Смешные люди

Поделись с подружками :
Весенняя влюбленность — совершенно особенное чувство. И дело даже не в трогательной травке и теплом солнышке, не в обезумевших котах на крышах или едином людском порыве открыться, сбросить поднадоевшие пальто и куртки...
Моим кумиром стал Андрей Леонидович — руководитель ансамбля бального танца, в который меня сдали родители еще в детском саду. Он был эталоном элегантности. Его тихий голос мягким бархатом стелился по танцклассу. Мы обращались в слух. Боясь пропустить что-нибудь, старательно вытягивали шеи и смотрели на своего гуру преданными глазами. Я прекрасно осознавала, что между нами пропасть из двадцати лет как минимум, что он женат, да и в принципе никакой любви быть не может. Но это-то и становилось идеальным условием для страданий, которые, как я теперь понимаю, были главной целью всего процесса. Именно с ними в мою голову приходили самые неожиданные мысли. Благодаря им я начала писать стихи и пережила массу трепетных, неизвестных раннее ощущений.
Случилось это в апреле, двадцать второго числа. Не так давно мне исполнилось пятнадцать лет, и я чувствовала себя если не взрослой, то заметно повзрослевшей. В связи с чем абсолютно легально подкрашивала губы розовым блеском, оттеняла глаза и носила туфли на модной тогда платформе. В тот день я ощущала себя необычайно красивой. Кокетливо улыбалась и усердно подсчитывала брошенные в свою сторону взгляды ничего не подозревающего Андрея Леонидовича. Наш ансамбль принимал участие в праздничном концерте в честь дня рождения Ленина. И хоть к тому времени идеи революции порядком пообветшали, да и эпоха социализма катилась к закату, бюст великого вождя мирового пролетариата как в старые добрые времена возвышался в центре сцены. Он стоял на верхушке высоченной, обтянутой кумачом колонны и мешал танцевать. Как это произошло, никто не понял, но за час до концерта, в самый разгар репетиции у вождя отвалилось ухо. То ли от топота, то ли колонну кто задел, но оно упало и разбилось вдребезги. Худрук Бибиков в панике заметался по сцене. Конфуз оказался неожиданным, кроме того, осложнялся некоторым политическим окрасом. В результате метаний было решено вылепить новое ухо из пластилина и, приклеив его к голове, выкрасить белилами. В срочном порядке отыскался зеленый пластилин и белоснежная краска, а также длинная деревянная лестница, по всем признакам видавшая Владимира Ильича еще живым. Оставалась малость — решить, кому доверить столь ответственное задание. Степан Гаврилович — старый художник Дома культуры наотрез отказался “лезть на эти галеры”. Нашлось два мальчика добровольца, но их кандидатуры были отвергнуты по причине отсутствия у них скульпторского таланта. Ведь ухо предстояло лепить уже наверху, ориентируясь на оригинал. Моя беда заключалась в том, что кроме хореографического класса я посещала еще и художественную студию. Однако перспектива карабкаться по лестнице никак не сочеталась с изысканным образом загадочной красавицы. Именно такой я воображала себя, глядя на великолепного Андрея Леонидовича.
— Ну давай, ребенок! — подбадривал меня нервный Бибиков. — Выручай коллектив!
И я сдалась. К моему удивлению, подъем на верхушку лестницы оказался легким. Взбираясь наверх, я даже успела продемонстрировать некоторую грациозность.
— Только осторожно, — крикнул снизу Андрей Леонидович.
Я благодарно кивнула и принялась за дело. Копия получилась убедительнее оригинала. Прилепив это замечательное ухо, я чуть отклонилась назад, дабы оценить общую картинку, как вдруг... Моя память до сих пор бережно хранит некоторые кадры того дня. Они замедленны и?кажутся слегка утрированными. Сначала я слышу, как со зловещим хрустом ломается подо мной хлипкая перекладина, затем вижу бесстрастное, уплывающее вверх лицо вождя, круглые, как блюдца, глаза друзей внизу.?Лестница начинает скользить по сцене, на секунду замирает и... с грохотом обрушивается на пол. Краска из опрокинувшейся банки выливается на мою бедную голову. Встреча с полом оказывается травматической — одна из перекладин больно бьет по ногам. Свет меркнет, потом включается снова, но уже отливает фиолетовым, и разноцветные точки, как шальные мухи, проносятся перед глазами. И тишина. Вдруг кто-то задумчиво говорит:
— Так теперь и останется с зеленым ухом...
Все дружно поднимают головы вверх и начинают хохотать. Затем переводят взгляд на меня и хохочут еще больше. Смеется и Андрей Леонидович, просто заливается громким радостным смехом. История о том, как я упала с Ленина, с фантастической скоростью разносится по Дому культуры. Я же готова провалиться сквозь землю. В моих планах не было пункта стать посмешищем. Я забиваюсь в угол костюмерной и, обливаясь слезами, шепчу: “Ну зачем? Зачем я полезла на эту лестницу?” Вспоминаю хохочущего Андрея Леонидовича и реву с новой силой. Мне кажется, что каждый теперь только и говорит об этой нелепой истории, о краске, растекшейся по моим волосам, о двух сизых шишках под коленками...
— Слава Богу, нашел тебя! — раздается голос учителя, затем расшитые золотом костюмы на плечиках разъезжаются в стороны, и в образовавшемся проеме появляется он сам.
Я закрываю лицо руками.
— Очень больно? — спрашивает Андрей Леонидович, рассматривая шишки на моих ногах.
— Стыдно... — тихо признаюсь я. — Я выглядела такой несуразной, такой смешной...
Он удивленно вскидывает брови.
— Ты выглядела замечательно, подняла всем настроение, разрядила обстановку... Ты стала настоящей героиней дня. Посмотри на меня. Давай вытрем слезы. Запомни, ребенок, умение смеяться над собой — редкий дар. Он, если хочешь знать, дается не каждому. Быть смешным — это роскошь, которую могут позволить себе лишь очень уверенные люди.
С тех пор прошло много лет. Но именно тогда я совершенно иначе стала относиться к себе и окружающим. Я больше не боюсь казаться смешной или нелепой и с особой теплотой отношусь к тем, кто от бед и неприятностей спасается звонким смехом. Говорят, ирония — вершина юмора, тогда самоирония — вершина вершин. Человек, способный на нее, защищен от пошлости и мелкой суеты, страха и растерянности. Он обезоруживает врагов и притягивает друзей. Ведь смеясь, люди становятся добрее. Если задуматься, то именно смехом отмечены все наши самые счастливые минуты жизни. И многие несчастны лишь потому, что слишком серьезно относятся к собственной персоне.
В тот вечер на сцене я танцевала лучше всех. Или мне это просто казалось. А потом мы разъезжались по домам, долго и шумно прощались на остановках. Была весна, нежно зеленел апрель, солнце сверкало в трамвайных зеркалах, мы энергично махали друг другу руками и смеялись. Просто так, без всяких причин.

Поделись с подружками :