Любовница моего мужа. Глава 10. Роман Аллы Сницар.

Поделись с подружками :
Где-то в глубине зала со звоном упал поднос, кто-то сказал: “Осторожно, горячий чай!”, кто-то ойкнул, хлопнула входная дверь, чей-то смех пронесся мимо окна, звякнул трамвай... Миллион бессмысленных минут прошло с тех пор, как она спросила: “С тобой все в порядке?”
Но до этого я задала вопрос, не слыша собственного голоса. Вопрос, который родился мгновенно, опережая мысль, слетел с языка.
— Отец твоего ребенка Шилов? — произнесла я, хотя уже знала ответ.
— Да, — беззаботно подтвердила она. — А ты с ним знакома?
Интересная мысль: знакома ли я с Шиловым? И Шилов ли он — тот собирательный образ, который я так кропотливо, словно вышивая бисером, расцвечивала розовым перламутром? Мой Шилов был несовершенен, но понятен. Я всегда знала, когда он врет или, точнее, лукавит. Безобидно, как подросток, стерший в дневнике очередную двойку. В моих глазах он никогда не был способен на большую ложь, и вся эта история с ночными звонками, эфемерной любовницей, запутанными пояснениями выглядела каким-то глупым недоразумением, которое разрешилось самым естественным образом — отверженная студентка решила испортить моему мужу жизнь. Все так просто и понятно. Ну конечно, современные барышни ужасно коварные. Я безоговорочно поверила в эту версию, потому что лукавому, но, по сути, честному Шилову-подростку она была впору, как удобные домашние тапочки, без изысков и затей.
— С тобой все в порядке? — повторила она.
Теперь у нее было совсем другое, незнакомое и даже порочное лицо. Прежние черты еще проступали, но таяли на глазах. Я стала цепляться за них, возвращая ту растерянную бедную Машу, но она ускользала.
Какие разные у них лица. Вот девочка, которую я спасла от аборта, заставила собрать свой чемодан и уйти от родителей практически в никуда. Абстрактная девочка, с абстрактной судьбой. Но один-единственный вопрос — и события принимают трагикомический оборот. Беременная любовница моего мужа смотрит на меня — свою спасительницу — глазами благодарной лани, но я вижу в них хищный блеск. В уголках рта затаилась иезуитская улыбка. Представляю, как она будет хохотать, когда узнает правду. Или не будет?
— Что с тобой? — берет меня за руку Маша. — Ты побледнела. Тебе плохо?
Никогда не сближайся с врагом, ведь ты можешь нечаянно полюбить его. Два диаметрально противоположных чувства борются во мне. Первое — отвратительное по природе своей желание отомстить. Встать, сухо попрощаться и уйти, оставив ее в полной растерянности без денег, наедине со своим чемоданом и, как нельзя кстати, подоспевшим счетом за обед. Мелкая, коварная жажда мести, сиюминутная реакция оскорбленного самолюбия. Второе чувство — нелогичное, отравленное благими намерениями, которыми, как известно, вымощена дорога в ад. Чувство жалости к этой маленькой, беспомощной, такой же, как и я, обманутой девочке.
Расплатиться по счету, встать, взять ее чемодан, сказать: “Нам пора” и привести домой. Что будет дальше? Даже боюсь представить. Хочу ли я видеть его вытянутое от удивления лицо? Вряд ли. Ненавижу сцены разоблачения, всякий раз испытывая горячий стыд за обманщика. Но одно могу сказать наверняка — я должна пристроить эту девочку. Пристроить... Какое квадратное, лишенное воображения слово.
— Принесите, пожалуйста, счет, — говорю я официантке.
Она кивает и скрывается из виду.
— Да что случилось? — смотрит на меня своими доверчивыми глазами Маша. — У тебя голос дрожит.
— Ничего не случилось, — пытаюсь улыбнуться я. — Голова немного заболела. Давление, наверное.

он снимает темные очки, обнажая ужасные, холодные, как у рыбы, глаза...

Слушай, сейчас мы пойдем домой, и там тебя ждет сюрприз...
— Приятный?
— Думаю, да. Но сюрприз — это всегда неожиданность. Я хочу, чтобы ты была готова к нему. Не растерялась, не испугалась, — мельком гляжу на сумму в счете, быстро считаю деньги, оставив приличные чаевые, беру ее чемодан. — Пошли.
Мы ловим такси. Грузный добродушный старик пытается шутить, не к месту рифмуя “подружки-хохотушки”. На улице начинается дождь. Небрежными горстями швыряет капли в лобовое стекло. Но едва успеваем мы въехать во двор, как из-за тучи выстреливает солнце — приглашение к новому акту, в котором драматический накал достигнет своего апогея.
— Ты когда-нибудь здесь была? — тихо спрашиваю я.
Она отрицательно качает головой.
Мы входим в подъезд, молча поднимаемся в лифте на мой этаж. Я кладу палец на кнопку звонка, не будучи уверенной, дома ли он. Но если судьба выписала такой фантастический пируэт, замкнув все линии любовного треугольника, то уж с финалом она не промахнется. Действительно, в коридоре звучат быстрые шаги, дверь распахивается и...
Часто, ставя спектакль или разыгрывая какой-нибудь этюд, я говорила своим студентам: “За этим следует немая сцена”. В моем представлении она выглядела слегка комично — удивленно вскинутые брови, приоткрытые рты, в глазах — лихорадочная работа мысли. В реальности же ничего кроме испуга. Пять секунд растерянной тишины и наконец:
— Маша?!
— Олег?!
— Ты как тут... То есть я... Лиза, здравствуй.
— Проходи, — говорю я ей. — Теперь ты будешь здесь жить. Во всяком случае, пока он не снимет вам новую квартиру.
Что-то липкое, отвратительно теплое поднимается к самому горлу. Я быстро направляюсь в свою комнату и начинаю собирать вещи, мысленно проговаривая: “Зубная щетка, полотенце, тапочки, халат, зубная щетка, полотенце, тапочки, халат...”
А они стоят по бокам дверного проема, как две статуи. Я чувствую их спиной. От взглядов горит затылок.
“Зубная щетка, полотенце, тапочки... Поеду к Ноне, напьюсь чего-нибудь. Ах, мне же нельзя. Зубная щетка, полотенце... Прекрати метаться! Возьми себя в руки. Зубная щетка...”
— Лиза, — тихо произносит он.
Не оборачиваясь, останавливаю его требовательным жестом. Ничего не хочу слышать. Случайные вещи летят в дорожную сумку. Старая выцветшая футболка, теплые носки, свитер, который мы купили три года назад на Андреевском. Жутко дорогой. Но мне понравился узор — какие-то люди смешно бегут куда-то. Шесть петелек — рука, четыре — голова...
— Лиза, — говорит она.
— Все хорошо, — киваю я. — Все хорошо. Да, вот еще. Шилов, если ты заставишь ее сделать аборт, я тебя отравлю. И это не шутка.

* * *
Ступеньки бесшумно пролетают под ногами, холодный ветер с обрывками дождя хлещет по лицу. Я бегу к стоянке, пытаясь издали отыскать свою маленькую машинку. Сто лет не садилась за руль. Вернее, полгода, после того случая, когда под мои колеса бросился мальчик. Классическая ситуация — его мяч покатился на дорогу. Я успела свернуть, и ребенок остался невредим, но вопль его мамаши до сих пор будит меня по ночам. Только теперь мне просто необходимо сесть за руль. Лишь это способно отвлечь от страшных мыслей и грозящей истерики. Вытеснить их банальным инстинктом самосохранения, ведь придется полностью сосредоточиться на дороге. Вот она — моя спасительная крошка. Ты же заведешься и поедешь?
Мотор всхлипывает и податливо урчит. Хвала небесам! Я выбираюсь со стоянки и стараюсь вспомнить все выбоины и бугры на старом асфальте. А потом даю себе волю на шоссе. Мелькают деревья и случайные прохожие на обочине. Серые, красные, синие пятна... Теперь я одна. Окончательно и бесповоротно. Можно ехать в любом направлении до бесконечности. И никто не позвонит тебе и не спросит: “Когда придешь?” Не нужно готовить обеды и ужины, мыть посуду и думать о меню на завтра. Теперь я одна. Стану питаться исключительно в ресторанах. Буду есть то, что хочу и когда захочу. Ходить в кино на дневной сеанс. Покупать ведро попкорна и хохотать над плоскими шутками вместе с зажимающимися на задних рядах подростками. Пойду в какой-нибудь ночной клуб и протанцую там до утра. Потом засну в гардеробе на старом диване. И не нужно ни перед кем отчитываться, просить прощения, краснеть, потому что теперь я одна.
Стоп. Надо же! Прости, маленький. Или маленькая. Прости. В этом безумии я совсем забыла о тебе. Конечно же, я больше не одна, теперь нас двое. И никто, слышишь, никто не сможет испортить нам настроения. С сегодняшнего дня мы будем думать только о хорошем, много гулять, кушать лишь вкусные и полезные продукты. Будем слушать красивую музыку, общаться с приятными умными людьми... Роман. Почему сразу подумалось о нем? И зачем я прогнала его? Если бы только знала. Но теперь все. Поздно. И между прочим, ничего страшного — в мире миллионы матерей-одиночек прекрасно воспитывают своих детей. Справлюсь.
Задумавшись, едва не пропускаю поворот. Сейчас направо, потом за клумбой — влево, километра три прямо и снова направо. А там и Нонкина клиника. Надо бы ей позвонить. Отвлекаюсь буквально на секунду, но не успеваю достать мобильный, как вижу перед собой тяжелый блестящий кузов джипа. Он возникает из ниоткуда, словно падает с неба. Отчаянно бью по тормозам и слышу глухой удар.
Несколько секунд зловещей тишины, затем синхронное открытие передних дверей и передо мной вырастают двое громил. Как в кино — оба в черных костюмах, темных очках, с мощными подбородками и задиристыми ежиками на квадратных головах — практически братья-близнецы. Один наклоняется к моему окну и жестом требует опустить стекло.
— Выходи.
Но я не двигаюсь. Не потому что боюсь, просто меня вдруг охватывает странное оцепенение, при котором невозможно пошевелить даже губами.
Тогда он сам открывает дверь и с силой вытаскивает меня из машины. От такого грубого вторжения ко мне мгновенно возвращается способность двигаться, а главное — мыслить.

— Вы с ума сошли?! Что вы себе позволяете?
— Иди сюда, я сказал! — тянет он меня за руку.
Сзади начинают сигналить.
— Эй, там, заткнулись все! — командует громила. — У нас тут авария!
— Послушайте, — говорю я. — Вы ведь сами резко затормозили.
— Чего? — выпячивает он подбородок. — Смотри, что ты с машиной сделала!
На самом деле — ничего страшного, слегка помят бампер.
— Ты хоть представляешь, сколько такая тачка стоит, курица?
А вот это уже хамство.
— Вызывайте ГАИ, — сухо отвечаю я, чтобы не сорваться на крик и ответные оскорбления. — Пусть разбираются, кто виноват.
— Чего? — морщится он, как от зубной боли. — Ты слышал, что она сказала, брат?
Значит, я не ошиблась, братья.
— Ну-ка пошли!
И больно схватив меня за локоть, тянет к своей машине.
— Отпусти, слышишь! — изо всех сих пытаюсь сопротивляться я. — Эй, кто-нибудь, помогите! Люди!
Но люди торопливо отворачиваются. Не сбавляя шага, спешат по своим делам. Мой птичий вес не выдерживает слоновьего напора, и уже в следующую секунду я оказываюсь на заднем сиденье джипа. Громила номер два втискивается в мою мгновенно уменьшившуюся в размерах машинку, и мы эскортом трогаем с места.
— Не вздумай дергаться, будет хуже, — предупреждает первый.
Бред какой-то. Может, где-то спрятана скрытая камера? Но я же не звезда, зачем меня разыгрывать?
— Куда мы едем? — спрашиваю, стараясь сохранять спокойствие.
Тишина.
— Слушайте, вы в своем уме? То, что вы делаете, это противозаконно.
— Ты мои номера видела? — криво улыбается он.
Конечно же, я не смотрела на его номера, но даже если бы и разглядела их, то вряд ли что-то поняла. Я не дока в подобных делах, и, видимо, зря.
— Что вам нужно?
Тишина.
— У меня есть страховка, она покроет все ваши расходы.
Презрительный смешок.
— Куда мы едем?
Сосредоточенное сопение.
Наконец, джип сворачивает с трассы и въезжает в лес. Моя машина послушно останавливается рядом и тут же с облегчением вырастает, освободившись от тяжести второго громилы. Он открывает дверцу и грузно усаживается рядом со мной. Несколько секунд мы молчим, и за это время я успеваю трижды попрощаться с мамой, которую не видела целый месяц.
Бедная мама. Как она воспримет новость о моей гибели?! Наверное, упадет в обморок, она такая чувствительная. Отец будет мужественно прятать слезы и монотонно повторять: “Не надо, милая, ее уже не вернуть”. А Шилов? Он, вероятно, станет винить себя. А потом у них с Машей родится дочь, и они назовут ее Лизой. И будут показывать ей мой портрет, тот, на котором я под зонтом и улыбаюсь.
— Звони, — вдруг говорит первый.
Он снимает темные очки, обнажая ужасные, круглые, как у рыбы, холодные глаза с двумя черными точками на бледных зрачках. От этого взгляда по моему телу пробегает смертельный холод, сердце начинает выстукивать мелкую дробь. Особая, рожденная страхом тошнота поднимается к горлу, но я, как кролик, продолжаю смотреть в эти отвратительные зрачки.
— Звони, — повторяет он.
— Куда?
— Маме, папе, мужу... Можешь подружке или любовнику. Мне все равно, кто возместит ущерб.
Наконец, я понимаю смысл происходящего. Мне доводилось не раз слышать о дорожных спектаклях — подставных ДТП, в которых копеечная проблема на фоне дорогого автомобиля раздувалась до масштабов катастрофы. Запуганный “виновник”, как правило, терял способность трезво мыслить и был готов тут же отдать последнюю рубашку, лишь бы быстрее покончить с проблемой.
— Достань ее телефон, — командует первый.
Второй берет мою сумку и бесцеремонно начинает в ней рыться, выбрасывая на сиденье кошелек, ключи, косметичку.
— На, — протягивает он мне трубку. — И без фокусов. Звонишь и говоришь, что тебе срочно нужно пять косарей.
— Кого?
— Не кого, а чего. Пять штук зеленых. И это, заметь, гуманная цифра.
— У моих родственников нет таких денег.
— Звони друзьям.
— А если не позвоню?
Громилы переглядываются.
— Ты телевизор смотришь? — тихо спрашивает второй. — “Криминальную хронику”? “Вчера, в трех километрах от объездной дороги было найдено тело неизвестной женщины. Личность установить не удалось, так как неизвестная была сожжена”. Ну и дальше в том же духе. Ты что, до сих пор не поняла, с кем имеешь дело?
У него бесцветный, довольно высокий голос, что совсем не вяжется с мощной фактурой. От этого образ выглядит еще более зловещим.
— Не поняла? — повторяет он.
Да все я поняла. На девяносто девять процентов это — художественный свист, попытка запугать меня. Однако оставшуюся единственную возможность тоже нельзя сбрасывать со счетов. Кто знает, что у них на уме? С моим-то счастьем...
Итак, я вынуждена позвонить, это понятно. Вот только, куда? Логичнее всего — в милицию, но вряд ли эти братья дадут мне сказать больше двух слов. Шилову? Ни за что! Во-первых, у него нет пяти тысяч, а во-вторых, просить помощи у человека, который так сильно тебя унизил. У Эльки могут быть деньги. Теоретически. Практически же она потратила все на ремонт своего салона. У Сонечки? Это вряд ли. Остается Нона. У нее тоже не водится особых сбережений, зато есть трезвый ум, который мне сейчас не помешал бы.

только бы нонка не звонила шилову! он ведь решит, что все это — спектакль

Я набираю номер и неожиданно для себя говорю:
— Нона, она нашлась!
— Кто? — не понимает Нонка.
— Любовница Шилова. Ее зовут Маша. Она была у тебя на приеме. И она беременна.
— Нормально... Что ты лепишь?! — толкает меня в бок громила.
— Ты знала, что она — любовница Шилова? — не реагирую я. Обрывки всей этой истории вдруг складываются в стройную цепочку. Ведь Нона видела ее рядом с ним раньше и не могла не узнать потом в своем кабинете. — Ты же видела ее с Шиловым. Сама рассказывала про дворик.
— Да ничего я не видела! Я и разглядеть-то ее толком не смогла. Двадцать метров, да еще со спины. Ты с ней говорила?
— Я отвела ее к нему. А сама собрала чемодан и ушла.
— Ты спятила? Это ведь твоя квартира.
— Она беременна, и ей некуда идти.
— Ну, хватит! — вклинивается в наш разговор громила, вырывает из моих рук телефон и отключает его. — Ты что, больная?! Какая беременная любовница? Какой Шилов? Какой дворик?! Тебе что было сказано сделать?
— Не орите на меня, — тихо прошу я. — Давайте телефон.
Нонка отвечает практически мгновенно, и я говорю ей ровным спокойным голосом:
— Нона, мне срочно нужно пять тысяч долларов.
В трубке воцаряется тишина. Затем подруга вкрадчиво уточняет:
— Ты нашла киллера и хочешь заказать Шилова?
— Нет. Пусть живет.
— Тогда, что за срочность?
— Я разбила чужой джип.
— Ничего себе... Так вызовите ГАИ.
— Они не хотят ГАИ, хотят денег.
— Понятно. Ну-ка дай им трубочку.
Я послушно киваю, будто Нонка может меня видеть, и протягиваю телефон громиле номер два. Тот молча передает собрату.
— Ну? — коротко спрашивает он.
Я не слышу Нонкиного голоса, но вижу в зеркале его глаза. Две маленькие точки еще больше темнеют, мутное пространство зрачка окрашивается болотно-зеленым, между бровей появляется тугая нетерпеливая складка.
— Значит, так, — отрывисто говорит он. — Закрой рот и слушай сюда. Я даю тебе ровно час. Не советую звонить в милицию. Время пошло.
И все мгновенно стихает. Птицы, как по команде, перестают петь. Даже ветер останавливает свое бесконечное движение. Только слышно, как тикает секундная стрелка на массивных часах, впившихся в тугое волосатое запястье громилы. Первый передает телефон второму, тот молча выходит из машины, садится в мою крошку и уезжает. Судя по всему, схема отработана до мелочей.
Господи, только бы Нонка не звонила Шилову! Он ведь подумает, что все это — специально разыгранный спектакль. Бездарное представление, рассчитанное на то, чтобы унизить его, ведь денег-то нет. Или — заставить беспокоиться, почувствовать себя уж совсем виноватым. Мол, вот, подлец, смотри, до чего довел жену,— потеряла над собой контроль и совершила ДТП. Как все глупо и невыносимо пошло. Только бы она ему не звонила. Кому угодно, только не ему.

Я закрываю глаза и постепенно впадаю в состояние анабиоза — той глубокой, полусонной задумчивости, когда слова и образы спутываются в один клубок и уже не отличить вымысел от реальности. “Лиза, иди сюда!” — зовет меня Шилов. Он стоит на берегу океана в белой рубашке и закатанных до колен джинсах. Волны пенятся на его босых ногах. “Смотри, что я нашел” — протягивает сжатую в кулак руку и медленно открывает ладонь. На ней нэцкэ — фигурка младенца. Подойдя ближе, я замираю в растерянности. Это вовсе не нэцкэ, а живой ребенок. Он шевелит руками и сучит ножками. “Где ты его взял, Олег?” Я поднимаю глаза и вижу на его месте Романа. “Нашел, — говорит он. — Вон там”. И показывает на маленький, утопающий в цветах домик у самого берега. И я почему-то сразу понимаю, что это мой дом. Что я всегда в нем жила. Жила одна, как отшельница. “Красиво...” — поворачиваюсь к Роману, но его уже нет. Как нет? Почему? “А так, — отвечает мне голос за кадром, как это бывает в кино. — Командировка окончилась, и он уехал по своим делам. Ты же его сама прогнала”. — “А ребенок? Где ребенок?” Я опускаюсь на колени и начинаю лихорадочно перебирать белую гладкую гальку под ногами, но его нигде нет. “Верните ребенка! Эй, кто-нибудь!”
— Ну-ка, просыпайся, психическая, — толкает меня в плечо громила. — Твой муж заплатил.
— Кто?
— Муж твой. Сейчас едем к нему, он отдает деньги, забирает тебя, и мы квиты.
— Нет! Я не поеду!
Но громила уже заводит мотор и трогает с места.
— Вы что, не слышите? Я к нему не поеду!
— Еще как поедешь. И так с тобой полдня провозились.
Вид у него заметно повеселевший. Черные точки довольно расплылись в зрачках, превратившись в два мягких серых пятнышка.
— А говорила, что нет таких денег. Вас если хорошенько потрясти, то золотые горы собрать можно. Ну не переживай ты так. Зато тебе наука будет: не умеешь водить — не садись за руль.
Мы выбираемся из леса и въезжаем в город. За окном проносятся дома. На светофоре машина останавливается, громила дружелюбно подмигивает мне в зеркало заднего вида.
— Что же ты не рада, красавица? Такой у тебя хороший муж. Видно, любит.
— Да пошел ты!
Я нажимаю на ручку и с силой толкаю дверь, которая оказывается незапертой. Распахнувшись настежь, она ударяет соседнюю дорогую иномарку, оставляя на той косую царапину.
— Ты куда? — кричит мне громила. — Стой, идиотка!
— Ты что сделала?! — высовывается из пострадавшей иномарки коротко стриженая голова. Почти такая же, как у моего шантажиста. Но мне плевать. Под вой сигналящих машин я быстро пересекаю дорогу и выхожу на парковую аллею. “Пусть теперь разбираются, кто кому должен, главное — я не увижу Шилова. Вот только моя машина... Скорее всего, они отдадут ее ему. А если нет? Если потребуют возместить ущерб за царапину и заберут? Ну и ладно. Ходила полгода пешком и еще похожу. Но я верну ему этот долг. Весь до копейки. Устроюсь на серьезную работу, в конце концов, я дипломированная актриса с очень неплохими данными. Верну. Потом. Обязательно. А куда сейчас?”
Аллея заканчивается, и вдруг я вижу свою машину. А рядом с ней второго громилу и...
— Лиза! — машет мне Роман и улыбается.

Поделись с подружками :