Вторая жизнь Евы. Глава 8.

Поделись с подружками :
Поймав такси, Ева назвала бабушкин адрес и, погруженная в раздумья, конечно же, не заметила следующей за ней старенькой иномарки.
Полную версию романа читайте в нашей онлайн библиотеке
И когда вышла из машины, тоже не увидела грузного, тяжело дышащего человека, проводившего ее до самой квартиры. Впрочем, соблюдая конспирацию, тот держался на безопасном расстоянии, так что не вызвал бы подозрений даже у очень наблюдательной особы. 

Бабушки дома не оказалось, и Ева открыла дверь своим ключом. Сначала хотела выпить чаю, но не было сил даже дойти до кухни, поэтому она забралась с ногами в большое кресло, уютно спрятанное в углу гостиной, и почти сразу заснула. Разбудил ее бабушкин голос. Елизавета Кирилловна, решившая разобраться во всем немедленно, вернулась домой. Не разуваясь, она стала звонить прямо из прихожей. Набрав междугородний номер, долго слушала длинные гудки и уже собиралась положить трубку, как на том конце откликнулись. 
— Алло, — сказал сонный женский голос. 
— Вера? — уточнила Елизавета Кирилловна. — Скажи, где твоя дочь? 
— Что? Кто это? 
— Где твоя дочь Светлана? — взволнованно повторила та. 
Ева открыла глаза. Она не слышала, что ответил неизвестный человек в трубке, но бабушка при этом сильно разозлилась. 
— Ты что, спишь там?! Просто скажи мне — твоя дочь замужем? Какая у мужа фамилия? Случайно не Бельский? Да проснись же ты, наконец! — затем, помолчав немного, видимо, послушав, спросила: — Ну почему, Вера? Почему ты приносишь одни неприятности? 

Ева выпрямилась и почувствовала отчетливый приступ дежавю, когда забываются бытовые подробности, но остаются ощущения. Она вдруг вспомнила запах смородины, прохладную траву под ногами и то, что в тот день было много солнца. Именно так память вернула события, произошедшие более чем двадцать лет назад. И лишь потом по крупице стала выдавать детали. 

Старая дача с резными деревянными карнизами, окна открыты настежь. Маленькая Ева сидит на крыльце с книжкой в руках. Кажется, это “Дон Кихот” Сервантеса... Она все глубже погружается в чтение, мысленно надевает сверкающие доспехи, взбирается на коня, как вдруг слышит из распахнутого окна встревоженный бабушкин голос: “Ну почему, Вера? Почему ты приносишь одни неприятности?” Кто такая Вера, она не знает и, будучи рассеянным в быту, абсолютно нелюбопытным ребенком, не спрашивает об этом. Хотя прекрасно видит, что бабушка выходит на крыльцо чернее тучи, задумчиво бродит по саду, а затем, вернувшись в дом, садится за свой любимый круглый столик и нервно раскладывает пасьянс на бархатной малиновой скатерти... 

Дежавю продлилось. Бабушка вошла в комнату с тем самым лицом, что и двадцать лет назад. Задумчиво сняла прозрачный шарф с тонкой, по-балетному изогнутой шеи, устало опустилась на диван и... увидела Еву. Вернее, сначала она почувствовала чей-то пристальный взгляд из угла и лишь потом растерянно подняла глаза. 

— Ты? Ты как здесь... 
— У меня есть свой ключ, забыла? 
— Ах, да... Так значит... 
— Да, я все слышала. Кто такая Вера? 
Елизавета Кирилловна протяжно выдохнула. Ей очень, просто очень-очень не хотелось посвящать внучку в эти неприятные события. Слишком много в них было скелетов, темных пятен и прочих аллегорически обозначенных грехов. 
— Кто такая Вера? — настойчиво повторила свой вопрос Ева, и Елизавета Кирилловна сдалась. 
— Ладно, я все расскажу. Тем более что ты, хотела того или нет, сама стала частью этой истории. И откуда он только свалился на нашу голову, твой Бельский! 

История была давней. Настолько давней, что успела местами стереться, как старая довоенная фотография. Память размыла и сгладила острые углы, сжав роман до короткой эпитафии: “Вера. Не прощена и забыта”. 

Когда сорок семь лет назад (о, как же это было давно!) Елизавета Кирилловна, тогда еще просто Лиза, худая и бледная, вышла на крыльцо роддома, в руках она держала двух очаровательных девочек-младенцев. Правую, громко кричащую, немедленно подхватил муж Василий. 
— Это хорошо, что их две, очень хорошо, — быстро заговорил он, не то подбадривая жену, не то успокаивая самого себя. — Назовем их в честь наших мам: твою — Леной, мою — Верой. 

— Что значит “твою”-“мою”? — растерялась Елизавета Кирилловна и тут же подумала, насколько точно он распределил имена. Ей вдруг показалось, что кричащая дочь даже внешне напоминает Веру Наумовну — вздорную задиристую свекровь. В то время как растерянная, немного удивленная Лена (конечно, Лена, другого имени и быть не может) — точная копия ее собственной мамы. 
“Да нет же, глупости, — отмахнулась от этой мысли Елизавета Кирилловна. — Они близнецы — абсолютно одинаковые дети. Во всяком случае, внешне...” 

Это было правдой — девочек с трудом различали родственники и с веселым постоянством путали даже самые близкие подруги. Но внешне одинаковые сестры имели настолько разные характеры, что те же родственники и подруги не уставали поражаться. Леночка, милая домашняя Леночка росла скромным и очень покладистым ребенком со всеми классическими признаками правильной девочки. Она с удовольствием вышивала крестиком и гладью, лепила на пару с бабушкой Леной изумительные пельмени, шила нежные наряды для любимых кукол и пела тоненьким голоском под фортепиано песни о счастливом детстве советских ребятишек. Маминой цирковой профессии она немного стыдилась (что за блажь в таком серьезном возрасте ходить по канату?) и втайне завидовала подруге Свете, мать которой была настоящим доктором. Едва ли не с первого класса Лена мечтала об удачном замужестве, уютном домике с фруктовым садом и большой семье, центром которой стала бы сама. Вера же презирала подобную жизнь, считая ее нудной и безрадостной. Она обожала фокусы и могла по сто раз смотреть одну и ту же цирковую программу лишь для того, чтобы разгадать трюки старого седого мага. 
Ее неудержимо тянуло на авантюры, которые обещали несметные сокровища. Желание разбогатеть стало ее навязчивой идеей. Уже в детском саду Вера совершила свою первую сделку. Взамен на шоколад или игрушку она предлагала детям встречу с настоящей Бабой-ягой. Встреча проходила в кладовке, где грозная уборщица хранила свой инвентарь. Получив плату за услугу, Вера вместе с “клиентом” скрывалась за темной дверью, а там, в кромешной тьме, отступала в угол и начинала говорить страшным голосом: “Ну, здравствуй, малыш. Сейчас я тебя зажарю и съем!” После этой фразы самые смелые пулей вылетали назад и клятвенно заверяли, что видели жуткую старуху, у которой нос крючком и ужасные клыки. 

По сути, авантюризм свой Вера унаследовала от матери, но если у Елизаветы Кирилловны в его основе лежала игра — легкая актерская интрига, то у Веры это качество постепенно приобретало какой-то порочный, едва ли не криминальный оттенок. К семнадцати годам она почувствовала себя вполне созревшей для выгодного брака и скоренько нашла кандидата в мужья — пятидесятилетнего профессора математики. Союз оказался недолгим и закончился сердечным приступом вполне счастливого и бодрого на тот момент молодожена. Его родственники, заподозрив неладное, потребовали экспертизы, которая обнаружила в крови почившего неизвестное лекарство. Доктора в один голос твердили, что на просторах любимой родины такого не водится, а вот в Америке его сколько угодно. Подозрение пало на Веру, водившую знакомство с иностранцами, но дотошные следователи так ничего и не доказали. 
После смерти мужа Вера с лихой беспечностью пустилась в любовные приключения, выбирая для них опасных красавцев, как на подбор сплошь с сомнительным прошлым. Она нарочно сталкивала их лбами, заставляя бешено ревновать, разыгрывала целые спектакли, из-за которых не раз была вынуждена скрываться, и находила в этом особую романтику. Никакие уговоры, просьбы и даже мольбы на нее не действовали. В конце концов Елизавета Кирилловна махнула рукой и переключилась на Леночку, которой, напротив, не хватало решительности и хоть каких-то амбиций. Все это, впрочем, могло бы так и остаться банальной историей о двух непохожих девочках-близнецах, если бы Елена не надумала выйти замуж. 

Первое знакомство с женихом было намечено на субботу. Елизавета Кирилловна испекла пирог с вишней, выставила на стол бутылку заграничного вина, которую берегла для подобного случая, надела свое лучшее платье, привезенное с гастролей по Чехословакии, заставила мужа побриться, Леночку — накраситься и, присев в кресло у окна, стала ждать. А когда в дверь, наконец, позвонили, для усиления торжественности момента включила третий концерт Моцарта. Но вместо жениха явилась Вера, в очередной раз потерявшая свои ключи. Она заявила, что сегодня переночует дома, так как опять поссорилась с Витей (Сашей, Мишей, Костей — Елизавета Кирилловна устала запоминать имена ее ухажеров, сбившись со счета). Вера сняла с себя кофточку, обнажив возмутительно глубокое декольте в полупрозрачном платье, и в этот момент снова раздался звонок. На пороге гостиной вырос Борис — высокий широкоплечий блондин с нордическим профилем. Он, конечно, знал о том, что у Елены есть сестра, но даже предположить не мог такого фантастического сходства. 

— Кто этот милый юноша? — кокетливо спросила Вера и “сделала мордашку”. Именно так Елизавета Кирилловна определяла загадочно-томное выражение лица дочери, появляющееся исключительно в присутствии мужчин. 
Все, что произошло дальше, стало кошмаром для Елены. Борис улыбался, краснел, весело парировал Верины шутки и благосклонно воспринимал ее колкости, словом, вел себя совсем не так, как подобало приличному жениху во время знакомства с родителями невесты. Завязавшаяся в самом начале общая беседа плавно переросла в диалог между ними двумя. Елена покрылась пунцовыми пятнами, то и дело бросала на мать умоляющие взгляды, но замечания Елизаветы Кирилловны весело игнорировались. Однако позже Борис успокоил растревоженную невесту, заверив, что ему нисколько не интересна ее сестра. Что именно в Елене он видит образец лучших качеств, какие должна иметь жена и мать его будущего ребенка. 

А потом была свадьба, на которой, к великой радости Леночки, Веры не оказалось. К?тому времени она встретила какого-то ювелира и укатила с ним в Ленинград. 
В этом месте повествования Елизавета?Кирилловна сделала длинную паузу. Ей?предстояло сообщить внучке самое важное — то, что могло навсегда изменить ее отношение к горячо любимому человеку. Но обойти данный факт было невозможно, ведь именно в нем крылась разгадка... 

В конце лета, когда вечера стали прохладными, а закаты оранжевыми, как пожар, Леночка вышла на балкон старой пятиэтажки, куда их с мужем заселили по приезде в военный городок, посмотрела вниз и почувствовала неожиданное головокружение, а вместе с ним приступ странной тошноты. Почти сразу мелькнула догадка, скорее, даже предчувствие — долгожданное, манящее, пропитанное блаженной радостью, о которой она мечтала едва ли не с пятнадцати лет. Осторожно, словно боясь спугнуть подступившую дурноту, Леночка прошла в прихожую к телефону и заказала по межгороду Москву, куда две недели назад в командировку укатил Борис. Но в гостиничном номере его не оказалось, хотя было уже довольно поздно. Леночка вздохнула, прислушалась к себе и с удовольствием отметила: “Как же здорово меня мутит, Боря будет счастлив!” 

Борис тем временем сидел за столиком ресторана своей гостиницы, в самом дальнем темном углу, пил армянский коньяк, закусывал его до оскомины кислым лимоном и мрачно смотрел на веселую компанию, празднующую юбилей некоего Вениамина Карловича. Судя по подобострастным лицам гостей, юбиляр был “большой шишкой”. Впрочем, голова Бориса была занята куда более важными мыслями. Вот уже десять дней он испытывал мучительные укоры совести и не знал, что делать дальше. 
А случилось вот что. На второй день после приезда их группу повезли в Ленинград для встречи с тамошними физиками. Те изобрели уникальный прибор и жаждали похвастаться им перед менее удачливыми коллегами. Борис, хоть и был любопытен, ехать не хотел, словно что-то предчувствовал. После торжественной демонстрации чудо-техники их отправили на экскурсию по Северной столице, а в самом ее центре дали два часа свободного времени. 

Народ ринулся по магазинам. Борис же, с детства не любивший ходить “стадом”, тихонечко откололся от группы и пошел гулять по Адмиралтейской набережной. Вот там-то, у памятника Петру Первому, его и окликнул родной голос. Обернувшись, он несколько секунд оторопело смотрел на жену, которая непонятным образом очутилась в Ленинграде, да еще сумела разыскать его. Но она вдруг рассмеялась свободно и заливисто, как Лена никогда не умела. 

“Этого мне только не хватало!” — решил Борис, почувствовав уже знакомый трепет. Точно такое же он испытал в день, когда впервые увидел Веру, что было почти необъяснимо, ведь идеальное внешнее сходство сестер не оставляло шансов на разное восприятие. 
— Привет, свояк! — весело сказала Вера. — Неужели ко мне приехал? 
— Нет, я здесь в командировке, — довольно глупо ответил он, из-за волнения не расслышав игривой иронии в голосе. 
Она снова засмеялась, кокетливо поправив кофточку на груди, поцеловала его в щеку. И это был бы обыкновенный, ничем не примечательный поцелуй, если бы Вера буквально одно лишнее мгновение не задержалась у щеки. 

— А я здесь недалеко живу. Вон в том доме, — сказала она. — Хочешь посмотреть? 
— Хочу, — не раздумывая произнес Борис, страшно удивившись собственному ответу. 
“Не ходи!” — строго приказал ему внутренний голос. 
— Тогда пошли, — взяла его под руку Вера. 
“Еще не поздно отказаться...” 
— Квартирка маленькая, но уютная... 
“Ты пожалеешь, Боря”. 
— Между прочим, сама снимаю. С ювелиром покончено. Оказался страшным жлобом, деньги выдавал под расписку, заставлял показывать ему чеки из магазинов, представляешь? Вот здесь направо. Красивый у нас подъезд, правда? 
“Осталось несколько метров, разворачивайся и беги, идиот!” 
— Можешь не разуваться, я еще не убирала... 

Дальнейшее Борис вспоминал со смешанным чувством. С одной стороны, ему было невыносимо стыдно, и эта давящая тяжесть мешала поднять голову и просто взглянуть на небо. Да что там на небо, шагая по улицам чужого города, он боялся смотреть в глаза прохожим — казалось, они все знают и осуждают его. С другой — каждое воспоминание того удивительно быстро пролетевшего часа вызывало пьяняще-сладкую дрожь во всем теле, и Борис, сам того не замечая, начинал улыбаться. Да, они были разными, разными во всем. Ах, если бы Лена настолько же легко и свободно чувствовала себя в постели... Опомнившись, он тут же стряхивал с лица гадкую улыбку и твердо обещал себе, что, вернувшись, обязательно покается перед женой. Но так и не смог. Тем более что по приезде Лена сообщила радостную новость и то, как светились ее глаза, с какой нежностью она предавалась мечтам о будущем ребенке, планируя каждую, до смешного незначительную мелочь, окончательно убедили Бориса забыть, вычеркнуть из памяти ленинградские события. 

А потом для него настали черные времена. Оказалось, что сестра жены тоже беременна и скрывать от родственников счастливого папашу не собирается. Был жуткий скандал. Леночка рыдала и уходила из дома к подругам. Борис всякий раз отыскивал ее и, стоя на коленях, умолял простить. Глядя на их мучения, Елизавета Кирилловна заявила, что отныне у нее одна дочь — Елена, и выставила Веру за дверь, после чего та благополучно растворилась где-то на просторах необъятной, тогда еще неделимой страны. 

— Значит, Светлана — моя сестра? — беззвучно спросила Ева. 
Елизавета Кирилловна вздохнула и, подойдя к внучке, осторожно погладила ее по волосам. 
— И вы все знали правду? Все, кроме меня? 
— Да, знали и договорились молчать. Мы решили, что так будет лучше. Вера звонила пару раз домой и на дачу, хотела привезти дочь, показать нам, но я категорически ей запретила. Твой отец, он... 
— Не надо, — поморщилась Ева. — Не говори сейчас об отце. 
— Вот! Вот именно поэтому, — закивала Елизавета Кирилловна. — Именно поэтому мы и решили, что тебе лучше ничего не знать. 
— Извини, мне нужно пройтись. 
Ева встала и направилась к двери, но у самого выхода остановилась, немного подумав, сказала:   
— Пусть все остается как есть, дома ничего никому не рассказывай. Ни о Бельском, ни о том, что я теперь все знаю, ладно? 
— Ладно, — быстро согласилась бабушка. — Ты вообще в порядке? 
— В порядке. 

Она соврала. Она была не просто не в порядке, а чувствовала такую крупную дрожь во всем теле, что едва могла совладать с ней. Даже зубы стучали, как бывает после долгого купания в холодной воде. 
Несколько дней Ева не могла прийти в себя, стараясь понять, что задело ее больше — предательство отца по отношению к маме или то, что он, зная о беременности Веры, ни разу не попытался увидеть свою вторую дочь. Этот поступок никак не вписывался в его образ, распадался еще в самом начале истории. Ева пробовала представить сырой Ленинград, еще тот, советский, без назойливой рекламы и сверкающих разноцветными огнями витрин, Адмиралтейскую набережную, памятник Петру... И то, как за спиной отца появляется мама, только более эксцентричная, веселая в яркой кофточке и с другой прической, например смешной челкой-козырьком, какую любили взбивать отчаянные модницы тех лет. Как отец понимает, что это Вера, а потом... Вот как раз “потом” и не складывалось, не клеилось, не срасталось. 

А бабушка? С каким равнодушным безразличием она отнеслась к новости о смерти второй своей внучки, которую никогда не видела и теперь уже точно не увидит. Ни капли сожаления, запоздалых раскаяний или просто обычного человеческого сострадания. Да, в общем-то, все они хороши. Семейный портрет — образец подчеркнутого благополучия, где каждый, как мог, демонстрировал свою любовь к ближнему, треснул и рассыпался, словно старый хрупкий фарфор. Осколки смешались и перестали подходить друг другу. Как ни складывай — получались совсем другие незнакомые лица. 
Домой Ева возвращалась за полночь, чтобы ни с кем особо не разговаривать. Однако отец каждый раз ждал ее, волновался. Приходилось ссылаться на головную боль или плохое настроение, но с каждым днем делать это становилось все труднее. Борис Гаврилович, будто что-то чувствуя, задавал разные, не всегда уместные вопросы и заглядывал дочери в глаза. 

И Бельский все чаще стал присматриваться к ней, словно тоже пытался разгадать ее тайну. От напряжения голова шла кругом. Тем не менее у Евы созрел план, и единственным человеком, с которым она могла обсудить его подробно, была бабушка. 

— Очень интересно... 
Гилерович еще раз пасьянсом разложил на столе сделанные снимки и задумался. Поведение Ланы после аварии радикально изменилось. Во-первых, она перестала шататься по магазинам, тоннами скупая дорогущее барахло. Во-вторых, больше не виделась с любовником, зато встречалась с какой-то старухой, судя по всему, той самой, которую упоминал Бельский. В-третьих, она не ночевала дома, ловила такси, ехала в спальный район на Маяковского и скрывалась в одном из подъездов. Гилеровичу удалось вычислить номер квартиры и даже выяснить, что в ней проживает семейство Крыловых — муж, жена и дочь, на подробности не хватило времени. И наконец, в-четвертых, — что очень развеселило сыщика, — он сфотографировал Лану выходящей из библиотеки. Это было так же нереально, как увидеть играющего на скрипке лося. Лана и библиотека?! Раздираемый любопытством Гилерович отбросил лень, пешком поднялся по крутой мраморной лестнице на третий этаж и проделал несложный профессиональный трюк. 

— Милая барышня, — обратился он к одной из библиотекарш — некрасивой, вечно простуженной Лере с воспаленным от насморка носом. — Моя знакомая — Светлана Бельская брала у вас книгу Розамунды Пилчер “Голоса лета”. Будьте любезны, подскажите, вернула ли она ее? 

Произнеся все это тихим вкрадчивым голосом, Гилерович посмотрел на девушку так, как смотрят на несомненных красоток, — с робким восхищением и готовностью исполнить любую прихоть. Покоренная его галантностью, Лера старательно перерыла всю картотеку, однако Светланы Бельской среди посетителей не нашла. 
— Но я ведь только что видел ее выходящей из парадного! — не выдержал Гилерович и в точности обрисовал Лану. 
Лера на секунду задумалась и с легким недоумением произнесла: 
— Судя по портрету, это была Ева Крылова — наша сотрудница. Она написала заявление на отпуск и ушла как раз минут за пять до вашего прихода... 
— Крылова? — встрепенулся сыщик с охотничьим азартом. — Не та ли это Крылова, которая живет с родителями на Маяковского? 

(Продолжение следует.)

Поделись с подружками :