Любовница моего мужа. Глава 7

Поделись с подружками :
Боже мой, что я натворила?! И как же сильно болит голова... Теперь остается только умереть и попасть в ад. Но почему я ничего не помню? А если не помню, то, может, не считается?
— Я люблю тебя, Лиза, — говорит Роман, беря мое лицо в свои ладони. — Я еще никого и никогда так не любил...
— Забудешь и Генриетту, — шепчу я пересохшими от волнения губами.
— Что?
— У Цветаевой есть поэма “Приключение” о безумной любви Казановы к Генриетте. Перед тем как уйти навсегда, она написала эти слова кольцом на окне его гостиничного номера. Он прочел их через тринадцать лет...
— Я не хочу ждать тринадцать лет. Мы должны быть вместе уже сейчас. Послушай меня, я сам все объясню Олегу. Могу сделать так, что вам даже не придется видеться. Сам заеду за твоими вещами...
— Пожалуйста, замолчи! — умоляю я. — Не вспоминай о муже. Мне так стыдно... Тем более что вы теперь друзья...  
— Друзья? Кто тебе сказал? Он? Это неправда. Я продолжаю быть его научным консультантом, но не более того. Я поговорю с ним и...
— Нет! Ни в коем случае, слышишь?! Пообещай мне, что ничего не станешь делать без моего разрешения.  
Вдруг раздается стук в дверь.
— Наверное, горничная, — говорит Роман и идет открывать.
Нужно одеться и быстро уйти. Я торопливо собираю разбросанные по полу вещи, смотрю на свое растрепанное отражение в зеркале.
— Олег Сергеевич? — доносится из коридора удивленный голос Романа. — Мы разве договаривались о встрече?
— Нет, — отвечает Шилов. — Но у меня возникло несколько неотложных вопросов. Можно пройти?
И он проходит. Без приглашения.
— Я вас слушаю, — невозмутимо говорит Роман. — Только побыстрее, у меня мало времени.
Олег бегло осматривает комнату.  
— У меня для третьей главы не хватает исторического материала. Нужен доступ к частному архиву Стожевича...
— И это необходимо решить прямо сейчас?
Возникает пауза. От напряжения звенит воздух.
— Давайте обсудим этот вопрос в университете, — предлагает Роман. — Скажем, в три...
— В три?
— Именно.
— Хорошо.
— Тогда, до встречи.
— До встречи.
Шилов стоит еще пару секунд, все его тело натянуто, как струна, на щеках нервно дергается желвачок.
— Что-то еще?
— Нет, — говорит он. — До свидания, — и стремительно покидает номер.
Роман подходит к шкафу.
— Ты там?
Я открываю дверь и вижу в зеркале напротив испуганную растрепанную девицу с прижатой к груди охапкой вещей. Дожилась...
— Обычно бывает наоборот, — смеется Роман. — Как это ты успела за три секунды в шкаф забраться? Хотя чего я спрашиваю. Организм в стрессе творит чудеса. Однажды я своими глазами видел, как хрупкая женщина сдвинула с места несгораемый сейф килограммов на четыреста. Она была директором филармонии. Шел отчетный концерт, через секунду должен был открыться занавес, поворотный круг на сцене поплыл, а на нем — сейф. Вот она и бросилась спасать репутацию заведения. А после концерта его трое мужиков с места сдвинуть не могли...
— Зачем ты мне все это рассказываешь?
— Хочу тебя отвлечь. Лиза, успокойся, слышишь? Ничего ведь страшного не произошло...
— Произошло. Еще как произошло.  
Я пытаюсь застегнуть блузку, но пальцы не гнутся.
— Посмотри на меня, — сжимает мои ладони Роман. — Сварить тебе кофе?
— Да. С ядом. Быстродействующим, чтобы долго не мучиться.
— Ты ни в чем не виновата...
— Я виновата во всем. Извини, но мне нужно идти.
— Когда мы увидимся?
Я останавливаюсь у входа. Есть вещи, которые невозможно произнести сразу, они вязнут во рту, как будто сопротивляются. Но ты понимаешь, что по-другому нельзя. Главное — не смотреть ему в глаза.  
— Когда мы увидимся? — повторяет свой вопрос Роман.
— Никогда, — тихо отвечаю я. — Прости. Не звони мне больше и не ищи встреч. Я вернусь к мужу и буду с ним. Я не знаю, скажу ли ему правду, но знаю точно — сделаю все, чтобы наши отношения стали прежними. Прости...
* * *
На улице настоящее пекло. От раскаленной сковороды асфальта поднимается жар. Он везде, никуда не скрыться. Может это уже ад? Кажется, люди смотрят на меня с насмешливым любопытством. Две девчонки — на вид первокурсницы, перешептываются и хихикают. Строгая дама в тонких очках глядит проницательно, будто знает, откуда я иду. Старушка в соломенной шляпке окатывает меня презрительным взглядом.  
Господи, это не я! Не я сидела в шкафу, наблюдая сквозь узкую щель за собственным мужем. Я — честная, и у меня моральные принципы. До вчерашнего вечера я строго соблюдала все десять заповедей и седьмую — “Не прелюбодействуй” — чтила более других. Господи, верни меня, пожалуйста, назад — во вчера. Я не буду пить ни капли, а, завидев Романа, поставлю мировой рекорд по бегу на длинные дистанции. Я приду домой и приготовлю Шилову ужин. И он будет хвалить его, глядя в мигающий экран с футболистами. И станет кричать: “Ну, пасуй, чего ты ждешь?!” Они послушаются и победят со счетом 3:0. А потом мы заснем, обнявшись, и проснемся уже сегодня...
Интересно, что нужно сделать, чтобы наступила амнезия? В кино все очень просто: стоит свалиться с лестницы и ты — чистый лист бумаги. Но это в кино. Суровая реальность подсунет пару переломов и легкое сотрясение мозга, а память все сохранит. Хотя, тоже вариант. Ты лежишь в травматологии загипсованная, бледная, несчастная, от одного вида хочется простить все и сразу. Самое время каяться. А еще можно “слегка” попасть под машину. Чтобы не насмерть, но жалко...
Боже мой, о чем я думаю? Я изменила мужу! Завела интрижку, напилась, как последний матрос, сама напросилась в гости к Роману... Но почему я ничего не помню? А главное — что теперь сказать Шилову? Где я ночевала? У Ноны? А вдруг он ей звонил? Наверняка звонил, как и Сонечке с Элькой. Можно соврать, что спала в парке на скамейке. Как туда попала — не знаю. Напилась с горя и отключилась. “А что ты хотел? Эта история с любовницей свела меня с ума. Нет никакой любовницы? Так нужно было раньше думать!”  Нападение, как известно, лучшее средство защиты...  
Нет, все от лукавого и не приведет ни к чему хорошему. Даже если он поверит или сделает вид, что поверил, я сама не смогу жить с этим. А значит — нужно сказать правду. Как было. Включая шкаф. Стыдно? Очень. Не простит? Возможно. Но юлить и изворачиваться я не стану. Тем более выдавать все это за нелепую случайность. Кого я обманываю...
Помню, у мамы была подруга Римма — колоритная дама пятьдесят шестого размера. На ее груди мог легко разместиться чайный сервиз на двенадцать персон. Так вот, эта Римма регулярно изменяла мужу и приходила к маме делиться переживаниями. Мне было тогда лет пятнадцать, а ей около сорока. Когда она появлялась в нашем доме, я приоткрывала дверь своей комнаты и выставляла в щель любопытное ухо.

невозможно вычислить формулу, идеально соединяющую людей

— Ой, Анечка, — вздыхала Римма, — мой, кажется, опять что-то заподозрил. Живу как на вулкане...
—  Я вообще не понимаю, зачем тебе все это? — сокрушалась мама. —  Ваня такой хороший человек.
— Хороший, — соглашалась Римма.
— И тебя с детьми любит.
— Любит...
— Не пьет, не курит, прилично зарабатывает.
— Это да...
— Чего же тебе еще нужно?
— Знаешь, Аня... —  Римма прикладывала руку к своей необъятной груди. — Хочется, чтобы вот тут...
Ей не хватало слов, она была натурой эмоциональной. Но я навсегда запомнила этот жест. Часто потом повторяла его перед зеркалом. “Хочется, чтобы вот тут...”
Все любовники Риммы были похожи на ее мужа — рослые, мужественные и немногословные. Некоторые звали ее замуж, но она и слышать об этом не хотела. Ограничивалась сексом. Но однажды она прибежала к нам растрепанная, с распухшим от слез лицом, в домашнем халатике.
— Анечка, беда-то какая! — запричитала с порога. — Я не спала всю ночь...
— Что случилось? — испугалась мама. — Что-то с детьми или с Ваней?  
— Со мной, со мной случилось. Я изменила мужу...
Мама, конечно, ничего не поняла. Чем уж так страшно отличалась от остальных двадцать пятая по счету измена? Но дальнейший рассказ подруги ввел ее в еще большее замешательство. Оказалось, что между Риммой и Леней (так звали нового любовника) даже не было физической близости. Они познакомились в Доме быта, где Леня работал фотографом. Римма пришла к нему сделать карточку на паспорт.
— А хотите, я сниму вас на природе? — добродушно, без задней мысли предложил он. В душе Леня был художником и увидел в Римме Данаю.
— Ты фотографировалась обнаженной? — не поверила мама.
— Да! И, знаешь, никогда еще не чувствовала себя настолько красивой...
Римма щебетала, как птичка, а по щекам ее бежали слезы.   
— Он вот такой, — с умилением изображала она  аристократическую худобу Лени. — А умный — жуть! Столько историй знает. И про Сократа, и про Аристотеля, и про Соломона... Что мне теперь делать Анечка? У меня же муж и дети...
— Так ты же сама говоришь, что у вас ничего не было, — напомнила мама.
— Как не было? А вот тут?

И Римма снова приложила руку к груди.
Я тогда долго думала, что же это такое измена? И что такое любовь? Сколько женщин живет с нелюбимыми мужьями, даже не подозревая об этом. Просто не с чем сравнивать. А потом вдруг появляется Леша. Худой, сутулый, с болезненно горящими глазами. И смотреть вроде бы не на что, а “вот тут” все переворачивается...  
У Нонки дома висит картина — странное фиолетовое полотно, по которому хаотично разбросаны крючочки, спиральки и стрелочки. Ничего особенного, скорее, наоборот. Нона же считает его сокровищем и не продаст даже за миллион. А началось все с великого искусства. Однажды подруга отправилась в Питер — давно хотела побывать в Эрмитаже. Перед этим много читала о великих художниках, смотрела репродукции, предвкушая встречу с “живыми” шедеврами. И вот наконец поехала. Сутки  тряслась в поезде, успокаивая себя грядущим катарсисом, но, попав в музей, ничего не ощутила. Абсолютно ничего. Сидела потом в вагоне и рассуждала: почему? А дома ей позвонила Элька. Говорит: “Завтра открывается выставка Василия Спотыкаева. Ты не знаешь Спотыкаева? Это внучатый племянник моей троюродной тети Тоси. Приходи, ты же любишь искусство”. И Нона пошла на эту выставку. Без всяких ожиданий, просто чтобы не обидеть Эльку. Думала: “Василий Спотыкаев... такая фамилия — уже недобрый знак...” На стенах действительно была развешана невероятная мазня, та, что за гранью добра и зла. Но у одной картины подруга неожиданно замерла и оцепенела до хрустального звона в ушах. Потому что фиолетовая загогулинка в ее правом верхнем углу вдруг наполнила Нонкину душу каким-то всепроникающим счастьем. Ей стало тепло и хорошо, как в детстве. Он вспомнила соседского мальчика с вечным сачком для бабочек и пронзительно-солнечное утро на даче. И бабушкин голос: “Дети, кто хочет парного молока?” И много чего еще, спрятанного в самом дальнем потаенном уголке сознания... Нонка стояла и млела от удовольствия. Потом подошла к художнику, крепко пожала его талантливую руку, и сказала:
— Это именно то, что я искала всю жизнь.
— А что вас впечатлило в картине больше всего? — поинтересовался Василий Спотыкаев.
— Вот это!
И Нона указала в правый верхний угол. Взгляд мастера просветлел, в глазах мелькнула слеза благодарности.
— Правда? Вы тоже видите?! Я так счастлив!
Никто, уверяю вас, кроме этих двоих не понимал, о чем идет речь. Да это и не важно. Главное — произошла нужная реакция. Нонка нашла свою картину, как Римма своего Лешу. Каким образом все случилось — загадка. Невозможно вычислить формулу, идеально соединяющую людей, события, предметы, записать ее на бумаге и отдать для общего пользования. Все окутано тайной. Ты никогда не знаешь, где и при каких обстоятельствах встретишь то, о чем мечтал всю жизнь. Время от времени вздыхаешь: “Хочется, чтобы вот тут...” А когда грубая проза будней вдруг подбрасывает необыкновенный сюжет, теряешься и не понимаешь, что с ним делать.
Так, может быть, Роман это и есть моя судьба? Может, стоит прислушаться к душе, отключив разум, и не держаться за брак с таким маниакальным упорством? Чего я боюсь? Что теряю? Решено. Сейчас приду и скажу Шилову правду. Всю до последней запятой. А там — будь что будет.
Лифт, как всегда, не работает. Шесть пролетов — это еще три минуты времени — маленький овертайм для мыслей. В каждом пролете по девять ступеней. Крутая лестница запоздало приглашает скатиться вниз. Прости, дорогая, но я передумала. Семь, восемь, девять... Вот и моя площадка — соседский велосипед, старое продавленное кресло. В нем уже давно никто не сидит, а выбросить жалко... Дверь. Ключи со звоном выпадают из моих рук. Я замираю и прислушиваюсь. Кожей чувствую, что там, за стеной, он тоже замер и прислушался. Мы стоим вдвоем в центре большого города, разделенные дверью. Миллионы людей идут куда-то, кто-то спит, кто-то ест, кто-то спорит, кто-то целуется. А мы стоим и прислушиваемся. И пока все неясно — можно жить. Я ничего не сказала, он — не услышал. Но одно мгновение — и все определится. Проявится, как на снимке. В детстве я очень любила печатать фотографии. Было что-то фатально необратимое в этом процессе. Особенно когда на белом прямоугольнике под слоем мутного раствора возникали едва заметные очертания. Первыми, как правило, появлялись глаза. И всякий раз казалось, что они смотрят удивленно, будто не верят в чудо собственной материализации...
Я медленно поднимаю с пола ключи и тянусь к замку. Но дверь открывается сама. Вернее, ее открывает Олег.
— Привет.
— Привет...
— Чего стоишь? Проходи. Кушать хочешь? Я приготовил омлет и твой любимый салат, — говорит он как ни в чем не бывало.
Дайте мне пистолет. Или застрелите меня сами. Зачем он такой хороший? Как такому хорошему я расскажу о таком плохом?!
— Я купил мягкий авокадо. Повезло. Мой руки — и за стол...
Почему он не спрашивает, где я была? Как начать без этого? “Очень вкусный салат, дорогой. Кстати, я тебе изменила и ухожу к другому...”
— Сегодня вспоминал нашу свадьбу. Помнишь, что было сразу после загса?
— Нет...
— Ну как же! Мишка приготовил нам сюрприз с голубями. Мы их с тобой должны были вместе подбросить в небо. Мой нагадил мне прямо в ладони, и все закричали, что это к деньгам, помнишь?
— Помню.
— Примета сбылась через тринадцать лет. Сегодня звонили из издательства, сказали, что хотят напечатать мой сборник...
— Правда? Поздравляю...
— Спасибо. Как только получим гонорар, добавим немного и сразу куда-нибудь поедем. Не хочешь в Португалию, двинем в Мексику. Тоже экзотика. Или в Париж — за романтикой. Куда скажешь...
— Олег, я...
— А можем махнуть в Грецию! Будем пить “метаксу” и танцевать сиртаки...
— Послушай...
— Нет, лучше на Кипр! Банально? Ну и пусть!
— Олег...
Он замолкает. В тишине тикают настенные часы. Слова снова вязнут во рту, язык становится терпким.
— Хочешь рассказать мне, где была сегодня ночью?
— Да. Я...
И вдруг в дверь звонят. На пороге возникает Сонечка. В вытянутой руке она держит какой-то ярко зеленый платок.
— Лиза, слава Богу, ты дома! Что у тебя с телефоном?!
Я смотрю на мобильный — у него села батарея.
— Ты забыла у меня свой платок! — безнадежно фальшивя, восклицает Сонечка.
конечно же, это нонкина работа. могла бы и предупредить. хотя как?

Милая дурочка, начиталась Шекспира...
— Олег мне позвонил ночью, когда ты спала, — настойчиво продолжает она. — Я не стала тебя будить. А утром ты так быстро ушла, что забыла свой платок.
Как глупо и одновременно трогательно. Соня счастлива. Она ведь меня спасла...
— Красивый платок, — говорит Олег. — Ты его купила вчера?
— Мы вместе купили, — торопливо сообщает Сонечка. — Именно поэтому она его и забыла. Не привыкла к нему еще...
Ну хватит. Пора прекращать этот дешевый спектакль, — решаю я, как снова раздается звонок в дверь.
— Лиза, что у тебя с телефоном?! — вихрем врывается в квартиру Элька. — Я звоню, звоню... Вот! — и протягивает мне свою косметичку. — Ты забыла ее, когда ушла сегодня утром. А я подумала: женщина без макияжа — все равно что картина без рамы... Кстати, Олег звонил ночью, но ты так крепко спала, что я не стала тебя будить...
Шилов смотрит на меня немигающим взглядом. Затем тихо спрашивает:
— Значит, когда я приходил, ты все-таки была у него? Где именно? В ванной? Под кроватью? Или в шкафу?
— Она была у меня! — хором сообщают подруги.
— Девочки, спасибо, но нам с Олегом нужно поговорить наедине, — прошу я.
Подруги переглядываются и молча покидают квартиру, однако теперь звонит городской телефон. Надеюсь, что это не Нона, пожелавшая вернуть что-нибудь еще из моего гардероба... Но от услышанного Олег меняется в лице, смотрит на меня озадачено.
— Хорошо, мы скоро приедем, — обещает он и кладет трубку. — Звонила уборщица из ресторана “Долина кактусов”. Она сказала, что ты ночевала у нее в подсобке и забыла там свой браслет в виде серебряной ящерицы. Это тот, что я подарил тебе на день рождения?
Я рефлекторно сжимаю запястье. Браслет! Ну, конечно, на мне он был вчера в “Долине кактусов”. До третьей текилы я помню это совершенно отчетливо. Только причем здесь уборщица и какая-то подсобка?
— Поехали! — командует Олег, увлекая меня к выходу.

* * *
Черный ход, облупленная стена, тяжелая, обитая цинком дверь. Узкий коридор со светящимся окном в торце, подсобка, маленькая квадратная женщина в синем халате с химической завивкой на реденьких волосах.
— Лиза! — протягивает она ко мне свои жилистые руки.
Мы обнимаемся.
— Ну что, ты помнишь, как все было? Нет? — интересуется она и поворачивает к Олегу исполненное сострадания лицо.
Вчера твоя со своей подружкой — черной такой, эффектной барышней, здесь отдыхала. Ну и перебрала маленько... Подружка домой отправилась, а твоей плохо стало, чуть не померла бедняжка... У меня у самой дочь, знаю, как это бывает. В общем, я ее весь вечер чаем отпаивала, а потом уложила у себя в подсобке. Утром прихожу — нету ее. Только браслет на подоконнике. Вот он. Твой?
— Мой, — киваю я.
Что за чертовщина? Олег берет браслет и смотрит на меня с такой радостью, что горло сжимается от боли.
— Лиза, почему ты сразу не рассказала правду?
— Так постеснялась, наверное! — отвечает за меня женщина. — Ведь пьяная была в стельку. Не каждый мужик так набраться способен. Но, слава Богу, теперь вижу, что жива-здорова. И ты милый, не ругай ее сильно. С кем не бывает?
— Не буду, — весело отвечает Олег. — Ну, пошли, мой домашний алкоголик...
— Иди, я догоню. В туалет зайду...
Конечно же, это Нонкина работа. Могла бы и предупредить. Хотя, как? У меня же батарея села. Нужно срочно ей позвонить! Я направляюсь обратно в подсобку и у самой двери слышу голос уборщицы:
— Алло, Роман Игоревич? Это я — Семеновна! Все сделала, как договаривались. Да, браслет отдала. Конечно, поверил! Я в юности на актерский факультет поступала, один балл не добрала. Так что если еще понадоблюсь — обращайтесь...
* * *
Мы сидим в той самой “Долине кактусов”. Днем здесь тихо и уютно. Нонка курит свою длинную, вставленную в мундштук сигарету, щурится и медленно выпускает дым.
— Теперь вообще непонятно, как быть, — говорю я. — Этот браслет, Роман... От одного его имени у меня по спине пробегают мурашки. Но Олег... Все-таки мы прожили столько лет, и я любила его. Надо же, как глупо... Несколько случайных звонков — и вся жизнь пошла наперекосяк. Иногда я думаю, что это был какой-то специальный ниспосланный мне экзамен, которого я не выдержала. А Олег оказался заложником моей слабости. Бедный, он так страдает... Почему ты молчишь?
— Ладно, — с неожиданной решительностью говорит Нона. — Я скажу. Потому что не могу слушать весь этот жалостливый бред. Я видела твоего Олега с девушкой.
— Что? Когда?
— Сегодня утром. В семь часов меня разбудил профессор Калюжный. Ему, видите ли, срочно понадобились книги, которые я брала месяц назад. А живет он в центре, на Прорезной. Пришлось вызывать такси. В общем, я приехала, отдала книги и зашла в соседний дворик покурить. Ты же знаешь — я на ходу не умею. Так вот, сижу в кустах на скамейке, курю. И вдруг слышу голос твоего Олега: “Не ври мне, пожалуйста”. Смотрю — он стоит у подъезда, а рядом девушка лет двадцати, в короткой юбочке. Она отвечает: “Да не вру я, честное слово!” Мне даже прислушиваться не пришлось, двор — колодцем, акустика отличная. Олег: “Значит, ты нам не звонила? Ни разу?” Она: “Я что, похожа на психически больную?” И обвивает его шею руками. Потом спрашивает: “Может, зайдешь?” А он: “Нет. Мне пора домой”. И что теперь ты скажешь по поводу его страданий?
— Скажу, что ты все выдумала на ходу, чтобы мне было легче переживать свою вину, — улыбаюсь я.
Нонка пожимает плечами.
— Я когда-нибудь тебя обманывала? Даже если бы меня вдруг и посетила такая идея, что, согласись, довольно странно, то я придумала бы более изящную интригу. Ну, хочешь, поклянусь здоровьем бывшего мужа? Все было именно так, как я сказала, Лиза.
Я смотрю ей в глаза и понимаю, что она говорит правду...

(Продолжение следует.)  
Поделись с подружками :