Вторая жизнь Евы. Глава 4

Поделись с подружками :
(Продолжение. Начало в № 1–3, 2012 журнала “Натали”)
Полную версию романа читайте в нашей онлайн библиотеке
Сегодня Бельский был чисто выбрит, хотя по-прежнему лежал в постели на высоких подушках.
— Привет, — сказала она с улыбкой и, наклонившись, поцеловала его в щеку. — Ты выглядишь гораздо лучше.
— Ты тоже, — улыбнулся он в ответ. — Сто лет не видел тебя в этом костюме. Ты же его не любишь...
— Просто у меня серьезный разговор, — произнесла Ева и мгновенно почувствовала возникшее в комнате напряжение. Даже воздух сделался сухим до хруста, и стало трудно дышать, поэтому, не глядя Бельскому в глаза, она продолжила: — Мне срочно нужно семьдесят тысяч, Влад. Долларов. Точнее, не мне, а одному очень хорошему человеку. Ее зовут Маша, она работает в этой клинике. Деньги необходимы для операции ее брата, без которой он умрет.
Ева взглянула на Бельского и поразилась выражению его лица. Влад смотрел так, как будто с ним заговорил хомячок или в комнате появился гуманоид и стал читать стихи Пастернака.
— Мне надо подумать, — наконец выдавил он. — Ты, пожалуйста, оставь меня ненадолго и позови сюда Германа...
Когда Герман вошел в палату, Бельский жестом потребовал плотно закрыть за собой дверь и, понизив голос, произнес:
— Ты ничего не хочешь мне рассказать?
— Я не очень понимаю... — с улыбкой начал Герман, но неприятное предчувствие мелкой дрожью пробежало в груди.
— Только что, — чеканя каждое слово, продолжил Бельский, — моя жена потребовала у меня семьдесят тысяч долларов.
— И что тебя удивило? — как можно беззаботнее спросил Герман. — За три дня до аварии она просила сто тысяч...
— На шопинг в Милане! А сейчас, знаешь, зачем ей нужны деньги?
Бельский прищурился, и в его глазах мелькнул ртутный холод. Предчувствие мгновенно переросло в страх. Герман знал этот взгляд. Он появлялся всякий раз, когда болезненная подозрительность сменялась принятым решением, и оно было уже необратимым. Бельский не прощал обмана, обладал бультерьерской хваткой и уж если чего надумал... О, Герман помнил всех тех несчастных, которые попадали под прицел этого ртутного взгляда.
— Ну что ты молчишь? — напомнил о себе Влад. — Ты в курсе ее просьбы? Нет? Деньги нужны на операцию брата какой-то Маши. Ты можешь представить мою жену занимающейся благотворительностью? Вот и я не могу. Немедленно выясни, что все это значит, и сразу ко мне. Лану сюда не пускай, скажи, что я хочу отдохнуть. Чего стоишь столбом? Иди!
Когда Герман скрылся за дверью, Бельский поморщился и прикрыл глаза рукой. После аварии он стал быстро уставать. Мысли путались. Что она опять затеяла? Хочет обеспечить своего любовника? Так откровенно? Нет, Лана не настолько глупа, чтобы действовать в открытую, здесь что-то другое. Вот только что? Но как она говорила! Ни тени фальши. Если бы не знал ее, точно поверил бы в этот сопливый бред...

* * *
— Куда вы меня тащите? Да пустите же!
Ева наконец вырвала свою руку из цепкой клешни Германа.
— Что вы еще придумали? — зашипел тот. — Какие семьдесят тысяч?! Зачем они вам и почему вы меня не предупредили?
— Вот именно поэтому, — она осмотрела травмированное запястье. — Теперь будет синяк. Что я мужу скажу?
— Перестаньте паясничать и объясните, зачем вам понадобились деньги.
“Что ж, во всяком случае, теперь он не сможет мне помешать”, — решила Ева и рассказала Герману историю Маши.
— Послушайте, — нетерпеливо сопя, оборвал он ее на полуслове. — Еще до аварии каждый день Владислав Николаевич получал десятки писем. Кому-то требовалась срочная операция, у кого-то сгорел дом, кто-то незаконно попал под следствие и не мог нанять хорошего адвоката. В мире тысячи обездоленных людей, и все они уверены в своем праве рассчитывать на помощь тех, кому, как им кажется, повезло больше. Повезло! В этом вся суть плебейской философии. Подумать о том, сколько труда, бессонных ночей, крови и пота отдал человек, чтобы заработать свое состояние, они не способны. Зато осуждать и требовать — всегда пожалуйста...
— Зачем вы мне все это говорите? — улыбнулась Ева. — Я уже поняла, что господин Бельский не дал никому ни копейки, но ведь в данном случае просили не его, а меня.
— Да поймите же вы, наконец! — забыв о конспирации, воскликнул Герман и тут же снова понизил голос. — Лану никогда в жизни не интересовали подобные проблемы. Думаете, к ней не обращались за помощью? Еще как обращались. Но она терпеть не могла нищих попрошаек. Она презирала их. И что теперь я должен сказать Владу? А главное, как вы сами ему объясните свой дурацкий порыв?
— Знаете что, — вздохнула Ева, которой порядком надоел этот разговор, — я вернулась и согласилась продолжить ваш спектакль лишь потому, что захотела помочь Маше и ее брату. Другой причины у меня нет. Поэтому все будет или так, или никак.
Ева умолкла и внимательно посмотрела в его бесцветные глаза. Германа распирало от желания схватить ее за плечи, встряхнуть изо всей силы, чтобы хрустнули позвонки, и в глазах появился животный страх. Но, увы, он не мог себе этого позволить. Если бы можно было обойтись без нее, разве он затеял бы эту игру? Вот теперь и крутись как на сковородке: с одной стороны самодур Бельский, с другой — самонадеянная девчонка... Нет, кто бы мог предположить, что простая библиотекарша проявит такие амбиции?!
— Ну хорошо, хорошо, — заметно смягчившись, сказал Герман. — Я попробую объяснить Владу вашу просьбу с научной точки зрения. Есть у меня один вариант... Но я не могу гарантировать, что Бельский даст вам деньги. Скорее, он уволит вашу Машу без выходного пособия. И дело даже не в сумме, семьдесят тысяч для него — так, пустячок. Дело в принципе — не приручать нищих бездельников...
— Ваш Бельский — духовный инвалид, — тихо сказала Ева.

* * *
В дверь постучали, и Бельский открыл глаза. На пороге палаты появился Герман. Вслед за ним вошел худой старик с одуванчиковым шаром седых волос, в круглых очках на вытянутом лице.
— Вот, Влад, привел тебе светило отечественной медицины, — бодро произнес Герман, отступив в сторону и указав двумя руками на гостя, как это делают провинциальные конферансье.
Бельский окинул старика скептическим взглядом.
— Здравствуйте, — склонил тот голову и церемонно представился: — Ян Францевич Бронштайгер.
— И? Дальше что?
— Я... доктор...
— Гениальный доктор, — пришел ему на помощь Герман. — Он продиагностировал Лану и может объяснить причину ее странного поведения.
— Да? — оживился Бельский. — Ну, давай послушаем.
Ян Францевич прокашлялся, поправил очки и начал почти торжественно:
— В данном случае у меня не вызывает сомнений диагноз травматического психоза. Налицо смена двух психопатологических состояний — адинамии и эйфории на фоне конфабуляции и частичной амнезии. Я бы не исключал и Корсаковский синдром.
— Что он несет? — как от зубной боли поморщился Бельский. — Какая еще конфабуляция, какой синдром? Ты кого мне привел?
— Профессор, переведите все это на русский язык, — с почтением попросил Герман.
— Понимаете ли, — пропел Ян Францевич, — после черепно-мозговой травмы, полученной в аварии, ваша жена не совсем адекватна и может совершать несвойственные ей ранее поступки. Допустимы проблемы с памятью и замещение пробелов в ней вымышленными событиями. Но не волнуйтесь. Сознание при этом не нарушено, больная доступна контакту, однако критически оценить собственное состояние не способна.
— И долго все это будет продолжаться? — насторожился Бельский.
— Длительность синдрома может варьироваться от нескольких дней до нескольких месяцев. Человеческий мозг — сложнейший биологический механизм...
Сказав это, Ян Францевич глубокомысленно уставился в угол, и Герман незаметно толкнул его в бок.
— Так вот, — торопливо очнулся он, — пока длится данное состояние, очень важно не травмировать психику больной дополнительно.

— То есть? — нахмурился Бельский.
— Не давить на нее, не делать резких замечаний... Прощать, так сказать, маленькие странности.
Ян Францевич покосился на Германа, давая ему понять, что миссия выполнена и больше ему сказать нечего.
— Но ты не волнуйся, Влад, — быстро включился тот, — доктор утверждает, что поведение Ланы абсолютно безопасно.
— Абсолютно! — сердечно подтвердил старик.
Когда они вышли за дверь, Герман достал из кармана несколько долларовых купюр и передал их доктору. Тот поднес деньги к самому носу и стал пересчитывать, довольно бормоча:
— Если еще понадобится моя помощь — я всегда готов... Всегда готов...

* * *
Он снова повторился, этот сон. Уже в сотый, а может быть, и в тысячный раз. Маленький двор с покосившимся флигелем на две узкие комнаты, потрескавшаяся печка, выцветшие обои в полоску, огород, весь усыпанный разноцветными нитями бельтинга; скуластая баба, продавшая родителям свое жилище, набивала (именно так это называлось) ковры — тяжелые, глупые, с примитивными орнаментами. Сама же и красила пряжу в нелепые цвета. Мать потом переняла у нее это ремесло, нужно было на что-то жить. Его пальцы до сих пор помнили самодельный инструмент — деревянная рукоятка, длинная металлическая игла, сквозь которую продета нить...
“Держи вертикально! И стежки чтобы были не больше сантиметра”.
Миллион однообразных движений, скука смертельная. Кто покупал эти ковры — он не помнил, но ненавидел их почти так же, как и школу, в которой его старый лоснящийся пиджак с бухгалтерскими заплатами на локтях вызывал всеобщее веселье.
Потом с работы возвращался отец, и они с матерью начинали ссориться из-за денег, которых всегда не хватало. Влад не выносил крика, поэтому уходил из дома в заброшенный соседский двор. Когда-то здесь жил старик с внуком. Внук вырос и исчез. Поговаривали, что сбежал за границу, то ли в Италию, то ли в Испанию. Старик ждал его и каждую весну смазывал качели в саду. Вскоре он умер, сад зарос высокой травой, опустевший дом разворовали, но качели никто не тронул. Они скрипели жалобно и заунывно, поэтому Влад украл у учителя труда немного машинного масла и смазывал их так, как это делал старик. Сонно раскачиваясь взад-вперед, он представлял себя его внуком. В красивом замшевом пиджаке на дорогой машине колесил Италией или Испанией, какая, в сущности, разница... Главное, не здесь, в этом убогом городишке с насквозь промокшими домами. Сколько он ни старался, так и не мог вспомнить ни одного солнечного дня, хотя те наверняка были...
Сон возвращал его в заброшенный сад снова и снова, усаживал на качели и заставлял в тысячный раз видеть маленький флигель с потрескавшейся печкой, выцветшие обои в полоску, усыпанную разноцветными нитями землю, натянутый на подрамник ковер... Но сегодня все было иначе. Вбежав в чужой двор, он заметил, что качели заняты. Подошел ближе и узнал Лану.
“Чего тебе, мальчик?” — спросила она так ласково, что у Влада сладко заныло в груди.
Качели взмыли над землей. Лана засмеялась. Ее волосы белоснежной волной разметались на ветру и ослепительно заблестели на солнце. Он улыбнулся и мысленно отметил, что это первое солнце в его детстве...
“А это твой дом?” — спросила она.
“Нет, мой там”, — указал Влад через двор по диагонали и тут же ужаснулся. Неужели он опять здесь живет?! И ему снова тринадцать?
“А ты? Где ты живешь, Лана?” — спросил, холодея от предчувствия, что где-то в столице есть он, только взрослый — успешный, богатый и совершенно безразличный к себе тринадцатилетнему.
“Как ты меня назвал? — удивилась она, и ее лицо стало серьезным. — Ланой? Ты ошибся, мальчик, я не Лана”.
Вдруг, оторвавшись от перекладины, качели взлетели в небо и понеслись куда-то прочь. А он так и остался стоять посреди высокой травы. Задрав голову, смотрел на удаляющуюся точку, и солнце беспощадно слепило ему глаза...
— Ты спишь, Влад?
Герман аккуратно прикрыл за собой дверь и посмотрел на Бельского. Поза показалась ему неестественной — руки ладонями вверх, голова запрокинута, на лице застыл испуг...
— Что? — встрепенулся тот.
— Я выяснил насчет Маши.
— Какой Маши?
— Ну, той женщины с больным братом, для которого Лана просила деньги. Там все чисто. Брат действительно болен, и им на самом деле не хватает для операции семидесяти тысяч.
Бельский приподнялся на подушках и энергично потер глаза. Затем достал из прикроватной тумбочки чековую книжку, быстро черкнул на ней сумму, оторвал корешок и протянул его Герману.

* * *
Ева шла по улице и улыбалась. Она даже не подозревала, что будет так хорошо... Взяв протянутый чек, Маша расплакалась. Это случилось внезапно, в одну секунду. Потом она быстро вытерла слезы, посмотрела Еве в глаза и сказала “спасибо”. Сказала беззвучно, одними губами. И Ева, к своему удивлению, тоже заплакала. Потому что никогда не видела столько счастья и благодарности в одном коротком взгляде. При всем своем природном красноречии она не могла описать ощущения, которое наполнило каждую ее клеточку.
“Возможно, я только что спасла человеку жизнь”, — говорила она себе, выйдя из клиники. Солнце, весеннее солнце окатило Еву щедрым теплым лучом, и она пошла на свет, паря над тротуаром. Чудо левитации можно было наблюдать со стороны — настолько легкой и невесомой выглядела в толпе эта красивая, похожая на гостью из чужой галактики, девушка. Прохожие оборачивались ей вслед, мужчины получали ревнивые пинки от жен, но Ева, конечно же, ничего не замечала. Она снова и снова воскрешала в памяти Машин взгляд, наслаждаясь им, как самой большой наградой в мире. Дав волю фантазии, она представляла, как встретится с ее братом — совершенно выздоровевшим, веселым мальчишкой. Как обнимет его и спросит: “Что тебе подарить на день рождения?” И он попросит велосипед. Она выберет самый лучший, спортивный, с блестящими спицами и украсит его огромным бантом. А потом они будут вместе кататься, а когда вернутся с прогулки, Маша скажет: “Нам вас сам Бог послал...” Наверное, это было нескромно и являло собой пример классической гордыни, но ничего не поделаешь, так уж устроен человек, думала Ева. Какое счастье, что сегодня выходной и не нужно идти на работу. Можно бродить по городу бесконечно долго, заблудиться и, любуясь весной, открыть новую дорогу к дому.
А в это время... Вы замечали, что в параллельности человеческого существования есть что-то мистическое? Живут себе люди, ежедневно разыгрывая сотни маленьких и больших сюжетов. Планируют будущее, на что-то рассчитывают. Но вдруг их параллели пересекаются, а в жизни это происходит постоянно, и сюжет начинает двигаться совсем в другом направлении. Драмы превращаются в комедии, трагедии — в фарс...
Так вот, паря над мокрым тротуаром, Ева даже не подозревала, что в ее доме назревает заговор.
— Когда вместе собираются сразу три решительные женщины, жди неприятностей, — глубокомысленно заметил Борис Гаврилович.
Мать и жена пронзили его возмущенными взглядами. Теща снисходительно улыбнулась.
— Как ты можешь шутить, Борис? Наша дочь покатилась по наклонной! — с неизменной патетикой в голосе воскликнула Елена Васильевна.
— Я бы не стала бросаться такими словами, — одернула ее Елизавета Кирилловна. — Просто красивая девочка попала в столицу...
— А я полностью поддерживаю Лену, — с презрением посмотрела на нее Таисия Семеновна.
Это был тот редкий случай, когда ненависть свекрови к теще компенсировалась благосклонностью к невестке. Глядя со стороны, можно было бы подумать, что именно Таисия Семеновна, а не Елизавета Кирилловна родила и воспитала Елену Васильевну.
“Как странно все получилось”, — думал Борис Гаврилович, который, в свою очередь, обожал тещу, а с матерью и женой предпочитал лишний раз не связываться.
— Пойду, почитаю свежие новости, — сказал он. — Надеюсь, приговор для Евы не будет слишком жестоким? Помните, что смертная казнь в нашем государстве отменена, — и, незаметно подмигнув Елизавете Кирилловне, скрылся за дверью.

А началось все с фотографии в конверте, отправленном загадочным Германом и вскрытом любопытной Еленой. Той самой фотографии, на которой Ева была изображена в обнимку с импозантным мужчиной. Задавшись целью выяснить, кто он и почему дочь, одетая, кстати, вызывающе, разрешает ему подобные объятия, Елена Васильевна перерыла весь Интернет. Решив, что визитка с лаконичной подписью “Герман”, без фамилии, должности и прочих привычных атрибутов, принадлежит именно ему, она потратила несколько ночей, но так и не нашла ни одного Германа, хоть мало-мальски похожего на фотографического красавца. И вдруг бедная женщина все поняла — он не был ни бизнесменом, ни тем более женихом Евы. Ее девочка стала жертвой безжалостного сутенера, да, сутенера! А иначе как объяснить ее вульгарный вид на фото и подозрительную попытку уйти от прямого разговора? Осознав весь ужас собственного открытия, Елена Васильевна немедленно позвонила матери, но та лишь расхохоталась в ответ. Тогда она призвала на помощь свекровь и нашла в ней верного единомышленника.
— Еду немедленно! — отрапортовала Таисия Семеновна.
Явились же обе, причем одновременно. Долго толкались в дверях, мешая друг другу разуться, затем еще полчаса самоутверждались воспоминаниями о героической молодости, в которой Елизавета Кирилловна летала под куполом цирка, а Таисия Семеновна лечила африканских детишек от малярии. Наконец все как-то утряслось, и Елена Васильевна сказала:
— Думаю, нам стоит обратиться за помощью к частному сыщику.
— Может быть, для начала поговорим с Евой, — иронично хмыкнула Елизавета Кирилловна.
— Бесполезно. Она опять выкрутится. Вполне возможно, что он ее запугивает или шантажирует.
— Да откуда такая информация, Лена?
— Оттуда! Например, сегодня Ева сказала, что идет на работу, но я звонила в библиотеку, и мне ответили, что как раз сегодня у нее выходной.
Женщины задумались, как вдруг из коридора донесся веселый голос Евы:
— Слышу запах знакомых духов, причем двух видов. Неужели обе бабули здесь?
Елена Васильевна быстро поднесла палец к губам и сделала страшные глаза. Старухи кивнули в ответ. Когда Ева выросла на пороге, то к ней было обращено три добрых улыбающихся лица.
— Как отработала, доченька? — сладко спросила Елена Васильевна.
— Хорошо.
— А когда ты познакомишь нас со своим кавалером? — пошла ва-банк Таисия Семеновна.
— Скоро, ба. Немного терпения...
— Может, расскажешь нам о нем? — добродушно предложила Елизавета Кирилловна.
Ева вздохнула и забралась с ногами на диван.
— Дорогие мои, я так устала, — сказала она. — Сегодня был замечательный, но трудный день, и мне совершенно не хочется разговаривать. Давайте в следующий раз, а?
— Когда? — строго спросила мать.
— Тебе назвать точную дату?
— Было бы неплохо.
И тут у нее зазвонил мобильный. Любопытные взгляды родственниц немедленно потянулись к экрану, на котором высветилось имя “Герман”. Ева соскочила с дивана, быстро покинула комнату и закрылась в ванной. Женщины многозначительно переглянулись.
— У нас проблемы, — раздался в трубке взволнованный голос Германа. — Срочно выходите, жду вас в своей машине во дворе.
— А нельзя решить эти проблемы по телефону? — спросила она.
— Нельзя. Нужно ехать.
— Вы с ума сошли? Уже поздно. Что я скажу родителям? К тому же здесь обе мои бабушки...
— Послушайте, — устало выдохнул Герман, — я ведь пошел вам навстречу — вы получили деньги для своей Маши. А мне ради этого пришлось балансировать на грани разоблачения, серьезно рисковать не только репутацией, но и здоровьем...
— Хорошо, — сдалась Ева. — Буду через пять минут.
Она осторожно вышла из ванной. Перспектива объясняться с домашними не вселяла оптимизма. “Позвоню им уже с улицы”, — решила Ева и выскользнула в двери. То, что вслед за ней беззвучно спустилась чья-то тень, она не заметила...
Герман дважды мигнул в темноте фарами. Машина тронулась с места и понеслась по ночному городу. В окне замелькали фонари и витрины. “Двадцать два ноль-ноль, и мы продолжаем нашу программу”, — сказало радио. По салону растекся блюз. Ева взглянула на сосредоточенное лицо Германа и уточнила:
— Мы едем в клинику?
— Не совсем, — уклончиво ответил он.
— Что значит — не совсем? — встрепенулась она. — Вы можете объяснить, куда мы едем на ночь глядя?
— Мы едем к Владиславу Николаевичу, — не теряя самообладания, произнес Герман. — Он захотел поужинать с вами в домашней обстановке.
— Что? Поужинать?! Вы же говорили, что он прикован к постели! А еще утверждали, что я нужна вам максимум для трех визитов...
— Вы тоже не собирались заниматься благотворительностью за чужой счет, — парировал Герман и, сменив гнев на милость, улыбнулся. — Не волнуйтесь, вам ничего не угрожает. Врачи заверили меня, что в этом смысле Влад еще очень слаб. Ну, вы понимаете...
— В каком “этом смысле”? — нахмурилась Ева и тут же подскочила как ужаленная. — Остановите машину. Немедленно остановите!

(Продолжение следует.)

Поделись с подружками :