Любовница моего мужа. Глава 1.

Поделись с подружками :
Прямо перед моими глазами мелькают ноги. Семенят, скользят, подпрыгивают на ходу... Начало января, аномальный мороз.
Прямо перед моими глазами мелькают ноги. Семенят, скользят, подпрыгивают на ходу... Начало января, аномальный мороз. Говорят, такого не было лет двести. Я же сижу на асфальте не потому, что сошла с ума. Какой-то нервный тип, крикнув: “Водитель, стоять!”, толкнул меня в сторону и скрылся в переполненной маршрутке. Потеряв равновесие, я сделала неловкий пируэт, поскользнулась и плюхнулась на все четыре конечности. Моя сумка, как назло открытая, в полете перевернулась (оказывается, закон бутерброда действует и на несъедобные предметы) и вытряхнула на тротуар весь свой нехитрый скарб — косметичку, расческу, кошелек... Но главное — по асфальту веером разлетелось двадцать разноцветных очень нужных бумажек с надписями: “погладить платье”, “пришить пуговицу”, “почистить картофель”, “примерить новый костюм”, “приготовить яичницу”... Еще секунду назад студеный воздух стоял над землей монолитом, но стоило мне обронить эти бумажки, как тут же подул ветер. Теперь вот ползаю в неприличной позе. Что за напасть...
 
На помощь мне бросается интеллигентная старушка в норковой “таблетке”. Поднимает пару листков и спрашивает сочувственно: 
— У вас тоже склероз? Бедная деточка, такая молодая...
Киваю. Долго объяснять. Это нужно рассказать ей, что я опаздываю на репетицию театральной студии, а разноцветные бумажки — задания для этюдов на беспредметное действие. Что этюд — это такая сценка, а беспредметное действие — пантомима. Что мои ученики, получив задание, станут с серьезными лицами гладить платья без утюгов и пришивать несуществующие пуговицы невидимыми нитками к воображаемым штанам. В общем, проще признаться в склерозе. На самом деле я — дипломированная актриса. На своем курсе была одной из лучших. Бралась за любые роли от инженю до комической старухи. Играла Джульетту и леди Макбет, Вассу Железнову и Проню Прокоповну. 

Когда я была маленькой, мама стеснялась ездить со мной в поезде. За полчаса я успевала обойти весь вагон. В каждом новом купе представляла отдельную программу. Пела частушки, читала стихи, пародировала родственников и знакомых. Особой популярностью пользовался матросский танец, исполненный нашим соседом — хроническим алкоголиком дядей Гришей. Движения я запомнила с лету, вплоть до подозрительных шараханий в сторону, которые тогда мне казались частью художественного замысла. В конце дядя Гриша говорил: “Эх, ма, кабы денег тьма!” Придерживаясь первоисточника, я произносила эту фразу с особой выразительностью. Пассажиры аплодировали и давали мне пряники, яблоки и конфеты. Окрыленная успехом, я неслась в купе родителей, складывала трофеи на стол и?бежала выступать дальше. Одним словом, актерская профессия была предопределена в самом нежном возрасте и другие перспективы даже не рассматривались. Почему же я не стала актрисой? Почему веду одно занятие в неделю в заштатной, никому не известной самодеятельной студии? Я сама часто задаю себе эти вопросы. 

— Потому что дура! — говорит Нона и картинно закатывает свои красивые глаза. 
Нона — моя подруга. Она считает, что я слишком рано вышла замуж, а главное — совсем не за того. Нона терпеть не может Шилова, и он отвечает ей взаимностью. 
Ну да, рано. В девятнадцать. Как раз на последнем курсе театрального. Олег был приятелем моего одногруппника Миши. Он пришел посмотреть наш дипломный спектакль. В руках держал большой букет хризантем. Рослый блондин с лицом истинного арийца. Характер нордический и далее по тексту. Все девчонки, словно овечки на лужайке, уставились на него затуманенными взорами. 
— Мой друг — Олег Шилов, — нарушил эту коллективную пастораль Миша. — Учится в литературном. Пишет стихи. Гений! Очень скоро вы о нем услышите.
Девочки заблеяли что-то на своем овечьем, а я пошла гримироваться. Не то чтобы он мне не понравился, просто с самого детства я четко знала, что не отношусь к категории общепризнанных красавиц. На нашем курсе были куда более эффектные девчонки... 

В тот день я играла дуэнью из одноименной пьесы Ричарда Шеридана. Гримерша Верочка приклеила мне длинный гумусовый нос, нарисовала смешные веснушки. На дипломный спектакль были приглашены известные в городе театральные режиссеры. Все мы понимали: сегодняшняя игра — верный шанс получить работу. Ждали главного гостя — Исаака Лившица. Попасть к нему в театр было сложнее, чем слетать на Луну. Все ужасно волновались. У Мишки, исполнявшего роль сеньора Мендоса, мелко дрожали руки. К тому же они были мокрыми и холодными, как две насмерть перепуганные лягушки. Он хватал меня ими за запястья и спрашивал:
— Ты все помнишь? Все помнишь?! 
Перед спектаклем Мишка почти не спал трое суток. Вернее, спал, но видел один и тот же сон. Это был самый популярный студенческий кошмар: ты выходишь на сцену, зал набит до отказа. Сотни глаз смотрят на тебя в ожидании. И ты уже открываешь рот, чтобы произнести первую реплику, как вдруг с ужасом осознаешь, что не помнишь ни единого слова. В особо изощренных снах ты еще не в курсе, что за роль играешь и в каком спектакле. Просыпаешься обычно мокрой и липкой, хватаешь ртом воздух и минут пять болезненно возвращаешься в реальность. В общем, ужас. 

— Я провалюсь! — трагически пообещал Мишка и не обманул. В середине спектакля в разгар нашей любовной сцены он умолк и замер, как монумент. Капельки пота сползали по его бледному высокому лбу и в свете софитов переливались всеми цветами радуги. Пришлось импровизировать. Удивительно, но никогда в жизни я не получала такого удовольствия на сцене. В результате всемогущий Лившиц лично пожал мне руку и пригласил на пробы. 

А потом подошел Олег. Он протянул букет и сказал что-то очень простое, вроде: “Это было здорово”. Но его голос... Как будто меня после ледяной проруби окунули в парное молоко.
Затем он появился снова. И опять с букетом. Встретил меня после экзамена по зарубежной драматургии. Мы долго гуляли вечерним городом под желтыми фонарями, Олег читал Гумилева и красиво рассуждал о поэзии Серебряного века. В общем, у нас завертелся роман. 
А через месяц мы поженились, и моя карьера скоропостижно скончалась. Нет, я не забеременела и никого не родила. Просто Олегу потребовалось много внимания. Он хотел выпустить сборник своих стихов. Надо было встречаться с издателями, договариваться, искать нужные связи... Да и вообще, работа в театре, куда меня позвал Лившиц, оказалась категорически несовместима с семейной жизнью. Чтобы Олег мог творить, ему нужно было создать благоприятные условия, наладить быт... 

Ладно, довольно воспоминаний. Я пришла, вот моя дверь. Сейчас приготовлю его любимое жаркое, салат из авокадо и какой-нибудь десерт. Так, что у нас тут? Манго, орехи, шоколад. Кажется, сливки забыла купить... 
* * *
По сонной артерии города мчится автомобиль. В косых лучах его фар мелькают тени. Я отрываюсь от земли и плавно переворачиваюсь в воздухе. Подо мной — звездный бархат ночи. Я парю в невесомости, а может, падаю вверх? Странное чувство. Вдруг мимо пролетает соседский пинчер. 
— До созвездия Центавр семнадцать тысяч световых лет, — авторитетно сообщает он. 
Вслед за пинчером по чернильному небу летит дворничиха тетя Даша с бидоном. Из бидона очень красиво, как в замедленной съемке, выливается молоко. 
“Так вот, значит, как образовался Млечный Путь...” — вполне серьезно думаю я, радуясь неожиданному открытию. 

Вдруг космическую тишину взрывает звонок, и в звездном пространстве материализуется сегодняшняя старушка. Она говорит: “Это вас” и протягивает мне свою норковую “таблетку”. Я заглядываю внутрь и вижу красный игрушечный телефон. Он дребезжит и, кажется, подпрыгивает от возмущения.
— Берите, берите, — тычет в меня шапкой старуха. 
Но мне почему-то страшно. 
— Лиза, сними трубку! — требует она вдруг голосом мужа.
Невесомость исчезает, тело наливается свинцом, и я стремительно падаю вниз — на распластавшийся в огнях город. За секунду до приземления просыпаюсь.  
Ночь, комната, кровать, Шилов... Я дома. Слава богу! Телефон бьется в истерике.  
— Ну Лиза... — не открывая глаз, ворчит Олег, — тебе же ближе, сними трубку...
Снимаю.
— Ты просто так не избавишься от меня, слышишь?! — пронзительно кричит мне в ухо взволнованный женский голос. — И я не буду делать аборт, понял?! Я рожу!
— Девушка, вы куда звоните? — тихо интересуюсь я.
Повисает пауза.
— А вы кто? — с вызовом спрашивает незнакомка и, не дождавшись ответа, продолжает. — Все ясно! Но так даже лучше. Передай своему благоверному, что он — сволочь. Говорил, уже месяц как с тобой не живет. Где он сейчас?
— Вот... лежит рядом...  
— Рядом? — задыхается от негодования трубка. — Так вы спите в одной постели?!
Шумный вдох, выдох, снова вдох и оглушительный, как пожарная сирена, рев. 
— Что ж вы так вопите, девушка? — пугаюсь я. — Как вас зовут?
— Неважно! Скажите ему, что скоро семнадцатое! — резко кричат на том конце. — Если он забыл, напомните, что в этот день мы познакомились...
— Семнадцатого декабря? Вы познакомились семнадцатого декабря? 

Это мой день рождения. Память тут же услужливым пасьянсом раскладывает картинки прошлогоднего праздника. Мы отмечали его в ресторане, собралось человек двадцать близких родственников и друзей. Было весело, но около пяти мужу позвонил коллега и сказал, что надо срочно встретить заокеанского профессора. Не то Брумеля, не то Генделя... Мол, Коваленко заболел, Бобриков в отпуске, а сам коллега на даче, далеко за городом. В общем, больше некому. Олег уехал с обещанием вернуться максимум через час, но в ресторане так и не появился. На звонки отвечал коротко: “Потом расскажу”. Пришел домой за полночь и поведал историю о невероятных приключениях, которые ему пришлось пережить на пару с профессором. Якобы того задержала милиции по подозрению в убийстве. Оказалось, что иностранец как две капли похож на опасного преступника. “Разобрались, выпустили, и что ты думаешь? Профессор благополучно забыл в такси свой портфель. До полуночи мотались по таксопаркам. Но, слава богу, нашли”. 

Олег смеялся, глаза его блестели, и я им любовалась...   
— Вы познакомились семнадцатого декабря? — почти беззвучно повторяю свой вопрос.
— Именно! — в отчаянии откликается трубка и опять начинает задыхаться. 
Еще одной сирены я не выдержу.
— Успокойтесь, — говорю. — Сейчас я позову его к телефону, и вы сами во всем разберетесь.
— Не надо. Я не хочу по телефону. Пусть приедет. Иначе я... покончу с собой... — обещает она и отключается.
Комната мгновенно погружается в тишину, которая кажется абсолютной. Я сижу, как оглушенная взрывом, и пытаюсь сообразить: может, это был сон? Пинчер, тетя Даша, старуха в норковой “таблетке” и неизвестная истеричка. Нет, последнее явно произошло наяву. Вот он телефон — на коленях... 
— Шилов, — трясу мужа за плечо. — Шилов, проснись!
— А? Что такое? Кто здесь?! — подскакивает он. — Что случилось?
— Тебе звонила любовница. 
— Кто?!
— Любовница. Просила передать, что ты сволочь. 
Олег трет глаза, недовольно морщится:
— Какая любовница, Лиза? Что ты несешь?
— Она сказала, что ждет ребенка...
— А я тут причем?
— Она ждет его от тебя и не собирается делать аборт.
Оптическая игра иллюзий. Я смотрю на мужа и как будто вижу его впервые. Вот эта чужая складка у губ, откуда она? А глаза? Разве я знаю эти глаза?
— Лиза, завтра у меня тяжелый день. После лекций в деканате совещание...
— Олег, она сказала, что покончит с собой... 
Я стараюсь сохранять спокойствие, но голос дрожит. 
— Бред какой-то, — морщится он.
— А еще... 
К пересохшему горлу тут же подступает густой горячий комок слез. 
— Она сказала, что вы познакомились семнадцатого декабря.
Становится невыносимо жарко. Только бы не разреветься...
— Помнишь, ты якобы встречал Генделя?
— Кого?
— Профессора.
— Не Генделя, а Брумеля...
— Неважно. Как ты мог?! — вдруг срываюсь я на крик и не узнаю собственного голоса. — Как ты мог?!  
— Лиза, прекрати. Я уверен, что просто кто-то перепутал номер, — спокойно отвечает он, но в этом спокойствии я слышу едва уловимую фальшь. Легкое непопадание в тональность, на долю секунды сбитый ритм. Или мне только кажется?

Удивительное свойство психики. Внутри меня растет большой раскаленный шар из неведомой космической лавы. Он заполняет каждую клетку и грозит вот-вот взорваться. Идет обратный отсчет времени: четыре, три, два, один... И вдруг все куда-то исчезает, шар лопается как мыльный пузырь, оставляя внутри безжизненную пустоту. Я сижу в постели и смотрю в одну точку. Точка эта находится на кончике большого пальца правой ноги. Перламутровый ноготь мерцает в темноте, как кошачий глаз. Рядом лежит чужой человек. Ну, может, не совсем чужой, но незнакомый. Новый Шилов кажется мне шире в плечах. И профиль у него жестче. 
— Лиза, — говорит он. — Ты так и будешь сидеть? Давай спать.
Кошачий глаз вздрагивает и прячется под одеяло. Но тело мое остается неподвижным. 
— Лиза...
— Как ты с ней познакомился? Где? Кто она? — спрашиваю песочным голосом.
— Понятия не имею. Повторяю тебе: я к этому бреду не имею никакого отношения.  
— Значит, у тебя нет любовницы?
— Конечно, нет! Обычное совпадение. Ты знаешь, мне Мишка недавно рассказал... Звонит он одному знакомому, Иннокентию Гавриловичу. Говорит: “Кеша, привет!” На том конце отвечают: “Привет”. Мишка: “Ты на рыбалку в субботу поедешь?”, а тот: “С чего вдруг? Я ж не рыбак”. — “Как не рыбак? Мы ж с тобой в прошлую субботу на Десне трех сомов вытащили”. — “Каких сомов? Вы куда звоните?” — “Это Иннокентий?” — “Иннокентий” — “Гаврилович?” — “Гаврилович...” Представляешь, какое совпадение? А тут всего лишь “Олег”. Олег — очень распространенное имя...
— Она имени не называла, — говорю я, и чувствую, как тело охватывает новая горячая волна. 
— Не называла?! — выдыхает Шилов. 
В его голосе звучит облегчение.
— Лиза, ты разбудила меня из-за какого-то случайного звонка, — смеется он.
Почему смеется? По логике должен злиться.
— Нам нужно купить телефон с определителем. Сейчас бы перезвонили и все выяснили...  
Радуется... Чему? Может, тому, что у нас нет определителя?   
— Давай спать. Иди сюда, я тебя обниму... — протягивает ко мне руки чужой мужчина.   
Я встаю и босыми ногами шлепаю на кухню. Вынимаю из холодильника графин с обжигающе ледяной водой и залпом выпиваю половину. Жар отступает. Вдруг сильный порыв ветра швыряет старую липу в мое окно. Она дрожит, беспомощно припадает голыми ветками к стеклу, словно просит пустить в дом. Мгновение — и ветер стихает, как будто его и не было. Липа замирает в неподвижном отчаянии. Белым занавесом на землю падает снег. 

* * *
— Я знала, что рано или поздно это случится! — почти торжественно говорит Нона. 
Она сидит за своим идеально убранным рабочим столом в величественном кожаном кресле. Она обожает порядок. Все предметы в ее кабинете соблюдают четкое расположение. Если книги лежат друг на друге, то непременно правильной пирамидкой — от самой большой до самой маленькой. Тапочки на полу стоят строго параллельно, даже цветы в вазе имеют симметричный вид. 
Я сижу напротив. Справа, за японской ширмой с бледной веткой сакуры по диагонали, возвышается гинекологическое кресло. Никогда не привыкну к его жуткой конструкции. В жизни не видела ничего более вероломного... 
Я почти не могу говорить, болит горло. Вчерашняя спасительная вода из графина сделала свое черное дело — кажется, началась ангина. 
— И как он все объяснил?   
Нона открывает окно, закуривает тонкую сигарету, вложенную в изящный мундштук из слоновой кости. У нее красивые руки с длинными пальцами и идеальными ногтями... 
— Начал врать и выкручиваться? 
— Нет. Сказал, что это ошибка. Что кто-то перепутал номер.
— Ну конечно! А сам к телефону не подошел.
— Он спал...
— Что вы говорите?! Какой крепкий сон у твоего Шилова. То есть я правильно поняла? Ты беседовала по телефону полчаса, а он в это время дрых? Тебе самой не кажется это странным? 
— Нет. У него хорошие нервы.
— Сказала бы я, что у него хорошее! — вспыхивает подруга. — Ладно, ты думай, как хочешь, а я просто уверена, что твой Шилов симулировал сон.
— Зачем? — не понимаю я.
— Затем, чтобы не разбираться со своей любовницей в твоем присутствии. Ну включи мозги, Лиза! Если бы он взял трубку, то сразу бы себя выдал. А так — “ничего не знаю, спал я, граждане”. 
— А если он на самом деле не виноват? — предполагаю я.
— Запомни, — струйкой выпускает дым Нона. — Не виноватых мужиков не бывает. Есть те, чья вина еще не доказана. 
Она уже три года в разводе. А до этого десять лет была замужем за Георгием — изобретателем и экспериментатором, родившим более ста невероятных, но абсолютно бесполезных идей. Среди них — шагающие вазоны для цветов, тапочки с музыкой, мочалка, определяющая степень загрязнения тела, поющая зажигалка, туфли с компасом и спидометром... Нонка долго терпела его чудачества, надеясь, что рано или поздно кто-нибудь разглядит в муже гения. Но все его открытия лишь веселили научный мир. Заниматься чем-то серьезным и прибыльным он не хотел, а может, и не умел, поэтому мелкие ссоры постепенно переросли в большой конфликт, который и закончился разводом. Теперь Георгий едва ли не каждый день приходит к Ноне в клинику, терпеливо вместе с беременными высиживает длинные очереди и умоляет жену дать ему второй шанс. 
Мы замолкаем, глядя в окно. Прямо под ним стоит парочка — долговязый мальчик в очках и румяная девочка с хвостиками. Обоим не больше тринадцати. Он держит ее руки у лица и греет их своим дыханием. А она сильно смущается и вертит головой. Боится, что кто-то из взрослых увидит... 
— Ну вот, — вздыхает Нона. — А потом ко мне в слезах приходят: “Помогите, мы, кажется, беременны”.
— Они не такие, — говорю я.
— Они еще хуже. Уж мне поверь. А помнишь, как за тобой в институте Мишка ухаживал? Вот так же, как этот мальчик, на тебя смотрел...
— Перестань, мы были друзьями. Мы и сейчас друзья. 
— Вот именно, что друзья. Он теперь, если не ошибаюсь, генеральный продюсер седьмого канала? 
— Да. И что?
— А то! — нервно тушит сигарету подруга. — Вышла бы за него, сидела бы сейчас в телевизоре — новости читала. Или вела бы какую-нибудь жутко популярную программу. Нет же, нашла себе лирика-бабника. Вот чем таким выдающимся занимается твой Шилов?
— Пишет диссертацию по Серебряному веку.
— И кому он нужен, этот Серебряный век? Ладно, в субботу в “Пингвине” поговорим. Девчонки тоже будут. 
Девчонки — мои подруги Соня и Элька, а “Розовый пингвин” — наш любимый ресторан. Там официанты — сплошь мужчины и все в розовых фраках. Шеф-повар — хороший знакомый Ноны. Нас там любят и принимают, как королев. 
— Ладно, до встречи, — говорю я и иду к выходу.
— Стой! — командует Нона. — Ответь мне на один вопрос, только честно. Когда вы с Шиловым в последний раз занимались любовью? 
— Ну... — пытаюсь вспомнить я.
— Все ясно, не напрягайся. 
— Просто он очень занят и...
— Чем?! — вскидывает тонкую бровь подруга. — Ах да, конечно, как я могла забыть? Ведь в Серебряном веке постоянно что-то происходит. Прямо не знаешь, чего и ждать от Гумилева с Мережковским...

* * *
Неожиданно потеплело, снег потерял легкомысленную воздушность, стал влажным, как губка, и я, конечно же, насквозь промочила ноги. А потом ни с того ни с сего пошел дождь и промокло все остальное. Люди разбежались в поисках крыш, и только я одна плетусь по опустевшей улице. Мне жаль себя до слез. Сквозь них, как сквозь мутные линзы, передо мной проплывают размытые очертания домов и цветные блики машин. Я чувствую себя несчастной, брошенной, одинокой, старой... Мне нужно, нет, просто необходимо немедленно узнать правду. И лучше, если она будет хорошей. Чтобы кто-то всевидящий, какой-нибудь стопроцентный медиум по-отечески улыбнулся, покачал своей мудрой головой и сказал: “Успокойся, Лиза. У твоего мужа нет и никогда не было любовницы. Эта девушка звонила другому мужчине”. — “Откуда вы знаете?” — удивленно спрошу я. “Я знаю все”, — загадочно ответит он. Возможно, это будет Бог в людском воплощении. И чтобы я не сомневалась, добавит: “Я даже знаю, что в тринадцать лет ты тайно целовалась с одноклассником Левой Калашниковым, и тебе это ужасно не понравилось. Леве, кстати, тоже...” И тогда я поверю ему. Окончательно и бесповоротно. Спрошу напоследок: “А этот мужчина, он уйдет к любовнице?” И Бог отрицательно покачает головой. И это будет правильно. 
Вдруг в конце улицы я вижу Олега. Он возникает буквально на пару секунд и тут же скрывается в дверях магазина. Что он делает в этом районе и что за магазин? Подхожу ближе и читаю вывеску “Цветы”... ?

(Продолжение следует.)

Поделись с подружками :