Марш пустых кастрюль

Поделись с подружками :
Прозванная “Маршем пустых кастрюль” забастовка нью-йоркских ткачих, от которой ведет отсчет Международный женский день, имела вполне объяснимые экономические и политические предпосылки. Молодцы ткачихи, справились! Чего не скажешь о современных эмансипе, бастующих уже по любому поводу, в то время как их кастрюли по-прежнему
пусты.
Первую двойку по русской литературе я получил за школьное сочинение “Образ русской женщины в поэме Некрасова “Мороз, Красный нос”. Точнее, получил пятерку по грамматике и двойку за содержание. Отличник по всем гуманитарным предметам, я не понимал, почему мои идеалистические рассуждения о судьбе несчастной вдовы-крестьянки вызвали такую бурю негодования у учительницы русского языка и литературы. Показав тетрадку с позорным клеймом отцу, я еще больше уверился в мысли, что здесь какой-то подвох — папа лишь усмехнулся, щелкнул меня по носу и сказал: “Не бери в голову, сынок. С женщинами всегда так”. С тех пор я не получал пятерок за сочинения, искренне считая себя “пострадавшим за правое дело” и чуть ли не Солженицыным. Суровую учительскую кару вызвали мои рассуждения о том, что гибель несчастной Дарьи, после смерти мужа отправившейся в зимний лес за дровами, была совершенно напрасной и даже безответственной по отношению к окончательно осиротевшим детям.

“Почему она поехала за дровами сама? — недоумевал я в сочинении. — Почему не обратилась за помощью к соседскому мужику, к родителям мужа, к русским солдатам?” Да и прочие канонические геройства этой женщины из русского селенья мне были несколько странны, даже с оглядкой на тяжелую жизнь крестьян в царской России. Зачем, например, останавливать коня на скаку? К чему эти самурайские приемы, когда одним взмахом серпа скашивается копна сена? На кой вбегать в горящую избу?! Не женское это дело. И приводит оно к тому, что, измотав себя морально и физически, “Дарья стояла и стыла в своем заколдованном сне...” Нетрудно догадаться, что было потом: старшего сына вскоре обрили в рекруты и отправили на бруствер ждать турецкой пули, дочка “на панщине пшеницу жала”, подорвала здоровье непосильным трудом и померла от чахотки, старики-родители... Ай, да и так ясно! Все умерли “в жутких судорогах”, как любил говаривать О. Бендер. Отличный финал, просто голливудский хеппи-энд.

Этот неудачный первый опыт литературной критики задал определенный эмоциональный вектор моего отношения как к “образу русской женщины в поэме”, так и к месту женщины в нашем мире и к феминизму в целом. Не то чтобы я с тех пор требовал от женщин вести себя, как, скажем, куртизанки или как волшебным образом оживший кухонный комбайн — отнюдь. Для меня образ современной женщины — это ни в коем разе не уютные домашние тапочки, смиренно дожидающиеся прихода хозяина, но, уж простите, и не шагающий экскаватор, способный без мужской помощи вырыть котлован или играючи перекидать гору щебня размером с Килиманджаро. А общая тенденция, которой подвержен прекрасный пол в последние десятилетия, говорит, скорее, о последнем...

Первое, о чем я подумал, вернувшись домой из командировки: “Пора завязывать с долгими отлучками, родной дом не могу узнать”. Жена в мое отсутствие учинила капитальную перестановку. Шкафы, диваны, кресла и столы — неподъемная добротная мебель — расползлась по квартире, словно ей враз наскучили старые углы, ниши и стены. Неизменными остались только чугунная ванна в санузле, стороны света и пространственные ориентиры: потолок традиционно был над полом, а окна выходили на восток. “Я тут немного освежила обстановку. Нравится?” — бодро поинтересовалась супруга. Перебрав в голове все варианты, при которых могла состояться подобная рокировка (даже фантастический вариант любовника-альтруиста, решившего облагородить жилище мужа-рогоносца), я пришел к неутешительному выводу: жена все это передвинула в одиночку. “Все превосходно, — убито промямлил я. — А мне теперь что прикажешь делать? Сварить борщ и кормить грудью младенцев?” Жена лишь примирительно чмокнула меня в щеку, шепнув, что борщ бы не помешал, как и плов, а за это “младенец” может быть допущен и к груди. Я поплелся на кухню готовить еду. А ночью мне снилось, что я — каменщик, плотник, слесарь, Чингисхан и даже капитан второго ранга на военном линкоре. Но как только я брал в руки мастерок, копье, рубанок или бинокль, невесть откуда появлялась то румяная штукатурщица, то радистка и радостно восклицала: “Ну-ка, это кто у нас тут за мамкой плачет?”

Ах, какими наивными и трогательными шалостями выглядят теперь “провокативные” выходки эмансипированных салонных барышень XIX века! Все эти мужские папироски и нарочитое “ты” в обращении, смелые наряды и резкие, не свойственные женщинам суждения на животрепещущие темы. Пропасть между эмансипе минувших веков и феминистками века нынешнего столь же велика, как разница между национализмом и нацизмом. Вроде речь об одном и том же, а последствия во втором случае более чем плачевные.

“Ну что вы, я сама справлюсь! Вы же костюм испачкаете!” — восклицает секретарша, молодцевато подхватывая две здоровенные коробки, доверху набитые журналами, и, не теряя изящества походки, направляется с ними в редакцию. “Нет-нет, спасибо, я постою, мне недалеко”, — кивает средних лет тетка в метро, когда я, поддавшись благородному порыву, пытаюсь уступить ей место. А затем гордо едет еще семь станций до конечной в битком набитом вагоне. “Не беспокойтесь, мы просто с мужем немного повздорили. Пожалуйста, не надо его бить, у него почки больные!” — уговаривает меня жертва уличного рукоприкладства, минуту назад истошно вопившая “помогите!”, уклоняясь от тумаков распустившего руки подвыпившего муженька. “Сама могу, не в первой”, — огрызается суровая блондинка, меняющая пробитое колесо и орудуя домкратом со скоростью заправского шиномонтажника. “Так, не спорь, за такси плачу я!” — непреклонно заявляет подружка, которую берешься проводить домой. Интересно, задумывались ли английские суфражистки начала прошлого века о том, к чему приведут их требования по предоставлению женщинам избирательных прав?

Да и само женское право голосования что дало нашему социуму? Одна скажет, что проголосует за Кузькина, потому что у него костюм “трендовый”, другая — что отдаст голос Пупкину за честные глаза, “сразу видно, этот всех хапуг разгонит”, третья вообще заявит, что, по словам ее подруги-гадалки, выбирать надо блондина с прямым пробором, потому что “Венера в четвертом доме”. А женское участие в политических и экономических мировых процессах? Если не трогать Королеву-мать, то дело, ради которого ломали копья Цеткин и Люксембург, а некоторые даже шли на эшафот, логически завершилось тем, что в австралийском парламенте из зала заседаний выдворили депутата — кормящую мать с младенцем. Вот вам плоды гендерной толерантности! Но, чует мое сердце, в скором времени на заседании какой-нибудь “Большой восьмерки” или “Генеральной ассамблеи” на излишне красноречивого спикера будут шикать: “Мужчина, потише, всех детей нам перебудите”.

Лучше, конечно, дать женщинам все, о чем они просят, пока они не взяли сами — но ведь они взяли, кажется, уже все, что могли. Женщины-солдаты, женщины-президенты, космонавты, женщины-судьи и полицейские, киллеры, саперы, писатели “и еще одна женщина, зубной техник” — кошмарный сон какого-нибудь Фомы Аквинского да и только. Единственная мужская функция, которая за ненадобностью скоро может перерасти в дисфункцию, — продолжение рода уже на нынешнем уровне генетики может вполне замениться опциональным партеногенезом (развитием яйцеклетки без оплодотворения). А что? Еще в начале “нулевых” генетики опробовали метод на млекопитающих, и результаты всех впечатлили: непорочно зачатые мышки и макаки отличались отменным здоровьем и большей продолжительностью жизни. Правда, все были девочками, но так даже лучше. А остатки мужской половины человечества со временем можно будет поселить в борделях Таиланда, для любительниц секс-экзотики.

Такая ненавязчивая демонстрация независимости от “сильного плеча” сперва может умилить, но в результате обязательно развратит мужчину до того состояния, за которым не следует ничего, кроме женских упреков и презрительных, колких замечаний. “Вот ведь слон какой — у самого вот-вот костюм на спине треснет, а сумку даже до лифта донести не может... И не стыдно вам, молодой человек? Старушка с ног валится, а вы тут спите уже две остановки!.. И хоть бы кто-то вступился, когда у меня посреди улицы сумку вырвали... А машину я там и бросила — никто не остановился помочь с радиатором... Ох, как я уже замучилась с этим альфонсом. Он даже в трамвае за мой счет норовит проехать”. А чего все, собственно, ждали? Сильное плечо, вами же освобожденное от необходимости постоянно быть сильным, превращается в субтильное плечо инфантильного мечтателя или просто эгоцентричного хама. С того момента, как мужчины стали подавать на своих подруг в суд за “секшуал харрасмент”, мы уже подсознательно готовы к переселению в мужское гетто: прикуйте нас цепью к любимому дивану с пивом и “зомбоящиком” и идите вершить судьбы мира. Только не забудьте во время дождя перенести нас через лужу или снять в новом клипе, как Мадонна своего Хесусика.

А чрезмерная мужская утомляемость? Это ведь не столько следствие ухудшения условий жизни или сумасшедшего ее темпа, сколько дополнительная необходимость во всем соревноваться и оглядываться на слабый пол — а ну как обгонят?

Женское равноправие вносит сумятицу и разброд даже в такое, казалось бы, консервативное занятие, как совместная пьянка. Я убедился в этом лично, когда мы, три мальчика, пригласили в гости трех девочек. Расчет был четкий, как в аптеке: “Покупаем два коньяка, а для девчонок, как обычно, бутылку красного и бутылку белого”. Отправленный за алкоголем гонец на всякий случай прихватил бутылку водки, про запас, что в итоге и “спасло” ситуацию. Приглашенные дамы вместо того, чтобы весь вечер томно тянуть бокал вина, простодушно заявили: “А мы тоже по коньячку ударим!” Стратегический запас был уничтожен в первые же шестьдесят минут, после чего мы долго изгалялись над созданием винно-водочных коктейлей, так что финал посиделок для всех участников уплыл в сиреневый туман беспамятства. Секса, увы, не было, но и желания повторить попытку, протрезвев, мы не выказали.
— Да на кой черт нам девчонки, пьющие наравне с мужиками? Вместо романтического вечера получился какой-то мальчишник, — сетовали мы друг другу, клянясь впредь быть более бдительными. Я, правда, клятвы не сдержал, год спустя схлестнувшись с одной самоуверенной особой в принципиальном “ты меня не перепьешь”. Наутро, прислушиваясь к громыхающим в голове танковым колоннам, я уяснил простую истину: женщина не способна перепить мужчину... кроме тех женщин, которые подначивают его это проверить.

“Ну вот кто из нас мужик? Ты посмотри, у него под пузом даже ремня не видно. Да я в брючном костюме гораздо больше похожа на мужика, чем он!” — раздраженно жаловалась подруга на растолстевшего супруга. Любой согласится, что женщины превзошли нас и тут, на исконно нашей территории — в умении красиво носить брюки. “Если коровы начнут летать, мне в космосе делать нечего”, — совсем по другому поводу сокрушался герой мультфильма “Тайна третьей планеты”. Но ведь и нам, мужчинам, скоро уже нечего будет делать в этом безумном эмансипированном мире, кроме как квасить капусту в кадушке да бомбить Ирак. Так бы и сгинуть нам всем, превратившись в тупиковую эволюционную ветвь, если бы не спасительное женское непостоянство.

История сыграла с Кларой и Розой забавную штуку, превратив 8 Марта из дня торжества гражданского права женщин в день, когда к любой из них относятся так, как и положено относиться к слабому полу. Многие дамы украдкой вздыхают — вот бы так всегда. Тут можно сказать одно: сами виноваты. Как говорится, если сила женщины в ее слабости, то от равенства с мужчиной она только проигрывает.

“Я тут немножко двигала холодильник и случайно сломала ноготь, — капризно вымолвила жена, отвлекая меня от вышивания крестиком. — Давай-ка ты сам этим займешься, а заодно вызови газовщика, сантехника, вынеси мусор и залатай крышу на даче”. И я отвечаю, поглядывая на пустые кастрюли: “С удовольствием, дорогая. А что у нас на ужин?”
Поделись с подружками :