Любовь бывает долгою...

Поделись с подружками :
Пе­ред вой­ной со­в­сем юной ба­рыш­ней она вы­шла за­муж за пар­ня, ко­то­ро­го очень лю­би­ла. Он ушел на фронт, а за­тем про­пал без ве­с­ти.
Иногда то, чего так страстно желаешь сегодня, завтра не имеет никакого значения”, — говорила мне бабушка, когда я, захлебываясь словами и дрожа от нетерпения сию же минуту услышать самый действенный совет, рассказывала ей о своем первом опыте наивной школьной любви. Я горячо возражала, я была уверена, что можно сколько угодно ждать, только бы получить то, к чему или к кому привязалось твое сердце. Тогда бабушка достала из сундука хромовые, блестящие, будто покрытые лаком, мужские сапоги с высокими голенищами и рассказала мне историю, о которой в нашей семье предпочитали молчать. 

Перед войной совсем юной барышней она вышла замуж за парня, которого очень любила. Он ушел на фронт, а затем пропал без вести. Но бабушка упрямо и фанатично дожидалась мужа, даже сшила для него эти сапоги, стоившие по тем временам немалые деньги. Война закончилась, выросли дети. К ней сватались достойные мужчины, она всем отказывала. Так и жила в ожидании. И сапоги остались невостребованными. Как-то добрые люди сказали, что видели ее Феденьку на ярмарке в соседнем районе и разговаривали с ним, что у него новая семья, дети. Она  кричала и голосила на всю улицу от горя и от обиды, от того, что так жестоко обманулась, что любовью ее пренебрегли, что жизнь прошла и уже ничего не вернуть... А вскоре пришел и дедушка, в ногах валялся, руки целовал, умолял простить. Дети просили за отца. Не простила.

Я вспомнила ее слова зимним воскресным утром под соловьиную трель звонка в дверь, когда сон еще лежал на моих ресницах, а ночные грезы затаились под теплым одеялом, не желая уступать место трезвой реальности начинающегося дня. Они переступили порог моего дома втроем: за клубами морозного воздуха величественно вплыл большой, укутанный в золотистую упаковку букет хризантем, и я потонула в объятиях того, кто, собственно, и был объектом тех самых грез. Много-много лет...
Много-много лет моя любовь была такой огромной, что я готова была обнять весь мир, потому что в этом мире жил он и он был моей жизнью. Я делилась ею со всеми, и ее хватало на всех: злобную тетку из соседнего подъезда, усталых и сердитых пассажиров в переполненной маршрутке, орущего по ночам ребенка за стеной, очередь в супермаркете, шелудивого пса на мусорнике... И даже обстоятельства, которые разлучали нас, я принимала с любовью. 

“Мать, это же феромоны, — говорил мне сын, когда я в который раз приставала к нему с размышлениями о своих чувствах. — Исключи визуальный контакт и успокоишься”. — “Когда я была в твоем возрасте, это называлось любовью”, — обижалась я. “Любовь — это большая иллюзия сердца, — учил меня мой ребенок. — Ты всегда можешь найти себе другую, и не факт, что это будет человек”. 
Но меня вполне устраивала моя иллюзия, а феромоны... что ж, пусть будут и они. Я представила их в виде разноцветных звездочек, которые невидимым флером окутывали меня, и полюбила их. Мои феромоны были разными: то ласковыми и нежными, то циничными и откровенными. Они жили своей таинственной жизнью, они были непредсказуемы и изобретательны, иногда ввязывали меня в невероятные приключения, и тогда рассудок, спрятавшись подальше,  долго дулся на меня и молчал. 
И только тот, кого я любила, всегда разделял мои взгляды. 

Мы бродили по багряному осеннему парку, когда сумерки быстро и неожиданно опускались на деревья или начинал моросить дождь, пили из пластиковых стаканчиков теплое шампанское, от которого губы становились сладкими и хмельными, сердце дрожало в ожидании и предвкушении, а руки были сильными и настойчивыми. Я бесстрашно целовала его на ступеньках эскалатора в час пик, и этот запретный поцелуй манил и будоражил воображение. Мы гуляли на крутых склонах Андреевского спуска, и он был единственным свидетелем нашей безумной страсти. Мы варили глинтвейн в зимнем лесу, чтобы согреться, и он был горьким от сосновых иголок, которые стряхнул в кастрюлю ветер. Теплой летней ночью мы купались в озере и ловили звезды, отраженные в черной глади воды. Я скучала по нему так сильно, что ехала за сотни километров, чтобы только увидеть, взять за руку, прижаться так крепко, чтобы дыхание стало одним на двоих. Я сочиняла для него стихи и писала письма, где каждое слово дышало любовью и верностью. Что бы ни происходило, я никогда ни о чем не жалела. Моя любовь хранила меня от неприятностей, делала неуязвимой к жизненным неурядицам. 

Мне казалось, что он мой, как безоговорочно наш новорожденный ребенок. Он был таким же родным, как мать и отец, которых мы не выбираем. Иногда я ловила себя на том, что думаю его фразами, а он говорит то, что хотела сказать я. Я смотрела на него и замечала, что мы становимся похожими даже внешне. Так бывает, когда людей объединяет нечто большее, чем буйство феромонов. “Как можно так сходить с ума, — негодовала сестра. — Мужчина — это антимир. Никогда не знаешь, что у него на уме и что он сделает в следующий момент. Нельзя так безраздельно отдаваться чувству”. Наверное, сестра была права, потому что однажды я поняла, что он больше не принадлежит мне. 

“За любовь надо бороться”, — сказал сын. Он вырос, и его сердечко впервые обожгло чистое, но безответное чувство. Боль сделала его мудрее, и теперь он уже не считал любовь иллюзией. Я подумала, что бороться за него — значит бороться с ним. А я любила. 

...Прошло много-много лет. Так много, что звезды стали гаснуть на небосводе, солнце остыло, высохли воды в родниках, птицы перестали петь по весне, дети разучились смеяться.
И вот теперь он стоял на пороге моего дома, обнимал меня осторожно и уверенно, и я слышала, как стучит его сердце. Холодное пальто пахло морозной свежестью и еловыми шишками, хризантемы источали горький аромат прошедшей осени, губы искали губ. Он остался таким же родным, любимым и желанным, и невозможно было устоять перед искушением отдаться во власть чувств, которые много-много лет назад он посчитал ненужными. Сон выпорхнул из моих ресниц,  вокруг меня закружились разноцветные звездочки, неуправляемые и всемогущие, увлекая в свой безумный хоровод. Я легонько щелкнула одну из них по маленькому капризному носику. 

“Ты понял, что самое главное в жизни  — любовь?! —Я аккуратно одну за другой застегнула пуговицы на его рубашке и затянула ремень на парадных брюках. — Я очень рада, дорогой! Дай мне время тоже убедиться в этом!” 

Поделись с подружками :