Любовница моего мужа. Глава 12. Главы романа Аллы Сницар

Поделись с подружками :
Cначала появилось окно. Голубым дрожащим пятном выплыло из полумрака. В пятне родилось дерево с черным узором веток.
На него села любопытная птица и стала смотреть сквозь стекло, кажется, прямо мне в глаза. Но тут внезапный порыв ветра опрокинул картинку, дерево согнулось, птица криво взмахнула крылом, улетела, и все снова замерло. 
— Вы проснулись? — спросил кто-то. — Слава Богу...
Я поворачиваю голову и вижу капельницу. Взгляд скользит вниз по трубке. Приклеенная пластырем игла впивается в мою руку. Что здесь происходит?
— С добрым утром...
Надо мной склоняется кудрявая девичья голова.
— Как вы себя чувствуете?
— Нормально.
— Меня зовут Оксана, я медсестра. Вы только не волнуйтесь, с вами уже все хорошо.
— А было плохо? — пытаюсь восстановить в памяти хоть что-нибудь.
В разных углах сознания короткими вспышками возникают и гаснут кадры. Ночь, гостиничный номер, Роман, звонок Ноне, Франсуаза... Ах, да, записка! Я написала, что не люблю его, и ушла. А потом? Он что — попал под машину? Да нет же, бред. Просто уехал. Обиделся. Тогда, значит, это я? Я попала под машину? Ничего не помню...
— Что со мной произошло?
— Вы упали в обморок. Вас привезла пожилая женщина, эффектная такая, похожая на графиню, помните?
— Франсуаза Аристарховна.
— Вот-вот.
— Но почему я упала в обморок?
— Перенервничали. А беременным волноваться опасно. Очень опасно.
Стоп! Пожалуйста, больше ни слова. Я умру, если услышу это. События последних дней мгновенно восстанавливаются, как в милицейском протоколе выстраиваются по пунктам — сухо и беспристрастно. Только бы не разреветься. Вдох. Еще один. И еще.
— А мой ребенок, он...  
— С ним все хорошо.
Выдох... Господи, спасибо тебе!
Любопытная птица возвращается на ветку. Я смотрю в окно, улыбаюсь и тихо плачу.
— Ну что вы, что вы?! — по-кукольному всплеснув руками, щебечет Оксана. — Я же просила вас не волноваться. Не надо плакать. Тем более к вам тут пришли, в коридоре сидят, ждут.
— Кто?
— Сюрприз. Можете заходить! — кричит она в сторону двери. Та распахивается, и на пороге появляются мои девчонки.
У Ноны в руках прозрачный пакет с фруктами, у Эльки — торжественный букет в блестящем целлофане, Сонечка заботливо прижимает к груди металлический, похожий на снаряд термос. Палата тут же наполняется ароматами духов, роз, апельсинов и мятного чая.
— Хорошо, что твоя старушка додумалась мне позвонить, а то бы мы тебя ни за что не нашли.
— Здесь печенье, твое любимое, миндальное.
— В салоне очередь, и вся ко мне. А я сбежала.    
— Пей чай, а то остынет.
— Вчера был клиент, абсолютно сумасшедший. Попросил выстричь ему на макушке серп и молот, представляешь?
— Ешь печенье...
— Серп и молот!
— Пей чай, остынет...
Они говорят одновременно, совсем не слушая друг друга. Их голоса сливаются, превращаясь в дивную музыку. Я блаженно прикрываю веки и проваливаюсь в сон.

* * *
Этому городу так идет утро. Самые первые минуты рассвета. Я изучила их до мельчайших подробностей. Когда вон за теми домами встает солнце, серые крыши становятся персиковыми. Затем яркими бликами загораются стекла небоскреба на том берегу. Речка начинает серебриться, как чешуя гигантской рыбы, а по мосту в обе стороны бегут игрушечные машинки.
Сегодня меня выписывают. Нона зовет к себе, хотя Шилов уже освободил нашу квартиру. Энергичная Элька все разузнала — они с любовницей съехали куда-то еще неделю назад. Но я не хочу домой. Там чужие запахи и повсюду отпечатки ее пальцев. При всей симпатии и великодушии, на которое только способен человек, мне не удается перебороть ощущения брезгливости, заранее все кажется липким и хочется надеть перчатки, чтобы ненароком не коснуться следов постороннего присутствия. Но ничего, нужно как-то перебороть в себе это. Нельзя же всю жизнь скитаться по подругам. Сделаю генеральную уборку, распахну настежь окна. Даже чуму убивали морозом, а здесь всего лишь любовница...
Интересно, как она там? Если бы мы встретились при других обстоятельствах, то наверняка стали бы подругами. Она славная. Боже мой, а ведь наши дети будут сводными братьями или сестрами. Родными по отцу. С ума сойти... Если бы не Шилов, я, пожалуй, могла бы видеться с ней и ее ребенком.
Воображение моментально создает целый фильм — классическую мелодраму с хорошим концом. Подлец Шилов бросает Машу ради новой пассии. Маша в слезах прибегает ко мне и поселяется в соседней комнате. Потом у нас рождаются дети, у меня мальчик, у нее девочка, удивительно похожие друг на друга. И вот мы уже гуляем с колясками по ослепительно солнечному парку. Поют птицы, где-то вдали играет музыка, и между деревьями над горизонтом медленно поднимаются два слова — happy end.
— Готовимся к выписке? — заглядывает в дверь кастелянша. — Не уходите, пока все не приму.
И с видимым усилием добавляет:
— Пажалста.
Дань уважения одноместной палате, телевизору и холодильнику. Скрывшись за дверью, она уже совсем по-другому кричит в глубину коридора: “Женщины, меняем постели! Сами снимаем, складываем стопками и несем мне”.
Домой! Да, именно домой. Сначала теплая ванна, и чтобы пена через край. А потом плед, горячий чай с малиновым вареньем и любимый Кортасар. “На самом деле каждый из нас — театральная пьеса, которую смотрят со второго акта. Все очень мило, но ничего не понять...” Гений.

— Лиза, привет! — радостно встречает меня на лестничной площадке соседка Даша. Ее рыжий спаниель Чапик призывно виляет хвостом и норовит лизнуть мне руку. — А где ты была? Я как-то к вам заходила, а там девушка. Красивая такая, и в твоем банном халате. А я замесила тесто, а у меня мука закончилась, думаю — здрасьте вам, испекла пирожков... Сначала пошла к Марье Антоновне — ее нет, потом к Светке — та уже на работе. Ну, думаю, хоть бы ты была дома! Прихожу, а там она. Спрашиваю: “Лизу можно?” — “Нет”, — отвечает. — “Она уехала по делам и в ближайшее время ее не будет”. Твоя родственница, да?
— Любовница Шилова.
— Чего?! — хохочет Даша. — Смешно ты сказала. Любовница...
— Это правда, я не шучу.
Соседка смолкает и больше не говорит ни слова. Стоит и смотрит, как я открываю свой почтовый ящик. За мое отсутствие в нем накопилась целая пачка макулатуры. Чапик начинает жалобно скулить, ему не терпится на улицу. 
— А ты... вообще, как? — задает пространный вопрос Даша.
— Лучше всех.
— Ну ладно. Идем, Чапик.
Я перебираю почту. Три газеты, с десяток пестрых реклам, счета за газ, свет, воду, Интернет и желтый конверт без опознавательных знаков, всего одно размашистое слово — “Лизе”. Я не знаю, что в нем, но в груди начинает дрожать маленький испуганный кролик. “Лизе” — без фамилии и адреса. “Лизе...” Как будто в мире всего одна женщина с таким именем. Тот, кто написал это, сам пришел сюда, сосчитал пять коротких ступеней у входа и собственноручно положил конверт в ящик. Просто просунул в щель. Потом, наверное, постоял немного, думая, не провалится ли он мимо? И вышел в дождь. Это мог быть Шилов. Прощальное письмо неверного мужа. Что-то вроде эпитафии к нашему браку. “Я был счастлив с тобой, но все когда-нибудь заканчивается”. Могла быть и его любовница. “Ах, Лиза, мне ужасно жаль, что все получилось именно так...” Да нет же, нет, зачем я себя обманываю. Это от него. От него! Нужно только оторвать край, достать письмо и прочесть первые строки. 
Я захожу в квартиру, иду, ступая осторожно, как по минному полю. Беззвучно прикрываю за собой дверь. Спрашиваю на всякий случай: “Кто-нибудь есть?” Тишина. Желтый конверт медленно ложится на столик в прихожей. Пока он запечатан, можно думать о чем-нибудь другом. Умыться. Поставить чайник. Снять всю одежду и нырнуть в ванну. Провалиться в полудрему, пока вода не станет чуть прохладной. Потом выбраться из нее, промокнув себя нежным полотенцем. Надеть... Нет, только не банный халат! Пижаму. Она все там же — на второй полке сверху. Сложена по-моему, значит, ее не трогали. Пижама, плед, чай с малиновым вареньем и Кортасар. Страница двадцать семь, рассказ “Автобус”.
Но мысли упрямым бумерангом все время возвращаются к желтому конверту. Почему я так боюсь открыть его? Потому что мое хронически простуженное воображение уже успело написать несколько вариантов письма. От гневного обличения с градом проклятий до предсмертной записки. “Когда ты прочтешь эти строки, меня уже не будет в живых”. Жуть... Полчаса бестолковой борьбы с собой, и я выбираюсь из мягкого верблюжьего кокона, хватаю конверт и тут же возвращаюсь назад. Быстро отрываю его край, внутри — сложенный вдвое тетрадный лист. На нем несколько строчек.
“Привет, сбежавшая невеста! Сначала, прочитав твою записку, я решил найти тебя во что бы то ни стало. Найти, посмотреть в глаза и спросить: “Это правда? Ты на самом деле не любишь меня? И действительно хочешь, чтобы я исчез?” Но потом я подумал, что ничего в нашей жизни не происходит случайно. И расставания в том числе. Значит, тебе так лучше. Главное, чтобы ты была счастлива, и если это произойдет без меня, что ж... Я ухожу, но по-прежнему хочу быть с тобой. Ты мне нужна. Вместе с ребенком и ворохом глупых переживаний о будущем. Ты мне нужна любая. Всегда. Потому что это ты...”
Так началась самая длинная ночь в моей жизни. Сначала я плакала, уткнувшись носом в подушку, затем бесконечно долго набирала его номер, но получала один и тот же ответ: “Абонент находится в зоне недосягаемости”. Потом я настойчиво и безрезультатно пробовала уснуть, не тут-то было — глаза открывались сами собой. Я смотрела на часы каждые пять минут, и мне казалось, что они остановились. Несколько раз вставала проверить их, но часы шли. Беззвучно и невыносимо медленно. Я включала телевизор и тут же выключала его, пыталась читать, но буквы расплывались, и на их месте возникали выученные наизусть строчки письма. Я слышала его голос, видела его лицо. В какие-то мгновения мне казалось, что он совсем рядом — сидит на краю постели и смотрит на меня тихо и печально. Я вздрагивала от неожиданности, и сиюминутный зыбкий сон рассеивался. Наконец, запел будильник, я с облегчением встала и отправилась в душ.
Мой план был прост. Сначала еду в гостиницу и там узнаю его адрес. Затем — на вокзал. Покупаю билет на ближайший поезд и... Он ведь написал, что ждет меня. Всегда...

* * *
— А вы ему кто? — пристально вглядывается в мое лицо большая седая женщина в строгом костюме. На груди бейдж: “Антонина Тимофеевна Горюн, администратор”. 
— Я?
А действительно — кто я ему? Сказать “знакомая” — однозначно получить отказ, мало ли у человека знакомых. Подруга? Звучит старомодно и как-то по-военному. Любовница? Нет уж, увольте. Просто любимая женщина? Слишком лично.
— Я ему близкий человек.
— Настолько близкий, что он не оставил своего адреса?
Госпожа Горюн сканирует меня насмешливым взглядом.
— Так сложились обстоятельства, — говорю я. — Но мне очень, понимаете, очень нужно его найти.
— Знаете, барышня, что я вам скажу, — холодно обрывает меня она. — Полгода назад наша сотрудница уже дала неизвестному человеку адрес одного нашего постояльца. А потом его нашли мертвым в реке. Вот так-то.
— Я похожа на убийцу?
— Все убийцы выглядят как приличные люди. Или вы думаете, что они расхаживают по локоть в крови?
Бред какой-то. Особенно если учесть серьезность, с которой эта взрослая женщина произносит такую чушь.
— Антонина Тимофеевна, — говорю я мягко, как если бы общалась с психически больным человеком. — Я готова вам показать свой паспорт, дать какую угодно расписку и оставить в залог отпечатки пальцев. Я очень волнуюсь за Романа Игоревича, его телефон не отвечает.
— Его телефон у нас. Роман Игоревич забыл его в номере. Мы написали ему об этом, но он не откликнулся. 
— Так я могу отвезти ему телефон и передать лично в руки.
— Не положено. Нельзя. Противозаконно, — чеканит Антонина Тимофеевна. — Вдруг что — меня же судить будут.
— Пожалуйста, — предпринимаю я последнюю попытку, но госпожа администратор опускает нос в бумаги, начинает листать их, дав понять, что разговор окончен.
Я выхожу на улицу. Холодный порывистый ветер пытается пронизать меня насквозь, но я не чувствую холода. Мои щеки горят от негодования, но еще больше от провала. Всегда была уверена, что способна убедить кого угодно и в чем угодно, ведь я же актриса. Глупая самонадеянность. Остается одно — отправиться в университетский отдел кадров и там уговаривать очередную Антонину Тимофеевну. Но теперь нужно придумать что-нибудь более убедительное. Вот только что? Например, сказать, что я — Анна Ивановна Петрова, преподаватель такого же вуза, но в Хабаровске. Занимаюсь Серебряным веком и очень нуждаюсь в консультации Романа Игоревича.
Жаль, что не ношу очков, пригодились бы для солидности.
— Елизавета Андреевна? — с порога узнает меня симпатичная рыжеволосая барышня. 
— Да, — теряюсь я. — А мы разве знакомы?
— Нет, просто я вас видела раньше. Вы ведь жена Олега Шилова?
Вот тебе и Анна Ивановна. А может, такой поворот к лучшему?
— Это хорошо, что вы меня помните, — отвечаю с улыбкой. — Значит, я могу рассчитывать на вашу помощь. Мне нужен адрес научного консультанта моего мужа. Он из Харькова и...
— Адрес Романа Игоревича? А у нас его нет. Мне очень жаль, — разводит она своими пухленькими ручками. И тут же оживляется: — Подождите, а ваш муж... Он же ездил к нему!
— К кому?
— К Роману Игоревичу.
— Когда?
— Точно не скажу. Несколько дней назад. Да вы сами у него спросите.
— Спасибо.
Вот круг и замкнулся. Конечно, можно поехать и поискать Романа в университете, если, конечно, он не взял отпуск или не заболел. Это займет больше времени, но по-другому, видимо, никак. Главное, быстрее смыться отсюда. Ужасно запутанная система коридоров, прямо лабиринт какой-то.
— Лиза! — раздается за моей спиной знакомый голос.
Нет, только не это. Я останавливаюсь, но никак не могу заставить себя повернуться.
— Здравствуй, Лиза, — догоняет меня Шилов. — Что ты здесь делаешь?
— Зашла по делам.
— Понятно. Мы можем поговорить?
— О чем?
Он мнется, не зная, с чего начать. В конце концов, делает печальное лицо, опускает глаза, вздыхает.
— Я очень виноват перед тобой, Лиза. Очень.
— Хочешь получить прощение? Не вопрос. Я тебя прощаю. Все?
— Нет. Скажи, если бы можно было начать все сначала...
— Не стоит.
— Лиза, я только сейчас понял, как сильно ошибался. И потом, у нас будет ребенок. Мой ребенок.

— Заметь, не один. Кстати, как Маша?
— Она ушла. Я называл ее твоим именем. Нет, не специально, просто так получалось. Лиза, давай попробуем. Пожалуйста...
Я смотрю в его большие грустные глаза и ничего не чувствую. Вообще ничего. Как будто случайный человек в трамвае протягивает талон и говорит: “Пожалуйста”. Нет ни злорадства, ни триумфа, ни даже простого облегчения от того, что он все-таки раскаялся и сожалеет о содеянном. Нет ничего. Ничего, кроме желания спросить адрес Романа. И главное — ответ хочется получить как можно быстрее, без лишних эмоций, неуместных вопросов и глупых сцен. Как если бы тот самый человек из трамвая — случайный, погруженный в свои мысли, мимоходом подсказал нужную улицу, дом и пошел дальше...
— Почему ты молчишь? — напоминает Шилов о своем присутствии.
Я собираюсь с духом. Наверное, ему будет больно, но...
— Просто не знаю, что сказать. Наша семейная жизнь закончилась в тот день, когда я познакомилась с твоей любовницей. Вернее, узнала, что она действительно существует.
— Этого больше никогда не повторится! — обещает он, как школьник. — Что я должен сделать, чтобы ты поверила мне и простила?
— Ничего. Хотя... Есть две вещи. Первая — дай мне адрес Романа. И вторая — не будь дураком, верни Машу.
Шилов смотрит на меня не мигая, затем разворачивается и быстро идет прочь.
* * *
И все-таки мне удалось добыть адрес. Потому что нет ничего проще и надежнее правды.
Рослая дама из университетской канцелярии Романа тихо уточняет:
— Любимая женщина?
Я киваю. Она немного раздумывает, погружается в компьютер и уже через пару секунд распечатывает мне название улицы и номер дома.
А потом — железнодорожная касса, нервная очередь, еще одна бессонная ночь, поезд “Стрела”, шумная компания студентов, холодный вокзал, старый, дребезжащий на поворотах трамвай, булочная, дом с видом на парк, второй подъезд, третий этаж...
— А Ромы нет, — встречает меня хрупкая белокурая девушка. — Он уехал.
— Куда?
— Не знаю. Даже тетя Сима не в курсе.
— Тетя Сима?..
— Его мама.
— А вы...
— Алиса, его двоюродная сестра. Я тут за котом присматриваю, вот пришла покормить. А вас как зовут?
— Лиза.
— Так это вы?! — вспыхивает она и тут же смущается так, что я не успеваю понять, хорошо это или плохо.
— Мне тетя Сима про вас рассказывала. Она очень радовалась за Рому. Сказала, что давно не слышала у него такого счастливого голоса. А потом...
Она смолкает и, уставившись на меня, ждет объяснений. Но я не знаю, что говорить, поэтому просто спрашиваю:
— А может, кто-нибудь в курсе, где его теперь искать? Кто-то из самых близких. Есть такие?
— Есть. Вы.

* * *
Декабрь тянется вереницей пасмурных дней. Лишь изредка балует робким снегом. Я безучастно наблюдаю за предновогодней суетой, механически отмечая обновление витрин. Вся эта сверкающая суматоха кажется мне параллельной реальностью. Словно я — прозрачная и невесомая, брожу по чужому празднику, проникая сквозь людей и оставаясь незамеченной ими. Лишь мысли о ребенке возвращают меня на землю. По вечерам я пою ему нежные колыбельные и читаю сказки. Спрашиваю: “Тебе понравилось?” и он тихо стучит ножкой в ответ.
— Все, хватит киснуть! — врывается ко мне Нона. — Собирайся!
— Куда?
— В Крым!
— Ты с ума сошла? Зачем?!
— Встречать Новый год. Элька сняла под Ялтой домик на три дня. Место живописнейшее. Поедем все вчетвером. А что нам, красивым и свободным, еще делать? 
— Вы сумасшедшие...
Маленький домик у моря — моя заветная мечта. Хочу просыпаться под шум волн, вдыхать безумно вкусный соленый воздух, ходить по кромке воды, чувствуя каждый камешек под ногами, кормить чаек...
Дом, снятый Элькой, далек от совершенства. Он слишком эклектичный и от перебора старины напоминает музей, хотя нежный свет лампы под простеньким абажуром смягчает краски, примиряя громоздкий шкаф с узорной этажеркой.
Одиннадцать ноль-ноль. Мы сидим на широком, заваленном подушками диване, пьем вино и болтаем о несбывшихся мечтах. Элька всегда хотела мужа итальянца и троих детей. Чтобы они резвились в саду, а она бы, готовя пасту для своего Антонио или Марчелло, выглядывала из окна, и кричала: “Баста! Баста!” Думаю, последнее в этом списке было главным. Сонечкина заветная мечта умиляла простотой. Она хотела стать кошачьим доктором, поэтому все коты во дворе ее детства ходили с перевязанными лапами и вымазанными зеленкой мордами. Нона мечтала выучить двадцать два языка, совершить кругосветное путешествие и познакомиться с как можно большим количеством людей разных национальностей. А я...
— Можешь не говорить. Сказочный домик у моря, — опережает меня Элька. — Кстати, здесь в двух шагах есть такой. Хочешь посмотреть?
— Зачем? Он все равно чужой. И Новый год вот-вот наступит...
— Ничего, мы успеем. Тем более что его собираются продавать.
— Да ни к чему все это, — сопротивляюсь я. — У меня и денег таких нет.
Но всем приспичило прогуляться, поэтому мы одеваемся и дружно выходим на улицу. А там нас ждет настоящий сюрприз — голубой от ночного неба снег. И когда он успел выпасть?
— Смотри! — показывает куда-то в сторону Элька.
Я поворачиваюсь и вижу его — маленький сказочный домик. В это трудно поверить, но именно такой возникал в моих снах много раз. Мы подходим ближе. Ну точно... Резные ставни, из-под снежной шапки выглядывает рыжая черепица, и в окне теплым желтком горит свет. От такого необыкновенного совпадения захватывает дух. Могу поклясться, что знаю его внутри как свои пять пальцев.
— Зайдем? — подталкивает меня к дому Нона.
— Нет, конечно! Там у людей свой праздник, а тут мы...
— Ничего. Поздравим и потопаем к себе. Заодно посмотришь, как там внутри.
— Да никуда я не пойду. Это неприлично, — пытаюсь объяснить я, но подруги буквально подхватывают меня под руки и несут вперед.
— Должна хоть у кого-то из нас сбыться мечта, — смеется Элька.
И вот я уже оказываюсь за дверью, в темном коридоре. Пытаюсь выйти, но не тут-то было — они держат ее снаружи. Сумасшедшие, нашли повод для шуток. Я прислушиваюсь. В полной тишине где-то в комнате трещат поленья. Камин? Если это дом моей мечты, то он должен быть вон там, слева. А перед ним кресло-качалка с небрежно наброшенным клетчатым пледом. Я тихонечко вхожу в первую комнату... Так и есть — камин слева и кресло-качалка напротив, а в нем человек. Видна лишь голова, возвышающаяся над спинкой.
— Извините, — тихо произношу я. — Это глупое недоразумение...
Человек встает. Его силуэт в обрамлении огня кажется знакомым.
— Скоро мои сумасшедшие подруги отпустят дверь, и я тут же уйду...
— Зачем? Это твой дом.
— Роман?
Он выходит из полумрака и улыбается. А я начинаю плакать. Какая глупая реакция — рыдать, когда нужно радоваться...
— Ты вернулся... 
— Да. Можешь говорить что угодно, но теперь тебе от меня не избавиться...
— Ты вернулся, — тихо повторяю я. — Ты вернулся...


Поделись с подружками :