказалось не о чем, однако Андрей так не думал и пригласил меня в ресторан. Настроение было пакостным. А главное, с каждой секундой я чувствовала себя все несчастнее, так что милый дружеский ужин на фоне зарождающейся депрессии выглядел почти спасением.

Маленький Армагеддон
Андрей заметно поправился и возмужал. Ушла куда-то  романтическая инфантильность, уступив место вальяжной основательности. Он сменил свой извечный стиль хиппи на щеголеватый костюм денди, коротко остриг волосы и отпустил профессорскую бородку. За время нашей разлуки Андрей успел получить несколько наград, написал книгу об истории кино и купил новую квартиру в центре города.
— наш разрыв пошел тебе на пользу, — заметила я.
— Нет, — улыбнулся он. — Я все время о тебе думал.
По его кивку официант немедленно наполнил наши бокалы шампанским и, учтиво поклонившись, отошел в сторону. 
Не помню, когда в последний раз мне приходилось бывать в таком месте. Я смотрела на серебряные приборы и тарелки со сверкающими в них хрустальными люстрами, на дорого одетую публику, угодливых официантов и чувствовала себя совсем несчастной. 
— За встречу! — сказал Андрей.
— За встречу, — без особой радости согласилась я.
Но после третьего бокала счастье стало потихоньку возвращаться. После пятого — жизнь окончательно наладилась, а потом... Что было потом, я узнала постфактум. Когда проснулась на чужой, неприлично широкой кровати. Минут пять усиленно пыталась вспомнить вчерашний вечер, но тот безнадежно обрывался в ресторане, сразу после слов: “Я такая пьяная!” Затем отдельным пунктиром проплывало такси и блестящая лысина водителя, лифт с кнопками, на которые невозможно было попасть пальцем, кот с возмущенной физиономией и странным прозвищем не то Апокалипсис, не то Катастрофа... Впрочем, последний не замедлил явиться. Недовольно мяукнув, он прыгнул на постель и принялся кусать Андрея за пятку.
— Армагеддон, отстань! — сонно проворчал тот. 
“Значит, Армагеддон. Мило... А главное — в тему”.
Я попыталась встать. Голова кружилась, ноги были ватными и неприятно дрожали.
— Куда ты? — не открывая глаз, спросил Андрей.
— Домой.
— Так рано? Не уходи...
Я посмотрела на часы. Они показывали ровно двенадцать. Нужно было срочно позвонить родственникам. Где же у него телефон?
— Ну, слава Богу! — прогремела в трубку бабушка. — Мать извелась, отец все больницы обегал, брат в университет не пошел! Откуда ты звонишь, что у тебя с мобильным?!
— Он умер, — прошептала я. — Какая-то проблема с аккумулятором, очень быстро садится.
— Почему ты шепчешь? — насторожилась она.
— Потом. Все потом...
Я бежала к метро, ежась от колючего ветра. Как назло, навстречу мне шли какие-то серые несчастные люди с отрешенными лицами, от вчерашнего перебора слегка подташнивало. К счастью, в вагоне нашлось свободное место. Я рухнула на него и закрыла глаза, но тут же в голове зашумели невидимые вертолеты. Открыла. Попробовала сосредоточиться. Напротив сидела странная, явно бездомная старуха в облезлой искусственной шубе и совершенно неуместном для декабря шифоновом платке. Из-под него топорщился нечесаный парик, на одутловатом лице чудом держались очки с одной примотанной скотчем дужкой. В ногах стоял дырявый пакет с пустыми бутылками, на коленях лежала испещренная трещинами сумка. Время от времени старуха открывала боковой карман и непослушными пальцами мучительно долго пыталась извлечь из него какую-то бумажку.
“Тебе сейчас очень плохо, Дина, — сказала я себе, — но посмотри на эту несчастную женщину. Ей в сто, нет, в тысячу раз хуже! Куда она едет? Кто ее ждет? И ждет ли вообще? Где ее дети, которые разрешили матери скитаться по городу в поисках бутылок? Что она ест и пьет? Где ее дом?”
Старуха оторвалась от возни с карманом, медленно подняла тяжелые веки и показала мне фигу.

Тест-проверка   
— И чего бы я так изводилась? — фыркнула Лерка. — У меня есть знакомая, которая спит параллельно с тремя мужиками! Она актриса.
— Нет, это называется по-другому, — попробовала улыбнуться я. — Да и потом, разве дело в количестве? Речь идет об измене.
— Подумаешь...
Лерка пожала плечами. После того как ее бросил пятый по счету мужчина, она решила “патронов не жалеть” — заводить романы без оглядки на моральные принципы до тех пор, пока не повезет.
— Но ты же не хотела изменять? Даже не думала. Так получилось.
— Если верить психологам — хотела и думала. На уровне подсознания...
— Ты сейчас на чьей стороне? — нахмурилась подруга. — Кого защищаешь? Твой Егор тебя фактически бросил...
— Я сама ушла.
— Не важно! Мужчина должен жениться и точка!
Я вздохнула.
— Ты не понимаешь. Женитьба здесь совсем ни при чем.
Лерка растерялась.
— Тогда в чем дело?
Знала бы я в чем... Отношения с Егором меня вполне  устраивали. Кроме одного момента. Периодически я отчетливо ощущала их непрочность. Как будто он умышленно держал открытыми пути к отступлению. Как девушка здравомыслящая, я понимала, что штамп в паспорте не гарантирует вечной любви, но чувствовать себя временным вариантом не хотела. Не позволяло самолюбие. Мне нужно было знать наверняка, что я для него — всерьез и надолго. Одних слов не хватало. Только теперь все это уже не имело никакого значения. Глупая измена перечеркивала саму возможность совместного будущего.
Подруга выслушала меня с любопытством многоженца-аборигена, впервые узнавшего о существовании моногамных отношений. Покачала головой и сказала:
— Если бы все женщины были такими дурами, женатые мужчины вымерли бы, как класс.
Две недели я уговаривала себя забыть ту злополучную ночь. Горячо сочувствуя моему горю, хоть и не понимая его, Лерка дала мне ключи от своей старой дачи. Сказала:
— Поживи одна. Природа хорошо вправляет мозги. 
И я поехала. На самом деле это была вовсе не дача, а маленький домик на окраине села. Старая печь, колодец, удобства во дворе. Из всех признаков цивилизации — только электричество. Зато вполне уютный интерьер — добротная мебель, домотканые разноцветные дорожки, толстые книги на высоких стеллажах, старинная керосиновая лампа с кованой ручкой, кожаный диван, укрытый верблюжьим пледом... Только холодно. “Надо бы растопить печку и принести воды, пока совсем не стемнело”, — решила я и вышла на улицу. На бледно-фиолетовом небосклоне уже зажглись звезды. Выпавший накануне снег казался хрустальным, ветки покрылись морозным инеем, и двор выглядел просто сказочно красивым. Крыши окрестных домов укрылись голубыми шапками, из окон мирно струился желтый свет. Благодать... 
Колодец был с насосом. Справа, под жестяным козырьком, как и обещала Лерка, я обнаружила розетку и свисающую вдоль столба вилку. Последняя показалась мне подозрительной из-за оголившихся у основания проводов, но делать было нечего. Опустив в ведро окоченевший шланг, я включила насос. Он взревел раненым вепрем, потом неожиданно булькнул и заглох. Одновременно с этим вдруг стало темно. Сначала я даже не поняла, что случилось и, лишь оглядевшись, сообразила — половина села по моей милости оказалась без света. Погас он и в моем, точнее, в Леркином доме. “Сейчас придут бить, — пронеслось в голове. — Ничего себе, сходила за водичкой”. Я вернулась в дом. В кромешной тьме добралась до печи, нащупала спички, зажгла керосиновую лампу. И тут, как выстрел, тишину разорвал звонок мобильного. Первая мысль была абсурдной — “Меня уже вычислили?” Но это оказался Андрей.
— Прости, был на выездных съемках в глуши, вот только сегодня вернулся, — как ни в чем не бывало сказал он. — Ты тогда утром сбежала так быстро, что мы даже поговорить не успели.
— Давай просто забудем, — предложила я.
— Как забудем? Почему?
— Извини, мне не до разговоров. И потом, нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Кажется, Гераклит сказал...
— Кого ты слушаешь? — попробовал отшутиться Андрей. — Этот Гераклит все время несет какую-то чушь. — Он помолчал немного и продолжил уже серьезно: — Я хочу быть с тобой. Только с тобой.
Странно. Когда-то мне очень не хватало этих слов. Я ждала их, но так и не дождалась. А теперь они пролетели мимо ушей, как случайная музыка из проезжающего мимо автомобиля. И тут меня осенило. Недавно я наткнулась на смешную статью. Автор, фамилию которого я благополучно забыла, компетентно заявлял: есть только один способ проверить любовь мужчины. Он довольно жесткий, но дает стопроцентный результат.
Я вдохнула поглубже и сказала:
— Кое-что произошло за это время, Андрей. У меня будет ребенок.
В трубке повисла пауза. Далее, по утверждению автора, могло последовать три варианта реакции. Первый — “От кого?”, второй — “Но как это могло произойти?” и третий — “Ура! Давай срочно поженимся”. Андрей не проявил оригинальности и точно последовал написанному. Правда, не до конца. Он спросил:
— От кого?
— От тебя, конечно, — убедительно заверила я.
— Но как это могло произойти? Так быстро...
— А ты не знал, что после секса иногда случаются дети?
— Знал, но... Мне надо подумать.
— Конечно! — великодушно разрешила я и отключила мобильный.
Но он зазвонил снова. Такой версии прописано не было.
— Уже подумал?
— О чем?
На сей раз это был Егор. Я замерла и, кажется, перестала дышать. Зыбкий свет керосиновой лампы вдруг задрожал, качнув всю комнату. Диван поплыл в угол, стулья закружились вокруг стола, и сердце забилось быстро-быстро, словно побежало куда-то, стуча каблучками. Вот это и есть тест-проверка. Самый что ни на есть точный. Абсолютно не важно, какую фразу он произнесет. Не важен порядок слов или игра интонаций. Главное — что ты ощущаешь, услышав знакомый голос. Мои же чувства были смешанными, запутанными и нелогичными, как годовая контрольная безнадежного двоечника. С одной стороны, хотелось разрыдаться и закричать: “Я так ждала твоего звонка!” С другой — меня захлестнула нестерпимая обида и даже злость, так что я едва сдержалась от желания швырнуть лампу в стену.

— Я не вовремя? Ты ждала звонка от кого-то другого? — спросил Егор.
— Не важно!
— Знаешь, я все это время думал...
Еще один мыслитель. Нет, мы точно живем в разных измерениях! “Ты меня любишь?” — интересуется женщина, и пока мужчина глубокомысленно молчит, она успевает семь раз пожалеть о вопросе, развить пять возможных сюжетов их отношений и трижды выйти замуж за других, более решительных парней.    
— Давай встретимся, — предложил Егор.
— Зачем?
— Нам нужно поговорить.
— О чем?
— Я хочу, чтобы ты вернулась.
Это было не очень справедливо по отношению к человеку, которого любишь, но я сказала:
— Кое-что произошло. У меня будет ребенок.
Егор мгновенно умолк. Я попыталась собраться с мыслями. Вот он, четвертый вариант реакции — шок и гробовое молчание. Надо бы посоветовать автору дописать его. Кажется, прошла минута или даже две. Мои щеки запылали от негодования, на глаза тут же навернулись слезы. “Как это низко! Гадко! Мелко! И как я раньше не разглядела его настоящего?! Только не расплачься, умоляю тебя, только не расплачься!” Справившись с волнением, я спросила как можно безразличнее:
— Ты там не уснул?
Егор продолжал молчать.
— Какая же ты сволочь! Скажи хоть что-нибудь!
Тишина. Я посмотрела на экран и чуть не разрыдалась от счастья. Не было предательского молчания. Просто мой телефон снова разрядился! Как всегда в самый неподходящий момент. Теперь меня могло спасти только чудо. Я схватила лампу и бросилась к чемодану. Вытряхнув на пол вещи, нашла зарядное устройство, кинулась к розетке, но чуда не произошло. Конечно, я же обесточила полсела! Нужно было срочно принять какое-нибудь решение. “Так. Надо успокоиться. Завтра утром поеду домой, заряжу телефон и сама позвоню ему, — сказала я себе. — А пока растоплю печь и выпью горячего чая”. Печка долго капризничала и разгорелась лишь с третьего раза. Чайник никак не хотел закипать. Я укуталась в плед и присела поближе к огню, как вдруг за дверью раздался бодрый мужской голос.
— Хозяева дома?
“Ну вот, началось, — обреченно подумала я. — Интересно, сколько придется отступных заплатить соседям?”
— Хозяева!
“А может, все отрицать? Сказать: недавно приехала, ничего не видела, ничего не знаю”. Я поплелась в коридор и открыла дверь.
На пороге стоял Егор. Сияющий, с большим тортом в руках.
— Твой телефон отключился, — радостно сообщил он. — И Лерка тебя сдала! Так это правда, что ты...
Вариант номер пять. Самый приятный. Спасибо, безызвестный автор! Дальше я разберусь как-нибудь сама...
Поделись с подружками :