Любовница моего мужа. Глава 8

Поделись с подружками :
— Извини, но я не могу слушать весь этот жалостливый бред, — с неожиданной решительностью говорит Нона. — Я видела твоего Шилова с девушкой.
— Что? Когда?
— Сегодня утром. В семь часов меня разбудил профессор Калюжный. Ему, видите ли, срочно понадобились книги, которые я брала месяц назад. А живет он в центре, на Прорезной. Пришлось вызывать такси. В общем, я приехала, отдала книги и зашла в соседний дворик покурить. Ты же знаешь — я на ходу не умею. Так вот, сижу в кустах на скамейке, курю и вдруг слышу голос твоего Шилова: “Не ври мне, пожалуйста”. Смотрю — он стоит у подъезда, а рядом — девушка лет двадцати, в короткой юбочке. Она отвечает: “Да не вру я, честное слово!” Мне даже прислушиваться не пришлось, двор — колодцем, акустика отличная. Шилов: “Значит, ты нам не звонила? Ни разу?” Она: “Я что, похожа на психически больную?” И обвивает его шею руками. Потом спрашивает: “Может, зайдешь?” А он: “Нет. Мне пора домой”. И что теперь ты скажешь по поводу его страданий?
— Скажу, что ты все это выдумала на ходу, чтобы мне было легче переживать свою вину, — улыбаюсь я.
Нонка пожимает плечами.
— Я когда-нибудь тебя обманывала? Даже если бы меня вдруг и посетила такая идея, что, согласись, довольно странно, то я придумала бы более изящную интригу. Ну хочешь, поклянусь здоровьем бывшего мужа? Все было именно так, как я сказала, Лиза.
Я смотрю ей в глаза и понимаю, что она говорит правду.
Какое все-таки оно гибкое, это чувство вины. Только что умирала от укоров совести, а стоило лишь узнать, что Олег сам виноват не меньше, — маленький, но гордый человечек внутри расправил плечи. “Обманули? Меня? Какая наглость!” А главное — что делать теперь? Прийти домой, заявить: “Шилов — ты подлец!” и дать ему звонкую пощечину? Нет, это только в кино производит впечатление, а в жизни выглядит глупо и вычурно. Просто рассказать все как есть — о профессоре Калюжном, выдернувшем Нонку из постели в семь утра, о дворике на Прорезной и о той, в короткой юбочке.
Я возвращаюсь домой, когда город уже дремлет. Жара отступила, в прохладе ночных сумерек гуляют парочки. То здесь, то там раздается звонкий смех. А я иду медленно, как в тумане. Из меня словно вынули батарейку и энергии осталось всего на несколько шагов. И каждый новый сделать все труднее. Я не знаю, в какой момент моя жизнь распалась на маленькие неправильные осколки. Именно распалась, а не разбилась. Как старый заброшенный дом. Снаружи — вполне жилой, а внутри весь в опасных трещинах. Один ночной звонок — и все рухнуло. Вокруг пыль, ворох вещей вперемешку с обоями, под обломками стен еще тикают часы, а я сижу на руинах и жду чего-то.
— Ну где ты так долго ходишь? — распахивает передо мной двери Олег. — Я приготовил ужин. Телятина в винном соусе.
— Я не голодна.
— Ничего не хочу слушать!
— А придется.
— То есть?..
Олег сбрасывает улыбку, в глазах появляется тревога. Очень знакомая картинка. Я точно так же реагирую на возможное разоблачение.
— Что ты имеешь в виду? — пытается он “надеть” улыбку обратно, но та сопротивляется, сползает с неудобного лица.
— Ничего особенного. Просто ответь на один вопрос. Что ты делал сегодня утром в дворике на Прорезной?
— Где?
— Ты услышал.
Шилов вздыхает и опускается на стул. А я стою на чугунных ногах и жду объяснений. Потому что даже при самых точных знаниях чего-то страшного мы все равно не бываем готовы к нему на все сто процентов. Обязательно оставляем маленькую вероятность хорошего конца. Надежду на чудесное разрешение проблемы.
“Ах, вот как оно было на самом деле?! Ну надо же! Все так понятно и логично, а я-то дура придумала себе разные глупости”.
Пауза кажется невыносимой. Часы под руинами тикают все громче и громче. Что дальше? Кричать и плакать от обиды? Собрать его чемодан, выставить вместе с ним из квартиры и захлопнуть дверь?
— Я знал, что нужно было сразу все рассказать, — наконец произносит Шилов и снова смолкает.
“Да говори же, идиот!” — хочу крикнуть я, но тоже молчу.
— Эта девушка, она... странная. Избалованная, капризная. Вбила себе в голову, что должна меня соблазнить. Может быть, поспорила с однокурсниками, не знаю. Весь первый год после своего поступления она буквально преследовала меня, писала записки, подкарауливала в коридорах.
— Бедненький.
— Ты зря иронизируешь, Лиза. Когда подобным образом поступает мужчина — это естественно. Но когда девушка не дает тебе прохода — чувствуешь себя добычей, каким-то куском мяса, понимаешь? Это неприятно. Ну вот, когда я отказал ей...
— Отказал? Как именно?
— Очень просто. Сказал, что женат, что люблю тебя и не собираюсь заводить романов на стороне. Так вот, когда я все это ей объяснил, она просто взбесилась и начала мне всячески мстить. Ну ты же знаешь, что такое уязвленное женское самолюбие. А у нее оно еще и больное.
— Она... У нее... Эту девушку как-то зовут или ты не запомнил имени?
— Почему? Запомнил, — морщится он. — Ее зовут Женя. То есть Евгения. Евгения Протасова. Вообще, я давно заметил, что у женщин с мужскими именами, как правило, скверный характер.
— Да что ты говоришь?
— Правда! Помнишь Сашу Гаврилову, жену Виталика? Это же не барышня, а гренадер какой-то. Говорят, она его бьет.
— Хорошо, допустим, — соглашаюсь я. — Но почему ты сразу мне обо всем не рассказал?
— Сначала просто не обращал внимания, думал — когда-то же ей надоест. А потом она начала распускать обо мне нелепые слухи, мол, мы давно уже вместе и она беременна... В общем, я испугался.
— Чего?
— Того, что ты можешь в них поверить. Лиза, я правду говорю.
Ах, как жаль, что у меня нет детектора лжи, всех этих присосок на проводочках с энцефалографом, или как он там называется... Вопрос (ребром и в лоб): “Вы мне врете?” Ответ (возмущенно и обиженно): “Нет! Как вы могли такое подумать?!” — “Нет, говорите? А вот ваши синусы с косинусами зашкаливают, господин Шилов!”
Но детектора лжи у меня нет. Зато есть несчастный, беззащитный, подавленный экземпляр, одна штука. Сидит, уткнувшись в пол трагическим взглядом, такой жалкий, что хочется немедленно принять все его трогательно-банальные объяснения, погладить по голове, сказать: “Хоро-о-о-ший” и заплакать от счастья и умиления.
— Лиза, я такой дурак, — вздыхает он глубоко и протяжно, как ребенок. — Конечно, мне надо было сразу тебе рассказать. Столько переживаний из-за этой ерунды, столько неприятных подозрений. Но ты ведь меня простишь?
Он смотрит с такой мольбой и надеждой, что на мои глаза тут же набегают слезы.
“Хоро-о-о-ший...”
Я провожу ладонью по его пружинистым волосам, потом целую в макушку, и он, как по команде, сгребает меня в охапку, прижимаясь головой к моему животу. Сильно-сильно — так, что дыхание перехватывает.
— Лиза...
— Ну все-все. Я тебе верю, слышишь?
— Спасибо, Лиза. Мне кроме тебя никто не нужен.

* * *
— И ты ему на самом деле поверила?! — аж подпрыгивает в кресле Нонка. — Нет, я просто не перестаю удивляться изобретательности твоего Шилова! Какую грамотную легенду придумал, мерзавец. Даже если ты и найдешь эту Женю Протасову, то все равно ничего нового не узнаешь. Она, как и обещал твой благоверный, станет рассказывать тебе всякие интимные подробности, то есть врать. И если даже в ее словах будет только правда и ничего кроме правды, ты этого никогда не узнаешь. Конечно, можно провести объективное расследование — встретиться с друзьями гадкой девчонки, порасспросить их, но ведь вот в чем загвоздка — они, по версии Шилова, тоже могут лжесвидетельствовать, поскольку являются заинтересованными лицами. Все. Круг замкнулся.
— Да почему? Почему ты так уверена, что он меня обманывает?! — не выдержав напряжения, взрываюсь я.
Нонка смотрит на меня с тоской. Таким взглядом обычно награждают коматозников или аутистов. Мол, случай безнадежный и необратимый. Жаль бедняжку...
— Знаешь, это мне напоминает одну историю, — недобро улыбается она. — Буквально на прошлой неделе было. Иду я мимо метро и вижу старушку с пластиковым стаканчиком в дрожащей руке. Аккуратный белый платочек, лик почти монашеский, а в глазах такая скорбь, что хочется продать дом и вручить ей все до копейки. Ты же знаешь, я не сентиментальна, но мое каменное сердце дрогнуло. Конечно, я остановилась, проглотила подступивший к горлу комок и отдала несколько оставшихся в кошельке купюр. “Спасибо, деточка”, — сказала старушка и так просветленно улыбнулась, что мне тоже стало светло. Одним словом — катарсис. Вот на этой высокой ноте и надо было уйти, но я заметила какую-то побрякушку в соседнем киоске и задержалась. А потом услышала веселенький звонок мобильного и увидела, как моя старушка вынимает из кармана дорогущий телефон и вполне мирским, я бы даже сказала, командным голосом дает указания по поводу какой-то двери. Мол, ее интересует бронированная с дубовой отделкой и за ценой она не постоит. Я тут же понимаю, какой была дурой. Сразу возникло желание подойти, забрать свои деньги и публично пристыдить нечестную нищенку.
— К чему ты мне все это рассказываешь?
— К тому, что мы всегда видим то, что хотим видеть. Я, конечно, не стала устраивать разбирательств, ведь по большому счету эта женщина меня не обманывала. Она просто мастерски сыграла свою роль. Я сама захотела отдать ей все до копейки, потому что поверила.
— Ты хочешь сказать...
— Я хочу сказать, что тебе нравится быть обманутой. Так спокойнее. Шилов прикинулся овечкой, поклялся в вечной любви, а ты и уши развесила.
— Хватит! — решительно говорю я. — Что ты можешь знать о наших отношениях?! И вообще, за что ты так ненавидишь Олега?
— За то, что по его милости ты живешь скучной и однообразной жизнью. Боишься влюбиться и потерять голову, предпочитая засунуть ее в песок. За то, что он — эгоцентрик высшей пробы — даже ребенка не дал тебе родить, но при этом ухитрился из красивой, умной и талантливой женщины сделать домашнюю курицу!
— Ах, я курица! Тогда ты — змея, умеющая только жалить!
Я встаю, швырнув на стол деньги за кофе. Стремительно шагаю прочь и сослепу едва не выхожу в идеально вымытую витрину. Стукнувшись лбом о стекло, разворачиваюсь и, не теряя достоинства, иду дальше.
Со стороны все это выглядит довольно комично, но мне не до смеха. Нонка, как горячая точка на карте моей жизни — вечно красная и пульсирующая. Ей всегда удается найти повод для недовольства. Я ненавижу ее эгоистическую прямоту, резкость взглядов, обидные сравнения и безапелляционный тон. А еще то, что она... Что она так часто бывает права.
Мой маленький мир состоит из двух реальностей. В первой, правильной с точки зрения общепринятой морали, — семья, муж, занятия со студентами два раза в неделю, миндальное печенье, куриный бульон, зарядка по утрам. “У нас нет детей? Что ж, мы пока не готовы к такой серьезной ответственности. Олежек очень занят на работе, он делает карьеру, а я помогаю ему, как и положено верной спутнице. Но мы обязательно родим двоих — мальчика и девочку. Еще не поздно. Обязательно. Годика через три, когда Олежек окончательно встанет на ноги”. Вторая реальность — неправильная, грубая и мятежная. В ней ворох вещей вперемешку с обоями, тикающие под обломками стен часы и не проходящее желание начать все с нуля. А еще в ней — Роман с его опасными приключениями, возможно, большая настоящая любовь и осколки старой жизни, в которой нет и уже никогда не будет детей. “Эта твоя беременность так некстати, милая. Мне обещали повышение и потом, моя книжка... Чтобы она вышла, нужно много работать, а ребенок потребует уйму времени. Но мы обязательно родим. Позже. Годика через три...” Никогда не прощу себе той доверчивой глупости. Но в первой реальности решение избавиться от ребенка выглядело вполне логичным. Рожать так рано, когда впереди вся жизнь? Даже странно было слышать, как Нонка, взбешенная тем, что я не посоветовалась с ней, кричала: “Ты хоть знаешь, насколько это опасно?!” И лишь по ночам, когда город затихал, а сон все не шел, становилось страшно и одиноко. Не спасало ни ровное сопение спящего рядом мужа, ни даже пресловутая уверенность в завтрашнем дне. Хотелось вскочить на ноги, растолкать его, устроить истерику, разбить подаренную им вазу, в которой цветы вянут в первую же минуту.
Но все не так просто. На границе двух реальностей стоит будка. В ней сидит угрюмая дама в строгом костюме, тяжелых очках и черных нарукавниках. Она сортирует слова и поступки, смягчает движения и сглаживает углы, выравнивает эмоции и изымает опасные чувства. Строгим канцелярским голосом она объясняет, что и почему запрещено. Говорит, что семья — это святое, а еще о долге и моральных принципах. Напоминает о многочисленных родственниках и посторонних людях, перед которыми стыдно, если вдруг что... Можно было бы развернуться и уйти, но вот беда — граница этих двух реальностей находится внутри меня, вместе с дамой, которая с гордостью называет себя голосом совести. Даже если я не хочу этого признавать, она все равно там сидит. Противно стучит по крышке стола карандашом, смотрит поверх своих тяжелых очков и качает головой. Лиза-Лиза, как ты могла...

* * *
— Не переживай, помиритесь, — гладит меня по плечу Сонечка. — Нонка, она ведь отходчивая.
— А я и не переживаю. Просто не знаю, что делать. С любовницей разъяснилось, мне надо бы радоваться, но не получается.
— Все очень просто. Ты его любишь?
— Кого именно?
— Так, — хмурится Соня. — Если возник подобный вопрос, значит, есть повод задуматься. Чего тебе не хватает в супружеской жизни? Мексиканских страстей или романтики? Насчет второго я так скажу: современные мужчины — ужасно приземленные существа. Надпись на асфальте под окнами — верх их скудной фантазии. И это не потому, что я феминистка, просто факт настолько очевидный, что отрицать его глупо. Ты заметила, что все тротуары исписаны однообразными и безграмотными признаниями. “Люся, давай мирица!” или “Света, ты лутшая девушка в?мире!” Самую интеллектуальную?надпись я прочла в соседнем дворе. Знаешь, как она звучала? “Если меня спросят, что мне дороже — ты или жизнь, то я отвечу: жизнь, потому что жизнь и есть...” А дальше у писателя закончилась краска, поэтому “ты” получилось до неприличия кривым и расплывчатым.
Сонечка — ангел. Она, как идеальная скорая помощь, является вовремя и спасает всеми возможными способами. Нынешний — заболтать до смерти. Так, чтобы клиент забыл не только о своей проблеме, но и собственное имя.
— А хочешь, я тебе погадаю? — резко меняет она тему.
— Ты?
— Я. На кофейной гуще. Допивай и переворачивай чашку от себя. Вот так. А теперь усиленно думай о будущем.
На стенках моей чашки — жуткие, напоминающие осьминогов разводы, но Соня настойчиво видит в них облака, гору со стройным джигитом на вершине и мирно пасущихся в долине барашков.
— А вот и ты! Смотри, стоишь и любуешься пейзажем.
— Вот это, похожее на лягушку пятно, — я?
— Ну какая же это лягушка, Лиза?! Это — девушка.
— Ага, только ее что-то раздуло, как мячик.
— Слушай! — кричит мне в ухо Сонечка. — А ведь я недавно познакомилась с гадалкой. Фантастическая старуха! Пойдем к ней на прием, а?
— Я — к гадалке? Бред.
* * *
Так и есть — в прихожей полумрак, на окнах свечи, в зеркалах блуждают тени. Я не люблю гадалок, поэтому вдвойне удивительно, как это Соне удалось меня уговорить. Ключевым было слово “выбор”.
— Тебе ведь нужно знать, как поступить дальше, — резонно вещала подруга.
Извечное человеческое желание переложить ответственность на чьи-то плечи. Самый беспроигрышный вариант — судьба, от которой, как известно, не уйдешь. Сразу можно успокоиться и перестать трепыхаться. Ты хоть наизнанку вывернись, выучи семнадцать языков, включая латынь и эсперанто, а все равно останешься дворником. Потому что — судьба... Удобная штука для тех, кому лень что-то делать. Не поступил в вуз — не судьба, проиграл большие деньги — так у тебя на роду написано быть неудачником. И так далее. Очень удобно. Очень. Не то чтобы я не верю в высшее предназначение каждого из нас, просто до боли обидно думать, что есть некий коридор, по которому ты идешь с покорностью теленка. Справа и слева — глухие стены, над головой — низкий потолок, под ногами — шершавый пол. Впрочем, у кого-то это — просторная галерея с мягкими креслами, большими окнами и пушистым ковром. Но все равно границы четко обозначены — пол, стены, потолок. Грустно...
— Сонечка, рада снова тебя видеть! — доносится из полумрака густой и сочный голос. В ореоле света над толстой серебряной свечой появляется бледное женское лицо. Тонкий чувственный нос со слегка вздернутыми ноздрями, выпуклые, как у внимательной рыбы, глаза, черные, благородно изогнутые брови и такие же черные волосы, собранные в пучок на затылке. На первый взгляд ей не дашь и сорока. Почему Соня назвала ее старухой? Но вот женщина улыбается, и лицо ее мгновенно испещряет сетка морщин и морщинок.
— Меня зовут тетя Лейла, — говорит она. — Проходите, дорогие гости.
Голос с легким восточный акцентом. Все именно так, как я и думала. Зря пришла. Сейчас она заведет знакомую песню о двух королях. У какой женщины нет этого классического набора? Потом обязательно укажет на коварную даму треф. “Вот она, разлучница!” И в завершение попросит снять карту, будет долго смотреть на нее, шевеля тонкими губами, а потом скажет что-то вроде: “Бойся воды” или “Держись подальше от огня”, возьмет протянутую сотню и снова растворится в полумраке.
— Если ты сама все так хорошо знаешь, зачем пришла? — вдруг спрашивает гадалка.
Я вздрагиваю от неожиданности.
— Что?
— Зачем пришла, говорю, разумница?
— Ей нужно сделать правильный выбор, тетя Лейла, — быстро поясняет Сонечка. — И еще узнать наверняка, есть ли у мужа любовница.
— Все это не имеет значения, — тихо говорит женщина и требовательно протягивает ко мне руку. — Ну-ка, дай свою ладонь. Ага. Ага. Ну, так и есть.
— Что, тетя Лейла?
— Появится третий.
— Третий? — в один голос переспрашиваем мы.
— Третий, третий... Жди его зимой, в конце февраля. Он и станет самым главным мужчиной твоей жизни.
— С ума сойти! — радуется Соня. — А как его зовут?
Но гадалка отбрасывает мою руку.

— Все. Сеанс окончен.
В мерцающем свете я различаю насмешливый блеск ее больших влажных глаз.
— Гони сотню, разумница, — говорит она и, немного подумав, многозначительно добавляет: — И еще. Бойся воды и остерегайся огня.
Мы выходим на улицу. Я совершенно ошарашена, Сонечка скачет как первоклассница.
— Третий, ты представляешь, третий!
— Это ерунда какая-то. Нет, гадалка, конечно, уникальная тетка и умеет читать мысли, но откуда взяться третьему? Мне с этими двоими разобраться бы.
— Разберешься, не волнуйся, — смеется подруга. — Ну ты просто донжуанка какая-то! Или как о женщинах говорят?
— Сказала бы, но поберегу твою тонкую душевную организацию.
Шилов встречает нас у подъезда. Он невероятно мил, пахнет французским одеколоном и миндалем.
— Лиза, я попробовал испечь твое любимое печенье, и, по-моему, у меня получилось. Так что, девчонки, прошу к столу!
Он берет нас под локотки и ведет к двери.
— Ой, а мне ведь пора! — театрально восклицает Сонечка. — Тем более вам и без меня есть о чем поговорить. Правда, Лиза?
Стол празднично накрыт. Грузинское вино, фрукты, высокие бокалы, в центре — блюдо с миндальным печеньем, как символ незыблемости брачных уз.
Я вдыхаю знакомый аромат, отламываю и пробую кусочек, как вдруг ощущаю легкое головокружение.
Качнувшись, комната возвращается на место.
— С тобой все в порядке? — встревоженно спрашивает Олег.
— Да-да, не волнуйся.
Мы садимся за стол, он разливает вино по бокалам.
— Лиза, я хочу, чтобы с этого момента в нашей жизни больше не было тайн и недосказанности. Я люблю тебя и знаю, что мы созданы друг для друга. Давай выпьем за нас и наше будущее.
— Давай.
Я делаю глоток и замираю, чувствуя, как снизу вверх по телу поднимается неприятная горячая волна. Внезапный приступ тошноты срывает меня с места и заставляет бежать в ванную. Умывшись холодной водой, я возвращаюсь за стол. Меня качает из стороны в сторону, перед глазами мелькают зеленые огоньки. Олег стоит в дверном проеме — испуганный и бледный.
— Это печенье? — спрашивает он. — Я делал все по рецепту.
— Это не печенье.
— А что? С тобой раньше случалось подобное?
— Случалось. Тринадцать лет назад.
— То есть?..
Он пристально всматривается в мое лицо, и его глаза расширяются. В?них — удивление вперемешку с растерянной радостью.
— Но этого не может быть. Ведь врачи сказали... Ты уверена?
Я беру телефон и набираю номер Ноны.
В голове серебряными молоточками стучит: “Не может быть, не может быть, не может быть...”
— Нона, привет. Мне необходима твоя помощь.
— Да неужели?! — язвительно откликается она. — Не боишься, что укушу?
— Я серьезно. Ты нужна мне как специалист...

(Продолжение следует.)
Поделись с подружками :