Любовница моего мужа. Глава 9

Поделись с подружками :
Легкая, тонкая, полупрозрачная девица раскачивается на шторах моей спальни, как на качелях. Лунный свет жемчужной вуалью играет в ее волосах. “Вот так, вот так, вот так...” — произносит она посмеиваясь.
Потом, беззвучно оттолкнувшись от подоконника, взлетает вверх, делает пару воздушных пируэтов и приземляется на рожок люстры, странным образом уменьшившись в размерах.
— Вы кто? — спрашиваю я шепотом, как бы боясь спугнуть — вдруг упадет.
— Женя. Женя Протасова, — колокольчиком звенит она. — Любовница твоего мужа...
— Врет, — говорит Шилов, выбираясь из-под одеяла. — Я же предупреждал тебя, Лиза, что она станет порочить мое честное имя. А ну брысь! Брысь, я сказал!
— Мяу, — жалобно пищит девица, и я от удивления просыпаюсь.
Прямо на меня из туманного рыжего пятна смотрят два огромных зеленых глаза. Они так близко, что разглядеть владельца не представляется возможным. Пятно сопит, приближается вплотную, и моего лба касается влажный нос, упругие усы щекочут ресницы... Вдруг подхваченное ладонью Шилова пятно взлетает вверх и, жалобно мяукая на лету, превращается в крохотного котенка.
— Иди сюда, дурашка, — смеется Шилов, прижимая его к груди. — Доброе утро, Лиза.
— Доброе. А это кто?
— Это мой тебе подарок в честь радостной новости.
— Мальчик или девочка? — зачем-то спрашиваю я.
— Сказали, что мальчик. Назовем его Рыжиком. Не оригинально? Тогда назови сама. Ты хорошо себя чувствуешь?
Реальность, как водится после пробуждения, мгновенно оживляет память, восстанавливая одну за другой картинки вчерашнего вечера. Тошнота, головокружение, звонок Нонке.
“Сегодня я уже на работу не попаду, посмотрю тебя завтра, ладно? — говорит она и тихонечко добавляет: — Береги себя”.
Завтра... Завтра уже наступило. Кажется, я проспала целые сутки.
— Который час?
— Девять. У нас есть молоко?
— Да, в холодильнике посмотри.
— Ладно, пойду подогрею. А ты подержи его пока у себя.
Рыжий комочек возвращается на место и начинает близоруко тыкаться в одеяло.
— Глупенький, я здесь.
Отыскав ладонь, котенок принимается сосать мой палец.
— Потерпи, сейчас мы тебя покормим.
— Ну что? Ты уже придумала ему имя? — спрашивает Шилов, подсаживая котенка к блюдцу.
— Пока нет. Подумаю, когда вернусь от Ноны.
— Я поеду с тобой.
— Не надо, пожалуйста. Я сама. Так будет лучше.

* * *
Не люблю поликлиник. Всей этой суеты, томительного напряжения и враждебности в лицах тех, кто уже пропустил пару “своих” без очереди и теперь готов взорваться от простого вопроса: “Кто последний?” Но мне спрашивать ни к чему, я из тех самых “своих”. Нужно только сделать непроницаемое лицо и скрыться с ним за дверью, не реагируя на злые реплики в спину.  
Коридор до отказа заполнен беременными. Животы выстроились двумя рядами у стен, как шары в боулинге. Беременные сканируют меня внимательными взглядами. Я подхожу к приоткрытой двери кабинета и уже берусь за ручку, когда слышу женский плач.
— Вот только давайте без истерик, — строго говорит Нона. — Я предупредила о последствиях, а уж какое решение вы примете, зависит от вас. Только имейте в виду — ни один уважающий себя специалист за это не возьмется.   
— Но он не хочет ребенка, — всхлипывает девушка. — Если я не избавлюсь от беременности, он меня бросит.
— Еще раз повторяю, при вашем сроке аборт допустим лишь по медицинским показаниям.
— Значит, нужны показания? — с надеждой оживает она. — А сколько это может стоить? Вы только скажите, я заплачу!
— Так, все. Прием окончен, — с трудом сдерживая раздражение, произносит Нона. — Идите. И пригласите следующую.
— Пожалуйста, помогите мне, — тихо просит девушка.
Я заглядываю в приоткрытую дверь. В узкой заполненной светом полоске мелькает туманно-нежное, словно созданное для Ренуара лицо. Скрывшись из вида, оно тут же возвращается, задерживается на мгновение и снова исчезает. Необыкновенное, удивительно красивое даже в слезах.
— Идите! — грозно требует Нона. — Я уже вам все рассказала.
Мы почти сталкиваемся в дверях, и наши взгляды на мгновение пересекаются. Ее — полный отчаяния, и мой — растерянно-тревожный. Незнакомка на ходу надевает легкую спортивную курточку, быстрым движением заматывает на шее шарф.
— Лиза! — зовет Нона, разглядевшая меня в тусклом свете коридора. — Заходи, чего стоишь?!
Но я не двигаюсь, глядя вслед стремительно удаляющейся фигуре.
Она, конечно, найдет подпольного доктора, заплатит ему круглую сумму и в один час избавится от ненавистной беременности. Ее парень будет нежен и особенно заботлив в этот вечер. Он заварит ей крепкого чая с мелиссой, укутает пледом и, поцеловав в макушку, крепко-крепко прижмет к себе большими сильными руками. Он скажет: “Ничего, малыш... Мы еще нарожаем целую футбольную команду. Годика через три-четыре. А сейчас мне нужно встать на ноги, сделать карьеру, заработать денег. Ты ведь все понимаешь”. И она благодарно прильнет к нему и заплачет, уже в эту секунду чуть-чуть пожалев о содеянном. А потом сожаление вернется с новой силой. Неожиданно, где-нибудь посреди ночи. Забравшись под одеяло, ледяной ладонью скользнет по спине. Она проснется и подумает: “Все будет хорошо. Годика через три-четыре”. Но пройдет пять, шесть и даже восемь. Обив пороги десятка клиник, она станет с нарастающим отчаянием вспоминать тот роковой день. И теперь крепкий чай с мелиссой, теплый плед и обещание родить футбольную команду покажутся ей фальшивой, отвратительно бездарной попыткой замаскировать самое страшное и необратимое событие всей ее жизни. И каждый раз, глядя на какого-нибудь старательно вышагивающего карапуза, она будет вздрагивать и быстро отводить взгляд в сторону. Чтобы не было так больно. А парень... Он наверняка бросит ее, встанет на ноги и заведет детишек от другой. И даже не вспомнит того по-осеннему грустного дня, теплого пледа, крепкого чая и собственного обещания счастливого будущего.
— Девушка, подождите! — кричу я и бегу вслед за незнакомкой.
— Лиза, ты куда?! — выглядывает из кабинета Нона.
— Я вернусь. Позже.
— Ох уж мне эти беременные, — растворяется в коридорном шуме ее ворчание. — Кто там следующий? Заходите!
Незнакомка идет слишком быстро, почти бежит. Догоняю ее с трудом — лишь потому, что на ее пути возникает спасительный огонек светофора.
— Да постойте же!
— Это вы мне? — удивляется она.
— Да. Нам нужно поговорить.  
— О чем?
— О важном. Давайте присядем где-нибудь.

Девушка колеблется пару секунд, затем согласно кивает, смотрит по сторонам.
— Можем зайти в кафе. Только у меня совсем мало времени.
— Постараюсь быть краткой, — обещаю я.
Самое сложное — подобрать правильные слова. Вообще, одну и ту же мысль можно изложить десятком разных способов и получить десяток разных результатов. От категоричного “Не лезьте в мою жизнь” до признательного “Спасибо вам за все”, со слезами благодарности и трогательно-неуклюжими попытками пожать руку. Правильное начало задает тон всему разговору, поэтому в нем должно быть столько же смысла, сколько в четверостишии Омара Хайяма.
— Тринадцать лет назад я сделала аборт, — говорю я, глядя в ее внимательные и влажные, как у лани, глаза. — Первый и последний. Все это время я проклинала тот год, день и час, так как позже узнала, что теперь больше не смогу иметь детей. Никогда. Эту боль нельзя объяснить, можно только почувствовать. А почувствовав, не пожелать и врагу. Не делайте этого. Не надейтесь, что все еще будет потом. “Потом” может не наступить. Посмотрите на женщин, которые вымаливают у Бога беременность, но так и не получают ее. Просто загляните в их глаза.
Она молчит, глядя за окно. Туда, где бесшумно скользят машины и у самого стекла на оживленном тротуаре мелькают лица, руки, чьи-то сиюминутные улыбки. Видимо, мой спич получился излишне патетичным. Что ж, я старалась.
— А что говорят врачи? — вдруг спрашивает она, не отрываясь от мелькающей картинки за окном. — Неужели никакой надежды?
Новость о собственной возможной беременности едва не срывается с моего языка, но я успеваю удержать ее, запнуться, перевести дыхание. Получается что-то вроде короткого всхлипывания. Нет, ей не нужно знать даже о малейшем шансе на чудо. Никаких иллюзий и никаких надежд.
— Врачи? Они разводят руками.
— Но есть же всякие методики искусственного оплодотворения, — наконец поворачивается она ко мне.
— Есть. Но и с ними везет далеко не всем. Как вас зовут?
— Маша. Мария.
— Прекрасное имя. Сколько вам лет, Маша?
— Двадцать один. А вам?
— Тридцать четыре.
— Правда? Вы выглядите моложе. Гораздо моложе. И еще... вы очень красивая.
— Спасибо, вы тоже.
Мы замолкаем и теперь уже вместе смотрим в окно на слепой, запутавшийся в солнечных лучах дождь.
— Не делайте этого, — тихо говорю я. — Молодой человек, который отправляет вас на аборт, да еще и шантажирует женитьбой, просто моральный урод. А вы — умница и красавица. Если ребенок родится похожим на вас, он будет самым очаровательным детенышем в мире.
— Спасибо за поддержку, — улыбается она и, прикрыв глаза, несколько раз пальцами сжимает виски. — Я так устала за последнее время. В институте проблемы и с родителями тоже. Они категорически против ребенка до свадьбы. Воспитывали меня в лучших советских традициях — сначала брак, а уже потом дети.
— Ничего, поймут.
— Нет, не поймут. Мама даже меня ударила, когда узнала. Кричала, что я опозорю ее на весь город, что коллегам по школе будет стыдно смотреть в глаза, что уж лучше б она меня вовсе не рожала. Мама — заслуженный учитель с тридцатилетним стажем, вся на нервах. В общем, она собрала мои вещи в чемодан и сказала — если вернусь без направления на аборт, выставит за дверь. И выставит, я ее знаю.
— А отец?
— А что отец? Он вообще права голоса не имеет. Поэтому все время молчит и кивает.
— Может, мне стоит поговорить с вашей мамой?
— Нет. Бесполезно.
— Ну а вы сами-то хотите этого ребенка?
— Я? — ее глаза мгновенно наполняются слезами. Они дрожат, готовые вот-вот скатиться по щекам. Но она одним быстрым движением смахивает их, берет себя в руки и говорит почти холодно: — Да, хочу. Очень хочу. Но у меня нет другого выхода. Нет денег, нет жилья.
— Послушай, — неожиданно для себя перехожу на “ты”, — мы не будем ждать, когда тебя выставят за дверь. Ты сейчас пойдешь домой, возьмешь свой чемодан и приедешь в это кафе. Твой дом далеко?
— Нет, рядом.
— Вот и замечательно. Все будет хорошо, увидишь. Поживешь у меня, а дальше посмотрим.
— Вы это серьезно? — с недоверием спрашивает она.
— Более чем. Я буду ждать тебя здесь через час. С чемоданом. Ну, чего ты сидишь? Иди.
— Спасибо, — просветлев, говорит Маша и трогательно, неуклюже жмет мою руку.

* * *
Никогда еще я не совала нос в чужие дела, не вторгалась без приглашения, потому что сама не терплю чужого вмешательства. Считаю его неуважением к частной жизни. Даже когда наш сосед этажом ниже в пылу ревности кричит жене: “Я убью тебя!”, а вслед за этим раздаются глухие удары и ее истошный вопль, я сначала думаю: “Вот сволочь!”, иду к двери, но на полпути останавливаюсь и решаю, что никто не способен исправить ситуацию, кроме самой женщины. Если она терпит, значит, это ее осознанный выбор. И вообще, ссора — их приватное дело, и разбираться в нем себе дороже. Или когда сумасшедшая мамаша прямо на улице что есть сил хлещет своего малыша, а тот вопит: “Мамочка, не надо!”, я готова броситься на нее, но в последний момент говорю себе: “Нет. Впутываться в родительское воспитание — занятие неблагодарное. Даже если она послушает меня и остановится (это в лучшем случае), то потом все равно уведет ребенка домой, а там с утроенной силой закончит начатое. Не лишу же я ее родительских прав”. Считается, что невмешательство — примета цивилизованного общества. Возможно, это и так, вот только внутри всегда что-то сжимается, а спустя время становится стыдно.
Но сегодня я впервые изменила своим правилам и по-настоящему горжусь собой. Я не знаю, чем все закончится, не знаю, будет ли счастлива Маша, родив ребенка без мужа. Не знаю, примут ли ее родители, простит ли мать, но я сделаю все, чтобы помочь этой девочке не сломать себе жизнь. А еще... я спасу ребенка. Может быть, даже стану его крестной мамой.
— Чушь, бред, идиотизм, — констатирует Нонка, терпеливо выслушав мой рассказ. — Ты только что заработала себе огромную проблему на долгие годы. Теперь будешь возиться с этой девочкой, пока ее отпрыск не пойдет в школу. Мы в ответе за тех, кого приручили, помнишь? Или у тебя есть более оптимистичный сценарий?
— Есть, — решительно говорю я. — Первое время Маша поживет у меня, а когда страсти немного поутихнут, я поговорю с ее родительницей. Не может быть, чтобы женщина оказалась совсем непробиваемой, она ведь тоже мать. Затем разыщу молодого папашу и попробую вразумить его. Они мне все еще спасибо скажут.
— Ага. Всю беременность будут благодарить. И еще восемнадцать лет, пока дитя вырастет. А ты подумала, что он может родиться с какими-нибудь отклонениями? В наше время этого добра сколько угодно. Стрессы, осложнения при родах, наследственные болезни. Или станет наркоманом, алкоголиком, серийным убийцей? И Маша, к тому времени усталая, затюканная родственниками, так и не побывавшая замужем женщина, будет каждый день вспоминать тебя самыми последними словами.

— Никто не застрахован от неприятностей. Но если бы рядом со мной тринадцать лет назад оказался взрослый человек, пусть даже чужой, случайный, но главное — неравнодушный, возможно, сегодня я чувствовала бы себя более счастливой.
— Если бы тринадцать лет назад ты рассказала мне о своей беременности, а не тайно от всех нас сделала аборт, то уже сейчас твое чадо пошло бы в седьмой класс. Думаешь, я не злюсь на тебя за это? Да я до сих пор в бешенстве. Раздевайся!
— Будешь меня пороть? — вяло шучу я.
— Буду тебя смотреть. Уж на этот раз ты от меня не уйдешь. Раздевайся, говорю!
Но я не двигаюсь. А вдруг тошнота и головокружение — всего лишь следствие нервных переживаний? Или проблемы с желудком. Чем я питаюсь в последнее время? Всякой гадостью и на бегу.
— Ну что ты сидишь? Давай быстрее, — торопит Нонка. — У меня полный коридор беременных, и у всех токсикоз.
— Я боюсь.
— Чего?
— А вдруг мне показалось.
— Вот сейчас и проверим. Лиза, ты ведешь себя, как школьница. С той разницей, что та надеется на противоположный результат. Ну?!
“Ладно. Раздеться не проблема. Главное — не волноваться. Нужно занять свои мысли чем-нибудь нейтральным. Посмотреть за окно, где осень уже расставила свои желтые декорации. Ленивые облака заснули на лету. Еще немного — и деревья начнут ронять листья, медленно усыпая ими аллеи в парке. Да что ж она так долго возится-то? И почему молчит?”
— Одевайся, — коротко командует Нона.
— Все? И какой вердикт?
Мои руки заметно дрожат, в горле пересохло, голос осип.
— Да не волнуйтесь вы так, мамаша, — смеется подруга. — Это вредно в вашем положении.
— Нонка!
Я бросаюсь ей на шею, сжимаю крепко-крепко.
— Пусти, сумасшедшая, — вырывается она. — Задушишь ведь.
— Нонка, я тебя обожаю!
— Шилову своему спасибо скажи. Наконец-то смог осчастливить. Или это не Шилов?
— Не знаю, — честно отвечаю я.
— Ладно, извини, что напомнила, — морщится подруга. — Просто это такой замечательный повод послать, наконец, твоего Шилова куда подальше.
— Подумаю об этом завтра, — обещаю я. — Впереди еще несколько месяцев. А сейчас мне нужно бежать, уже опаздываю. Спасибо, Нонка. Я тебе вот такой букет роз куплю! И торт! И коньяк!   
— Да иди уже, — отмахивается она. — Ты мне все графики приема сбила. Буду теперь сидеть до первых петухов.
* * *
Конечно, Скарлетт О’Хара была исключительной женщиной. Большинство же из нас исповедует принцип розового слона, о котором ни в коем случае не нужно думать, стоя в углу. Естественно, перешагнув порог Нонкиного кабинета, я тут же вспоминаю Романа. И эту единственную, странную, запутанную, так и не восстановленную памятью ночь. И неясное пробуждение в его гостиничном номере. А потом его дыхание, руки, глаза — почти детские на взрослом лице. Он мог бы стать хорошим отцом. Просто замечательным. Особенно для сына. Водил бы его на футбол, научил кататься на велосипеде и давать сдачи обидчикам. А Шилов? Странно, но как ни силюсь представить его папой — ничего не получается. Господи, если бы мои родители узнали о том, что я понятия не имею, от кого беременна, со стыда провалились бы сквозь землю. Особенно мама, которая недалеко ушла от заслуженной родительницы Маши. Представляю ее лицо и прямо-таки слышу ледяной голос. “Я не хочу ничего знать! Моя дочь не может пасть так низко!” Почему пожилые люди в гневе либо опускаются до сленга шпаны из подворотни, либо подымаются до мхатовских высот драматизма? Мама, мама... Если бы я не боялась тебя расстроить, то ушла бы от Шилова сразу после того рокового звонка. А с другой стороны, он ни в чем не виноват, и звонки этой юной аферистки — еще не повод для развода. Как все запутано, а главное, самый важный вопрос — кто отец ребенка? — так и остался без ответа. Ладно, подумаю об этом завтра.  
Я вхожу в кафе и ищу глазами Машу, но ее нигде нет. Неужели испугалась? Или мать не отпустила? Просто закрыла дверь на замок и спрятала ключ. Нужно было спросить ее адрес.
— А вот и я, — раздается за моей спиной. — Извините, что опоздала.
Она все в той же курточке, волосы распушились от ветра, на щеках румянец, в руке — желтый кожаный чемодан.
— Ничего страшного, я сама только что пришла. Ты кушать хочешь?
— Если честно — очень! С утра ничего не ела.
— Тогда ставь чемодан и садись. Сейчас закажем что-нибудь повкуснее, — раскрываю я увесистое меню. — Итак, предлагаю стейк из лосося под голландским соусом, салат из свежих овощей и на десерт чизкейк с зеленым чаем. Наешься?
— Да, но только...
— На цены не смотри. Я сама за все заплачу.
— Спасибо. Просто это не очень удобно. Вы меня первый день знаете, в сущности, я вам никто. А вот на пиццу с колбасой у меня хватит! — оживляется она.
— Никакой пиццы! С ума сошла? Это вредно для малыша. С этого дня будем питаться только здоровой пищей.
Она ест, как ребенок, торопливо уминая за обе щеки все подряд — рыбу, лаваш, листья салата...   
— Не торопись. Старайся хорошо пережевывать, — говорю я и тут же ловлю себя на менторских, даже каких-то материнских нотках.
— Да, аппетит у меня просто зверский, — останавливается Маша и переводит дыхание. — Чувствую, скоро растолстею и буду, как шарик на тонких ножках.
— Это не страшно. Потом все уйдет. У твоей мамы есть лишний вес?
— Нет, она худая, как указка. И такая же острая.
— А у тебя хорошее образное мышление, — улыбаюсь я. — Где учишься?
— В нашем университете на филолога. Наверное, придется брать академотпуск. Но я же позже смогу восстановиться, правда?
— Конечно. Мы сделаем все, чтобы ты получила диплом.
Маша перестает жевать, поднимает на меня свое удивительное лицо.
— Знаете, раньше я считала, что истории про ангелов-хранителей — романтические выдумки. А теперь... Ведь мы могли с вами разминуться и тогда...
— Не думай о плохом. И давай перейдем на “ты”. А то я чувствую себя ископаемым. Договорились?
— Договорились. Ой, а ведь я даже не знаю, как вас, то есть тебя, зовут.
— Лиза.
— Очень приятно. У нас в группе тоже есть Лиза. Но она совсем другая — крупная, белобрысая, кровь с молоком. Мы ее называем “Булкой”. Вообще странно, как некоторым людям не идет их имя. Например, еще одну девочку в моей группе зовут Риммой. По идее, она должна быть капризной стервой с длинной шеей. А она — маленькая, как мышонок, большеглазая, с детским личиком. Из нее могла бы получиться замечательная Настя. Или Леночка...
И тут меня осеняет.
— Скажи, — говорю, — а ты знаешь Женю Протасову?
— Женьку? Конечно, знаю.
— И что, она действительно взбалмошная?
— О, да! Взрывная, как петарда. Она двери в деканат ногой открывала, представляешь? А ты с ней знакома?
— Заочно. И как она учится?
— Училась.
— То есть?
— Ее уже месяца три, как из универа выгнали.
— Правда? И где она сейчас?
— Домой уехала. Она из какого-то шахтерского поселка. Там с бабушкой живет. Мать спилась, отца никогда не было. Но преподам плевать на то, что она — сирота. Два экзамена завалила — и все, гуд бай, май дарлинг... Один Олежек ее защищал. Говорил, что к девочке нужно найти подход. Но она и его терпеть не могла. Женька вообще презирала мужчин немужественных профессий. Считала, что настоящий мужик должен быть или знаменитым спортсменом, или обыкновенным банкиром.
— Олежек, это...
— Наш куратор и мой... ну, ты понимаешь, — многозначительно улыбается Маша.
— Отец твоего ребенка Шилов? — спрашиваю я, не слыша собственного голоса.
— Да. А ты с ним знакома?

(Продолжение следует.)
Поделись с подружками :