Вторая жизнь Евы. Глава 6.

Поделись с подружками :
В девять утра она уже сидела за рабочим столом и, не мигая, смотрела в библиотечный формуляр посетителя. Сам посетитель — полный бесформенный парень в круглых очках стоял напротив и терпеливо ждал.
Полную версию романа читайте в нашей онлайн библиотеке
Ева никак не могла собраться с мыслями. Ночью у нее состоялся пренеприятный разговор с домашними. Мама плакала и требовала объяснений, бабушка Тася прочла целый доклад на тему современных нравов и грозила отречься от внучки, если та уронит честь семьи. Бабушка Вета умоляла не скрывать самое страшное, а отец грозил расправиться с каждым, кто посмеет обидеть его любимую девочку. Пришлось рассказать им кое-что — ту часть правды, которая в силу своего мелодраматизма немного смягчила удар. Да, у Евы есть мужчина, и он тяжело болен. Именно поэтому ей пришлось сорваться посреди ночи и поехать к нему в клинику. Нет, она ничего не скрывала специально, просто не хотела расстраивать близких людей и, конечно, понимает, что значит жить с больным человеком, но пока не собирается замуж...
В общем, поспать ей удалось всего каких-то пару часов, и вот теперь мозг просто отказывался работать.
“Кажется, он попросил “Испанскую невесту” Луи Бриньона...” — наконец сообразила Ева, как в тумане прошла к стеллажам, не без труда отыскала книгу и вернулась с ней на место. Парень поблагодарил, расписался в формуляре, отступил в сторону, и тут Ева чуть не вскрикнула от неожиданности. Прямо за ним стоял Герман.
— Вы? — зачем-то спросила она, на секунду подумав, что это сон. — Что вы здесь делаете? Я же сказала — мое решение окончательное...
Но Герман ничего не ответил. Он молча раскрыл кейс, вынул из него коричневую кожаную папку и протянул Еве.
— Что это?
— А вы откройте, посмотрите.
Ева немного помедлила. Предчувствие подсказывало, что Герман готовит очередную ловушку и нужно сто раз взвесить, прежде чем потянуть за блестящие шелковые тесемки. И все же она сделала это. Внутри папки оказалась толстая стопка развернутых писем. Ева пробежала глазами по тому, что лежало сверху. Мелкие торопливые буквы неровными рядами уходили вверх.
“Дорогая Светлана Ильинична, умоляю вас не остаться равнодушной к моей просьбе!!! От своей двоюродной сестры я узнала, что вы помогли ее знакомой — Маше Денисенко, вернее, ее брату. Я бы никогда не обратилась к вам, если бы не беда с дочкой...”
Ева перелистала письма. Почти все они начинались одинаково — обращением к ней. Точнее, к Лане, роль которой ей пришлось играть в последнее время. Ева недоверчиво покосилась на Германа.
— Думаете, их написал я? — словно прочитав ее мысли, ухмыльнулся он.
— С вас станется.
— А там в конце каждого есть адрес и телефон. Можете позвонить, проверить. Все люди реальны.
— Но как они...
— Узнали о вас? Очень просто. Земля слухами полнится. Сарафанное радио, слышали о таком? Думаете, вокруг очень много богатых людей, раздающих деньги налево и направо?
Ева не ответила.
— Послушайте, — мягко, с отеческими нотками в голосе продолжил Герман, — вы в состоянии помочь всем этим несчастным. Я предлагаю вам беспроигрышный вариант. Мы организуем благотворительный фонд вашего имени, и вы сможете совершенно официально распределять финансы между нуждающимися. Влада я беру на себя.
— Как он? — спросила Ева, мгновенно вспомнив события вчерашнего вечера.
— Уже нормально.
— А что с ним все-таки было?
— Сердечный приступ. К счастью, не такой страшный, как могло показаться на первый взгляд. Кстати, он спрашивал о вас. Беспокоился, не слишком ли напугал любимую жену...
— Типичный тиран, — с облегчением и даже с улыбкой вздохнула Ева. — Сначала наговорить гадостей, угрожать расправой, наорать, а потом как ни в чем не бывало интересоваться душевным состоянием. Не испугалась ли, не умерла от страха...
— Зря вы иронизируете, — улыбнулся Герман. — Влад действительно неординарная противоречивая личность, но он любит Лану. Любит и страшно ревнует. Поэтому бросается из крайности в крайность.
Ева закрыла папку, медленно завязала шелковые тесемки. Идея с фондом ей нравилась и даже очень, но затянувшееся вранье с каждым днем тяжелым грузом оседало внутри, накапливалось и мешало жить. Будучи от природы человеком честным и принципиальным, она вдруг стала чувствовать, что раздваивается. Беспринципная Лана теперь являлась без спроса, смеялась, уговаривала относиться ко всему легче, как к веселой игре. Ева спорила с ней, иногда даже вслух, чем ставила себя в неудобное положение. А еще Герман... Она никак не могла сформулировать причины неприятного ощущения, которое возникало при малейшем воспоминании о нем. Этот человек казался какой-то зловещей загадкой, нес в себе почти мистическую угрозу, от которой хотелось бежать подальше. Но главное — она никак не могла объяснить собственной податливости. Каждый раз, отказавшись от рискованного мероприятия, она возвращалась к нему снова. Вопреки интуиции и здравому смыслу. Что же было причиной? Любопытство? Упрямство? Страх? Или что-то еще?
— Жизнь дарит такой шанс не каждому, — напомнил о себе Герман.
Ева внимательно посмотрела в его бесцветные глаза и неожиданно для самой себя спросила:
— Не хотите рассказать правду?
— Какую правду? — слегка опешил он.
— О причинах своей настойчивости. Может, со стороны я и выгляжу полной дурой, но, поверьте, — это ложное впечатление.
— Я не понимаю, о чем вы, — пожал плечами Герман.
— О том, что Бельский вам совсем не друг, а если и друг, то не настоящий. Вы его боитесь. Возможно, ненавидите. Согласитесь, для дружбы такие чувства не очень-то подходят. Тогда возникает логичный вопрос — зачем вам весь этот спектакль? Зачем рисковать собственной жизнью, выдавать меня за жену Бельского, зная, что в любой момент вас могут разоблачить и жестоко наказать. Только прошу, не надо больше сказок. В чем ваш интерес?
— Друг — не друг... — печально улыбнулся Герман. — Что вы вообще можете знать о мужской дружбе? Я ему жизнью обязан...
Сказав это, он неожиданно почувствовал, как увлажнились глаза, мысленно похвалил себя за артистический талант (Станиславский однозначно воскликнул бы: “Верю!”) и отвел в сторону взгляд, как делают сильные мужчины, внезапно столкнувшиеся с собственной слабостью. Проделав этот короткий мелодраматический этюд, Герман подумал, что не все так просто. С этой девицей придется поработать не одну неделю, выложиться на все сто и не только актерски. То ли дело Лана, с которой все могло решиться быстро и не очень дорого. Надо же было ей так некстати погибнуть...
— Извините меня, — осторожно тронула Германа за рукав Ева, в очередной раз сбитая с толку его сентиментальностью. — Я не знала. Вы же ничего не рассказываете...
— Все нормально, Ева, — улыбнулся он. И улыбка получилась такой же милой и беззащитно трогательной, как те внезапные слезы.

***
Бельский ненавидел свою беспомощность. Придя в сознание, он с трудом поднял отяжелевшую руку, медленно пошевелил пальцами и ощупал свое лицо — по ощущениям оно было непомерно большим, заполнившим собой всю комнату. Но нет, лицо осталось тем же. А вот на руке вздулись рельефные синие вены.
“Как у старика”, — грустно подумал он. Вчерашнее желание прогнать Лану сегодня показалось ему до наивности самонадеянным. Она и так уйдет. Какая нормальная женщина будет держаться за немощного калеку? Тем более Лана — красивая, молодая и полная сил... А жаль. После аварии образ жены прибрел те самые очертания, о которых он не мог и мечтать. В ней появилась глубина и какая-то особая чувственность. Не порочная игривость, привычная и давно утратившая свою привлекательность, а тонкая дымка таинственности, некая порода, свойственная очень немногим. Подсознательно Бельский был даже благодарен аварии, подарившей ему новую Лану, вот только с ним самим все вышло куда более печально...
Он ждал ее с самого утра — каждые десять минут смотрел на белые настенные часы с острыми, как пики, черными цифрами. Стрелки ползли невыносимо медленно. Конечно, он мог позвонить, но даже при нынешнем беспомощном положении не хотел выглядеть жалким. Как она вчера сказала? “Человек каждую секунду стоит перед выбором, и вся его жизнь — это плата за поступки, которые он совершает. Или не совершает...” Теперь у него много времени. Можно думать сколько угодно и до мельчайших подробностей вспомнить то, за что теперь выставлен счет. Да, он не святой, далеко не святой, но кто безгрешен? Неужели всю оставшуюся жизнь придется провести в инвалидной коляске? Не высока ли плата? С другой стороны, Бог сохранил ему эту жизнь. Для чего? Не для того же, чтобы просто помучить? Возможно, он решил дать время для покаяния?
Всего каких-то полмесяца назад Бельский от души посмеялся бы над такими сентиментальными рассуждениями. И Лана... Скажи она ему эту фразу до аварии — тут же заподозрил бы ее в психическом расстройстве. Как все-таки непредсказуема жизнь...
Он прикрыл глаза и представил жену сидящей на краю постели. Волосы зачесаны набок, на лице играет солнечный свет, тонкие пальцы мелко перебирают край блузки. Она всегда так делает, когда хочет что-то сказать. Вернее, попросить. Пусть просит, только бы пришла. А любовник... Он разберется с ним потом, когда встанет на ноги. А он встанет. Обязательно встанет. Иначе все теряет смысл... В реальность его вернул скрип открывающейся двери. На пороге появилась Лана с большим пакетом фруктов. Бельский попробовал приподняться.
— Ну что ты, лежи, пожалуйста! — остановила его она и присела на край постели точно так, как он рисовал себе пару минут назад.
— Тебе уже лучше?
— Намного.
— Я рада. Очень.
— Я тоже рад. Спасибо, что пришла.
Бельский улыбнулся, и Ева мысленно отметила, насколько мягче стала его улыбка.
— Я напугал тебя вчера. Сначала наговорил всякой ерунды, потом чуть коньки не отбросил... Прости.
— Все нормально. Ты не виноват. Это накопившаяся боль и усталость. Так бывает...
Бельский осторожно взял ее ладонь и медленно поднес к губам. Ева вздрогнула от неожиданности и чуть рефлекторно не выдернула руку, но вовремя сдержалась.
— Я ужасно соскучился, Лана, — прошептал он. — Ты сегодня просто необыкновенная. Каждый день я как будто открываю тебя заново. Странное чувство... Эта авария, она сделала нас другими...
От прикосновения чужих губ Ева ощутила неловкость, но та, к ее удивлению, больше не граничила с брезгливостью. Это было смешанное чувство приятного оцепенения и нежности, какую раньше она испытывала лишь к младенцам и щенкам.
— Поехали в клуб! — вдруг сказал Бельский.
— Ты шутишь? В какой клуб?
— В наш, “Ришелье”... Поехали!
— Нет, не сегодня, — мягко ответила она. — Ты еще слишком слаб для переездов. Лучше подождать пару дней, а потом...
— Ерунда! И не спорь со мной, ты же знаешь, что это бесполезно. Левой рукой Бельский нажал кнопку над кроватью, правой же продолжал крепко держать ее ладонь. Как будто боялся, что та вдруг выскользнет и исчезнет вместе с хозяйкой.
— Перестань, Влад, тебе сейчас нужен абсолютный покой, — ласково произнесла Ева, внутри которой мгновенно включилась тревожная сигнализация: “Нужно позвонить Герману! Срочно! Немедленно!”
Дверь распахнулась, и на пороге возник худой, аскетичного вида доктор с красными от недосыпания глазами.
— Готовьте свою бригаду, вызовите моего водителя, мы с Ланой едем гулять, — бодро сообщил ему Бельский.
— Владислав Николаевич, — вяло запротестовал доктор. — Сегодня вам еще рано совершать прогулки. Ваше сердце...
— Ты что, не понял? — нахмурился Влад. — Я сказал — готовь бригаду! И пришли горничную, пусть оденет меня.
Когда в палату с вещами вошла улыбчивая и пухлая, как сдобная булка, горничная, Ева встала.
— Я подожду тебя в коридоре, — сказала она.
— Нет, останься, — приказал Бельский и вдруг впервые после аварии засмеялся в голос, открыв ровный ряд белоснежных зубов. — Или ты решила, что я начал тебя стесняться? С чего это вдруг?
“Ришелье, Ришелье, Ришелье...” — лихорадочно соображала Ева. Было что-то отдаленно знакомое в этом названии, вот только что?
Через пятнадцать минут они уже сидели в микроавтобусе. Коляска Влада была плотно придвинута к креслу Евы, и он по-прежнему держал ее за руку. Водитель, большой кудрявый парень с добродушным лицом, повернулся к ним и весело уточнил:
— В “Ришелье”, Владислав Николаевич?
Микроавтобус тронулся с места, вслед за ним послушно покатил желто-оранжевый реанимобиль.
— Признайся, соскучилась по Моцарту? — неожиданно спросил Бельский, приобняв Еву.
“Ну вот, еще одна новость — Моцарт”, — подумала она, представляя, каким громким и скандальным будет разоблачение. Уж такие масштабные провалы в памяти аварией не оправдать. Но Герман?! Как он мог не предупредить ее о “их клубе”, об этом Моцарте, который вообще непонятно кто... Сердце забилось так часто, что стало страшно — вдруг он услышит? Однако, решив держаться до последнего, Ева ответила:
— Очень соскучилась.
— Думаю, он за тобой тоже...
Бельский улыбнулся и хотел спросить что-то еще, но в этот момент к нему обратился водитель. Впереди намечалась небольшая пробка, и нужно было решить — тянуться или пойти в объезд.
“Спасибо, Господи!” — едва не произнесла Ева. Чтобы скрыть волнение, она лениво зевнула и уставилась в окно.

***
Елизавета Кирилловна порхала от зеркала к шкафу, от шкафа к зеркалу. Издалека ее вполне можно было принять за девочку-подростка, что часто и случалось на улице. В свои семьдесят пять ей удалось сохранить не только спортивную фигуру (цирковое наследие), но и легкость духа, что было гораздо важнее. Сегодня Елизавету Кирилловну ждала старая подруга по манежу — великолепная Татин, Танечка, некогда сводившая с ума партийных боссов, посещавших ради нее чуть ли не каждое представление. Танечка долго перебирала женихами, пока не вышла замуж за угловатого косноязычного прораба. Любовь зла... С годами она располнела, превратившись в Татьяну Леонидовну — симпатичный шарик на тонких ножках. В браке все же оказалась счастлива, родив своему прорабу двух сыновей. Правда, из старшего ничего не вышло, зато младший подарил Татьяне Леонидовне прекрасную внучку и даже дал ей имя любимой бабушки. И вот теперь великолепной Татин не терпелось похвастаться ее достижениями перед подругой.
Елизавета Кирилловна еще раз придирчиво осмотрела себя в зеркале. На ней был изящный льняной костюмчик цвета спелого персика, ярко-желтый шифоновый шарф и грандиозная шляпа с широкими полями.
— Ну хороша же! Хороша! — сказала она невидимому оппоненту и, взяв кокетливую лакированную сумочку, направилась к двери.
Они встретились ровно в пять. Татьяна Леонидовна распахнула свои кукольно-пухлые ручки и воскликнула:
— Веточка!
— Татин! — откликнулась с той же счастливой интонацией Елизавета Кирилловна.
Женщины звонко расцеловались, обнялись и вошли в высокие стеклянные двери. А ровно через десять минут к этим же дверям в сопровождении реанимобиля подкатил микроавтобус. Двое крепких парней вынесли из него коляску с Бельским. Вслед за ними с обреченным лицом вышла Ева. Она осмотрелась и наконец все поняла. Над стеклянной дверью парадно сияла вывеска — “Конно-спортивный клуб “Ришелье”.
— Ну что, не терпится? — хитро прищурился Бельский, когда они заняли места в первом ряду трибун для зрителей.
Она неопределенно улыбнулась.
— Ладно уж, иди к своему Моцарту...
“Есть только один выход, — решила Ева. — Сослаться на недавнее сотрясение, от которого теперь болит голова. Можно еще неожиданно подвернуть ногу...” И она уже набрала воздух в легкие, как вдруг услышала приятный мужской голос:
— Добрый день, Светлана Ильинична.
Прямо над ней стоял долговязый молодой человек в тренерской униформе — альбинос с розовым лицом. Ева инстинктивно вздрогнула.
— Идемте, я отведу вас в конюшню, — сказал он. — Моцарта перевели в другой сектор, я покажу.
— Ну иди же, прошу тебя. Повеселись от души, — улыбнулся Бельский.
Он обожал смотреть на то, как лихо жена управлялась с одним из самых норовистых, но и самых породистых жеребцов. Тот подчинялся ей беспрекословно, и в этом было что-то магическое. Предвкушая очередное зрелище, Бельский нетерпеливо заерзал в кресле.
“Почему ты не остановилась, идиотка?! — мысленно выругала себя Ева. — Побоялась его расстроить? Испугалась расспросов?”
— Мы не планировали эту поездку, — сказала она, идя за альбиносом. — Поэтому я без формы.
— Форма здесь, в вашем шкафу, — удивленно обернулся тот. — Камзол, бриджи, жокейка, сапоги... У меня есть запасной ключ.
— Замечательно...
Через десять минут экипированная по всем правилам Ева стояла в конюшне, пытаясь угадать, который из жеребцов Моцарт. Возможно, вот этот, гнедой, с добрыми глазами? Она уже сделала шаг ему навстречу, как вдруг услышала голос альбиноса.
— Ну, братишка, смотри, кто к тебе пришел! — воскликнул он и нежно потрепал гриву совсем другому — гордому, на вид неприступному коню.
Нужно было действовать, причем так, как это делала Лана. Вот только что она делала? К счастью, тренера отвлек сотрудник, и Ева осторожно направилась к стойлу. Конь фыркнул, покосился на нее большим карим глазом.
— Пожалуйста, Моцарт, помоги мне! — прошептала она. — Пожалуйста...
Лет в пятнадцать Ева впервые села в седло. Это был хорошо объезженный мерин по кличке Боливар — старейший на конезаводе, расположенном неподалеку от их военного городка. Потом, конечно, по просьбе отца ей давали и других, более резвых жеребцов, но самые нежные чувства она испытывала к своему мерину. Борис Гаврилович радовался, он считал себя хорошим наездником и с удовольствием взялся обучать дочь. Наука далась ей на удивление легко, однако продлилась недолго. Ева не стала оттачивать мастерство. Ей гораздо больше нравилось днями просиживать в библиотеке, листая толстые пыльные книги. Сейчас же она всей душой благодарила отца за бесценный опыт и молила лишь об одном — чтобы Моцарт не сбросил ее на землю.
— Я знаю, что ты меня раскусил, ты ведь умный, — тихо шепнула она ему на ухо. — Просто сделай мне одолжение...
Моцарт еще раз фыркнул и, как ей показалось, согласно склонил голову.

***
Наконец Бельский увидел жену. С нескрываемой гордостью он обвел взглядом соседей по трибуне. Лана держалась отменно. Правда, ее техника чуть изменилась, стала мягче и осторожней — видимо, сказалась авария...
А в это время со стороны северных трибун на тренировку жокеев через бинокли взирали две элегантные пожилые дамы.
— Вон! Вон моя внучка! — взвизгнула Татьяна Леонидовна, указывая рукой на стройную смуглую наездницу. — Ты ж моя красавица... Посмотри, какая осанка... Вся в меня! Помнишь мой коронный номер на Пинкертоне? Ах, какой был конь! Я научила внучку всем своим трюкам. Ты не туда смотришь, Вета! Моя Танечка правее...
Сказав это, Татьяна Леонидовна направила бинокль подруги в нужную сторону, но Елизавета Кирилловна вернула его обратно.
— Подожди, Татин...
— Но моя внучка там!
— А моя там!
— Что ты говоришь? Где? Она тоже занимается конным спортом? Ты не рассказывала... — Татьяна Леонидовна навела бинокль и привычным способом “поймала” им всех жокеев по очереди. — Ну и где она?
— Да вон же, стройная блондинка...
— Ну что ты, Вета! — засмеялась Татин. — Это не твоя внучка. Это жена господина Бельского. Она часто тренируется вместе с моей Танечкой. Между нами — вздорная девка! Характер просто невыносимый, при этом пустышка. Мне Танечка много о ней рассказывала...
Елизавета Кирилловна еще раз всмотрелась в лицо наездницы. Сомнений не было.
— Это моя внучка Ева, — твердо сказала она. — Я же не слепая.
Татьяна Леонидовна с досадой отложила бинокль в сторону.
— Вот что ты за человек такой, Вета?! Лишь бы спорить. Говорю тебе — это Светлана Бельская. Мой муж работал у них на стройке главным прорабом. Еще та семейка. Но богаты, как Рокфеллеры! Вообще, в наш клуб, чтоб ты понимала, простых людей не берут. Или за большие деньги, или за большой талант, как у моей Танечки.
— Это Ева, — настойчиво повторила Елизавета Кирилловна. — И я тебе докажу. Когда заканчивается тренировка?

***
— Иди ко мне, моя амазонка! — распахнул руки Бельский.
Ева обняла его и засмеялась. Еще никогда она не испытывала столько эмоций одновременно. Хлынувший в кровь адреналин заставил ее раскраснеться, глаза сверкали, улыбка не сходила с лица.
— Какая же ты у меня красавица, — прошептал Бельский. — Эй, у кого-нибудь есть фотоаппарат?!
— Не надо, — смутилась она. — Я пойду, приму душ и переоденусь.
Но в этот момент кто-то легонько тронул ее за плечо.
— Извините, — раздался за спиной незнакомый голос. — Мы займем у вас буквально полминуты...
Ева обернулась и увидела незнакомую круглую женщину. Рядом с ней стояла и улыбалась во весь рот бабушка Вета...

(Продолжение следует.)

Поделись с подружками :