Любовница моего мужа. Глава 11. Главы романа Аллы Сницар

Поделись с подружками :
Когда-то очень давно, так давно, что, кажется, в другой жизни, я мечтала о приключении. Каком-нибудь опасном вираже судьбы, в котором Шилов проявил бы немыслимое благородство, вплоть до самопожертвования.
Фантазии мои были наивными до примитивности, и по мелодраматическому накалу могли поспорить с самой мыльной из всех опер. То он дрался с ночными грабителями в темной подворотне, то выносил меня из пылающего дома, а однажды даже отдал свою почку. Сейчас я понимаю, что все эти полудетские игры разума объяснялись только одним — подсознательным желанием получить подтверждение его любви. Мне всегда не хватало уверенности в его чувствах, ощущения собственной избранности и незаменимости. Поэтому, когда громила из разбитого мною джипа сказал: “Твой муж заплатил”, то в первое мгновение я решила: “Вот оно!” И даже на секунду простила Шилову измену, представив, как он судорожно обзванивал друзей и знакомых в поиске денег. Как просил, уговаривал, умолял и, не задумываясь, был согласен на любые условия. Из глубин распоясавшегося воображения даже всплыла та самая почка. “Но как же некстати эти запоздалые жертвы!” — говорила я себе, шагая по пустынной парковой аллее, прочь от возможной встречи.
И вдруг — Роман... Неожиданный, веселый, какой-то праздничный. “Лиза!” — крикнул он, и солнце услужливым лучом легло ему под ноги. И голуби, словно по команде невидимого режиссера, взметнулись позади.
— Ты? Но как...
— Мне позвонила Нона.
— Ты ведь должен был давно уехать.
— Поезд завтра. Садись в машину, я поведу.
Парк качнулся и, набирая скорость, поплыл за окном. Голуби сделали прощальный круг и разлетелись в стороны.
Какое-то время мы едем молча. Он улыбается, а я не знаю, с чего начать. Сказать, что ушла из дома? Что у Шилова все-таки обнаружилась любовница, к тому же беременная? Что я сама жду ребенка и, возможно, отец он? Возможно... Моя правильная мама, услышав такое, отреклась бы от меня на веки вечные.
— Я верну тебе деньги. Позже. Обязательно верну, — обещаю.
— Конечно. А иначе я подам на тебя в суд, — смеется Роман.
— Можно попробовать заявить на этих аферистов в милицию. Они специально подставили свой джип.
— Забудь, все уже в прошлом.
— Та царапина не стоит пяти тысяч долларов, — зачем-то настаиваю я.
— Та царапина не стоит твоих переживаний, — говорит он.
Мы снова умолкаем. Моя машина, так послушно подчинившаяся его рукам, мягко сворачивает на проспект. Справа возникает Нонкина клиника, но мы проезжаем мимо.
— Куда ты меня везешь?
— В гостиницу.
— Зачем?
— Затем, чтобы ты как следует успокоилась и отдохнула. Приняла ванну, выпила чашечку кофе. Ну, или чая...
— А потом?
— А потом будет потом.
— Ты ведь уезжаешь...
Он молчит и загадочно улыбается, но я слишком устала, чтобы строить гипотезы. Пусть будет, как будет. В конце концов, это лучшее, что могло со мной произойти. Я тайком смотрю на его профиль. Очерченный солнечным лучом, он кажется мягче, нежнее. И эта едва уловимая улыбка, и такой родной прищур глаз. В какое-то мгновение чувствую непреодолимое желание прижаться к нему. Не от благодарности за спасение, а просто потому, что очень хочется. Прижаться крепко-крепко до легкой судороги в лопатках, уткнуться носом в плечо, сделать глубокий вдох и уснуть. А потом проснуться в новом, ничем не омраченном дне, в котором нет Шилова, его любовницы, громил из джипа... Вернее, они существовали когда-то, только давным-давно, в уже совсем не важном прошлом, о котором теперь вспоминается беззаботно и почти весело. Но, увы, так не бывает. Поэтому нужно просто переболеть всем этим, как гриппом или пневмонией. С мучительно медленным выздоровлением.
Мы входим в гостиницу, новенький ковер на лестнице мягко пружинит под ногами. Четвертый этаж, из лифта — налево. Знакомый номер. Здесь все так же, как было после той ночи, которую я, увы, совсем не помню. Зато утро до сих пор стоит перед глазами. Большая двуспальная кровать, мятежно скомканная простыня, лубочные картинки в простенке, высокое зеркало с полуголой растрепанной девицей (неужели это я?!) и черная дыра коридора, из которой вдруг доносится настойчивый звонок. Только теперь кровать убрана, в коридоре горит мерцающий неоновый свет, а застывшая в зеркале девица одета и причесана.
— Проходи, располагайся. Я закажу нам ужин. Ты ведь проголодалась? — усаживает меня в кресло Роман.
— Не знаю.
— Суши?
— Хорошо.
— Или лучше пиццу?
— Ладно.
— Тебе все равно?
Я киваю. Мне действительно все равно. Я забыла, когда ела в последний раз, но все эти переживания как будто отменили необходимость питаться в принципе. Скажу больше, сама мысль о еде кажется абсурдной.
— Тогда пиццу. Большую, с креветками. Я закажу, а ты пока искупаешься.
Я покорно бреду в ванную и там, укутавшись облаком пены, проваливаюсь в короткий сон. Он оказывается все тем же, уже виденным мной дважды.
“Лиза, иди сюда!” — зовет меня Шилов. Он стоит на берегу океана в белой рубашке и закатанных до колен джинсах. “Смотри, что я нашел...” На ладони нэцкэ — фигурка младенца, которая вдруг превращается в живого ребенка. “Где ты его взял, Олег?” Но передо мной уже Роман. “Нашел, — говорит он. — Вон там...” И показывает на маленький, утопающий в цветах домик у самого берега. Странное дежавю... А где ребенок? В панике опускаюсь на колени и начинаю лихорадочно перебирать белую гладкую гальку под ногами, но его нигде нет. “Верните ребенка! Эй, кто-нибудь!”
— Все в порядке? — осторожно стучит в дверь Роман, и я просыпаюсь.
— Да-да, все хорошо.

Вода остыла, пена осела, по телу пробегает морозная дрожь пробуждения. И вдруг сознание пронзает острая, как нож, мысль — я снова потеряла ребенка! Нет, глупости, это всего лишь сон, тайные игры подсознания, в котором все смешалось, перепуталось, наслоилось, и истины уже не найти. Просто стресс, просто страх, просто устала.
Столик в углу празднично накрыт. В центре разноцветным блином торжествует пицца, рядом — бутылка шампанского, два высоких бокала, ваза с виноградом, фигурно свесившим через край упругую фиолетовую гроздь.
— С легким паром! — улыбается Роман.
Почему он ни о чем не спрашивает? А может, Нонка ему уже все рассказала? Неужели все-все?!
— У Шилова есть любовница, — говорю совершенно некстати, в то время как Роман пытается бесшумно открыть шампанское.
Пробка выстреливает, и пенистая струя праздничным салютом поднимается вверх. Получается что-то вроде короткой репризы или тоста. “У Шилова есть любовница! Шампанское!”
— Я знаю, — кивает Роман, наполняя бокалы.
— Она беременна, и я отвезла ее к нему.
— Знаю.
— А что ты еще знаешь? — тихо спрашиваю я.
Он смотрит на меня, как на школьницу, старательно, но не до конца стершую в дневнике двойку.
— Что ты ушла от него.
— И все?
— Нет. Еще я знаю, что нам больше ничего не мешает. Я ждал этого. Очень. Лиза, я не могу без тебя. И не хочу. Поэтому... — он берет со стола какой-то конверт и протягивает мне: — Вот.
— Что это?
— Билеты на поезд. Мы поедем ко мне вместе. Я познакомлю тебя с мамой, она уже ждет нас. Ты ее полюбишь, она хорошая.
— Рома, я...
— А оттуда махнем на юг. Например, в Грецию, там сейчас хорошо. Потом, если захочешь, вернемся сюда, получим развод и сразу подадим заявление.
— Послушай, я...
— Выходи за меня, Лиза.
Мы говорим почти одновременно и так же одновременно смолкаем. За окном робко постукивает дождь. Через пару секунд он набирает силу и с гулом обрушивается на жестяной карниз.
— Можешь не отвечать прямо сейчас, — тихо говорит Роман. — Я понимаю, что ты пережила, поэтому не тороплю.
Я смотрю в его по-детски чистые глаза, и меня снова охватывает волна нежности. Прижаться, заплакать, сказать: “Да, я тоже. Я тоже тебя очень люблю. Конечно, я хочу быть с тобой и готова поехать куда угодно, хоть в Африку! Только есть один нюанс, одна маленькая, но очень важная подробность. Когда ты ее узнаешь — все изменится. Я могла бы скрыть это, как-то выкрутиться, подтасовать время, но я ненавижу вранья. Поэтому слушай...”
— За нас, — он протягивает мне бокал и улыбается.
Я делаю маленький глоток и ставлю бокал на место.
— Не вкусно? Ты говорила, что любишь шампанское.
— Не в этом дело. Сядь.
Роман послушно опускается в кресло.
— Дело в том, что я беременна. Но и это еще не все. Я не знаю, кто отец ребенка — ты или Шилов. Так получилось. После той единственной ночи мы с тобой расстались, помнишь? Я сказала, что люблю мужа. Я действительно так думала.
— Лиза...
— Подожди, не перебивай, я должна договорить. Так вот, я не знаю, кто отец, поэтому не могу и не хочу обременять тебя.
— Я знаю, — обрывает он меня на полуслове.
— Что?
— Я знаю, кто отец ребенка, но это не имеет никакого значения.
— То есть...
— В ту ночь между нами ничего не было. Неужели ты думаешь, что я мог воспользоваться твоим состоянием? Может, кому-то и нравится секс со смертельно пьяной женщиной, но точно не мне. И потом, ты уснула еще в машине, в номер я нес тебя на руках. Но, Лиза, все это ничего не меняет. Мое предложение...
— Нет! — неожиданно для себя кричу я. — Это меняет все! Абсолютно все! Не ищи меня больше. Твой адрес я возьму в деканате и отправлю деньги почтой.
— Лиза...
— Пожалуйста, не говори ничего. Господи, как глупо! Как глупо! Как глупо!
Меня вдруг начинает бить сильный озноб, слезы брызжут из глаз, я задыхаюсь, на ходу подхватываю свой чемодан. Комната расплывается, дверной проем мутным пятном дрожит в полутьме.
— А ну-ка дай мне его! — неожиданно резко командует Роман. Он выхватывает чемодан и, преграждая дорогу, крепко сжимает мои плечи.
— Пусти! — еще громче кричу я. — Дай мне выйти!
— Никуда я тебя не пущу!
— Отпусти! Немедленно отпусти! — перехожу я на визг и начинаю колотить его кулаками в грудь.
Роман сгребает меня в охапку и прижимает к себе так сильно, что не вырваться.
— Тихо-тихо-тихо... — шепчет он. — Это истерика. Обыкновенная истерика. С беременными такое случается...
Обмякнув в его руках, я начинаю плакать. Мне настолько жаль себя, что, кажется, на свете не найти никого несчастнее. Роман легко подхватывает меня на руки и несет на постель. Потом, как ребенку, помогает раздеться.

— Тебе нужно поспать. Завтра ты почувствуешь себя лучше, вот увидишь. Сейчас укроем тебя одеялом, вот так. Закрывай глаза и постарайся ни о чем не думать.
Я опускаю тяжелые веки. От усталости тело становится необъятным. Ноги простираются куда-то далеко-далеко, комната растягивается, и я продолжаю заполнять ее собою с пугающей быстротой. Вязкий сон подступает к краю постели.
“Лиза, иди сюда!” — зовет меня Шилов. — Смотри, что я нашел...”
Нет, только не это! Проклятое видение, навязчивое дежавю... Я мгновенно просыпаюсь и ищу глазами Романа. Тот у окна, с трогательной аккуратностью складывает на стул мои вещи. В сумке звонит телефон. Роман хватает ее и быстро выходит в коридор.
— Она спит, — доносится оттуда его приглушенный голос. — Все нормально, просто очень устала. Да, завтра мы едем, спасибо, Нона. Я передам, что ты звонила. Спокойной ночи.
Я улыбаюсь в темноте, и слезы снова вольным потоком катятся из глаз. Страшная штука — гормоны. И это только начало...
Роман на цыпочках возвращается, берет свой телефон, снова бесшумно покидает комнату.
— Ма, привет, — едва различаю его слова в тишине. — У нас все хорошо. Лиза немного приболела, но, думаю, до завтра все пройдет. Нет, не грипп, не волнуйся. Я тебе утром позвоню. Целую.
Он возвращается, снимает рубашку, брюки, берет покрывало и осторожно, все так же беззвучно ложится рядом. Несколько минут лежит, боясь пошевелиться. Кажется, даже не дышит. Но вот он засыпает, его дыхание становится ровным и по-мужски шумным. А я продолжаю смотреть в потолок. Растревоженные бессонницей мысли рвутся где-то посредине, перескакивают друг через друга, путаются, как нити в разноцветных клубках подслеповатой вязальщицы. И чем больше я стараюсь упорядочить их, тем сложнее мне удается это сделать.
Шилов... Он никогда не был таким же чутким, потому что... Нонка за меня волнуется. И все-таки, как она его нашла? Ах да, у нее был номер. Маша... Хорошая девочка Маша. Жаль, что это она. А Роман? Как трогательно он складывал мои вещи. Он меня любит, на самом деле любит. Но разве настолько, чтобы полюбить и моего ребенка? Чужого ему ребенка. Нет, он не сможет, так не бывает. Он обязательно захочет своего, и маленький будет страдать, думая, почему папа не обращает на него внимания. А вдруг у меня не выйдет родить второго? Господи, о чем это я? Мне нельзя оставаться с Романом. Нельзя категорически. Это неправильно и даже жестоко. Сейчас он говорит, что любит, а потом? И его мама... Она наверняка будет ждать внуков. Придется ее обманывать? Но я не смогу. И сказать правду тоже не сумею. Замкнутый круг бесконечных вопросов, ответов на которые просто не существует.
Я тихо поднимаюсь с постели и одеваюсь. Затем в бархатной темноте ночи отыскиваю тонкий гостиничный блокнот, острый, как игла, карандаш и, приоткрыв штору, впускаю в номер немного лунного света. Склонившись над желтым углом стола, быстро пишу: “Роман, спасибо за все, но я не стану пользоваться твоей добротой. Дело в том, что я не люблю тебя. Совсем. Прощай. Не ищи. Лиза”.
Как же хочется поцеловать его... Осторожно, в макушку, как ребенка. Но тут же отбрасываю это желание и, стараясь быть невесомой, выхожу из номера. В коридоре слепну от резкого желтого света. Прикрыв ладонью глаза, бегу к лестнице. Один пролет, второй, третий. Город встречает меня сырым холодным ветром, но это только кстати, потому что нестерпимо горит лицо, и от жара, поднимающегося внутри, кружится голова. Вот и все. Достаю мобильный, набираю номер.
— Нона? Извини, что ночью. Можно к тебе приехать?
— А что случилось? — сонно спрашивает она.
— Приеду — расскажу.
— Нет, подожди. Ты ушла от Романа? Почему?
— Нона, я стою на улице, здесь холодно и сыро.
— Почему ты ушла от него? — строго спрашивает подруга.
— Нона...
— Ты призналась ему, что беременна?
— Да. Но между нами, оказывается, ничего не было, а значит, отец ребенка — Шилов.
— Дальше.
— Что дальше? Он сказал, что все это не имеет никакого значения, что он любит меня и хочет познакомить с мамой. Только я не могу так, понимаешь?
— Идиотка, — спокойно говорит она. — Это, во-первых. А во-вторых, я тебе дверь не открою, можешь не тратить время на дорогу. Возвращайся к нему. Сделай хотя бы раз в жизни правильный выбор.
— Нет, я не могу. Я написала ему записку, что не люблю и все такое. Чтобы не искал меня.
— Ну вот идиотка и есть! Беги назад, пока он не проснулся и не прочитал ее.
— Нона, как ты не понимаешь...
— Все! Разговор окончен. Мне завтра рано вставать. И еще. Если ты решишь поехать к Эльке или Соне, имей в виду — они тоже тебя не примут. До свидания.
Нонка отключается. А я стою посреди ночного города совершенно ошарашенная ее отказом. Колючий ветер пробирается за воротник. Мне холодно и тоскливо. Что делать дальше?

* * *
Мы познакомились на блошином рынке. Я искала серебряное блюдо, о котором давно мечтала. Представляла, как красиво лягут в него праздничные мандарины. Дело было накануне Нового года, стоял жуткий мороз, и продавцов пришло меньше обычного. Но мне все же повезло. Блюдо было почти таким, каким рисовало воображение, даже лучше. “Беру!” — весело сказала я, подняв глаза на продавца. Им оказалась интеллигентная пожилая дама в меховой шляпе и поблекшей от времени норковой шубке. “Может, для начала спросите цену?” — поинтересовалась она низким ироничным голосом. Цена меня более чем устроила. Из разговора выяснилось, что у Франсуазы Аристарховны, так звали хозяйку блюда, есть еще замечательная серебряная сахарница восточного стиля, изящный чайник и целый набор ложечек. Вот только все это великолепие осталось дома. И да, она готова продать его, поскольку остро нуждается в деньгах — сына готовят к операции. Ах, нет, ей совсем не жаль, серебро не фамильное, куплено так же — в порыве эстетического азарта.
В общем, мы подружились, сошлись на почве общей любви к антиквариату. Сначала встречались в кафе, а потом я стала бывать у нее дома. И вот как-то Франсуаза сказала странную фразу: “Однажды настанет момент, когда тебе будет некуда пойти. Тогда вспомни обо мне, потому что двери моего дома для тебя открыты всегда, днем и ночью...” Возможно, это были всего лишь красивые слова — дань французской литературе, к которой женщина питала особенную страсть, но тогда мне вдруг показалось, будто она знает что-то наперед.
Момент настал, и мне действительно некуда идти. Я смотрю на часы, большая стрелка клонится к трем. Верх вероломства звонить в такое время. Но телефон отвечает почти мгновенно.
— Я слушаю, — говорит Франсуаза Аристарховна неожиданно бодрым голосом, так, что я даже теряюсь и начинаю мямлить:
— Это Лиза Шилова. Помните, вы говорили мне про момент и про двери...
“Господи, что я несу?!”
— Конечно, помню! — почти радостно восклицает она. — Приезжайте, Лиза.
С тех пор как мы виделись в последний раз, прошло полгода. За это время квартира еще больше опустела. В старом серванте за потускневшими стеклами широко расставлены пять каких-то неброских предметов. А раньше я могла часами стоять перед арочными створками, любуясь сказочным нагромождением изысканных подсвечников, бронзовых фигурок, пудрениц и шкатулок.
— Ваш сын выздоровел?
— Да. Слава Богу. Когда я поняла, что очень скоро продавать будет нечего, Митя пошел на поправку.
Мы проходим в кухню, где уже накрыт стол. Она ни о чем не спрашивает, я сама хочу все рассказать. С самого начала — с той злополучной ночи, которую разрезал, рассек, разрубил пополам звонок незнакомки. Франсуаза слушает меня не перебивая. Лишь изредка вскидывает свои красивые тонкие брови и улыбается одними глазами. Когда я наконец дохожу до событий вчерашнего вечера, на улице уже брезжит рассвет.
— А что ты написала в записке? — тихо спрашивает она.
— Что не люблю его. Так легче расстаться.
— Зачем?
— Что “зачем”?
— Зачем нужно расставаться?
— Я ведь уже сказала — не хочу быть никому обузой. Не хочу, чтобы он жалел потом о своем решении и не знал, как уйти. Не хочу, чтобы мой ребенок чувствовал себя ненужным. Не хочу врать матери Романа. Но и не хочу, чтобы она знала правду, думая, что ее сына окрутила хитрая и корыстная женщина.
— Почему ты одна за всех все решила? — перебивает меня Франсуаза. — И откуда тебе знать, как будет лучше? Я никогда тебе не рассказывала об отце Мити.
Она встает и открывает окно. Свежий утренний ветер врывается в комнату.
— Так вот, это был необыкновенно привлекательный мужчина с одним недостатком — женой. Правда, когда мы встретились, они уже не жили вместе, но она категорически не давала ему развода. Потом я узнала, что беременна, но думала — вот теперь все решится быстро, однако он по-прежнему никак не мог покончить с браком, был на редкость деликатен и раним. В общем, не знаю, какая вожжа мне попала под хвост, но я съехала с квартиры, которую он снимал для меня, а на столе оставила записку. “Не ищи, не люблю больше, прощай”. Что-то в этом духе. Хотела проучить его, расшевелить, заставить действовать. А на следующий день мне сообщили — Миша погиб недалеко от моего дома. Он был так расстроен, что даже не заметил потока несущихся машин — пошел через трассу в четыре полосы. В кармане у него нашли мою записку.
Франсуаза Аристарховна смолкает, закрывает окно, но продолжает стоять, кутаясь в тяжелую серую шаль. А я мгновенно представляю Романа. Он выходит из гостиницы прямо на дорогу. Еще темно, но фонари уже погасли. Неожиданный свет фар выхватывает его из туманно-синего пространства, визжат тормоза. Роман удивленно смотрит на стремительно приближающийся автомобиль, затем раздается глухой удар, и в следующее мгновение он уже лежит на асфальте, неестественно раскинув руки.
— Мне нужно позвонить, — шепчу я пересохшими от волнения губами.
Франсуаза Аристарховна молча выходит из комнаты.
“Абонент не может принять ваш звонок”, — сообщает мне беспристрастный голос снова и снова. Вспоминаю, что можно позвонить в гостиницу. Торопливо и нервно терзаю справочник. Долго-долго звучат длинные гудки. Наконец в трубке раздается сонный женский голос.
— Слушаю вас.
— Это гостиница “Салют”? Мне срочно нужно связаться с номером триста двадцать семь! — почти кричу я.
— Минуточку.
В трубке что-то шуршит и щелкает. Невыносимо медленно тянется время. Заснула она там, что ли?
— Алло! — напоминаю я о себе.
— Минуточку, — раздражается трубка и тут же невинно выдает: — Постоялец номера триста двадцать семь съехал.
— Как съехал? Куда?
— Не знаю куда, он мне не доложил почему-то, — иронизирует девица. — Но сдал номер еще ночью. Говорю, дотерпите до утра, а он — нет, мне нужно уйти прямо сейчас.
Господи, если с ним что-нибудь случится, я...
Комната медленно проплывает перед глазами. На месте серванта возникает яркое зеленое пятно с оранжевой пылающей каймой.
— Лиза, тебе плохо? — откуда-то издалека доносится голос Франсуазы и растворяется в громком нарастающем шуме невидимого водопада...

(Продолжение следует.)

Поделись с подружками :