Вторая жизнь Евы. Глава 9.

Поделись с подружками :
(Продолжение. Начало в № 1–8, 2012 журнала “Натали”)
Полную версию романа читайте в нашей онлайн библиотеке
Очень интересно... Гилерович еще раз пасьянсом разложил на столе сделанные снимки и задумался. Поведение Ланы после аварии радикально изменилось. Во-первых, она перестала шататься по магазинам, тоннами скупая дорогущее барахло. Во-вторых, больше не виделась с любовником, зато встречалась с какой-то старухой, судя по всему, той самой, о которой упоминал Бельский. В-третьих, она не ночевала дома, ловила такси, ехала в спальный район на Маяковского и скрывалась в одном из подъездов. Гилеровичу удалось вычислить номер квартиры и даже выяснить, что в ней проживает семейство Крыловых — муж, жена и дочь, на подробности не хватило времени. И, наконец, в-четвертых, — что очень развеселило сыщика, — он сфотографировал Лану выходящей из библиотеки. Это было также нереально, как увидеть играющего на скрипке лося. Лана и библиотека?! Раздираемый любопытством Гилерович отбросил лень, пешком поднялся по крутой мраморной лестнице на третий этаж и проделал несложный профессиональный трюк.
— Милая барышня, — обратился он к одной из библиотекарш — некрасивой, вечно простуженной Лере с воспаленным от насморка носом. — Моя знакомая, Светлана Бельская, брала у вас книгу Розамунды Пилчер “Голоса лета”. Будьте любезны, подскажите, вернула ли она ее?
Произнеся все это тихим вкрадчивым голосом, Гилерович посмотрел на девушку так, как смотрят на несомненных красоток — с робким восхищением и готовностью исполнить любую прихоть. Покоренная его галантностью, Лера старательно перерыла всю картотеку, однако Светланы Бельской среди посетителей не нашла.
— Но я ведь только что видел ее выходящей из парадного! — не выдержал Гилерович и в точности обрисовал Лану.
Лера на секунду задумалась и с легким недоумением произнесла:
— Судя по портрету, это была Ева Крылова — наша сотрудница. Она написала заявление на отпуск и ушла как раз минут за пять до вашего прихода...
— Крылова? — встрепенулся сыщик с охотничьим азартом. — Не та ли это Крылова, которая живет с родителями на Маяковского?
— Вроде бы да... — сосредоточенно наморщила лоб девушка и, напугав гостя, неожиданно зычным голосом закричала: — Ты не помнишь, Крылова на Маяковского живет?!
Из боковой двери тут же выглянуло широкое, покрытое мелкой сыпью лицо, кивнуло и скрылось снова.
“Да они здесь как на подбор...” — весело подумал Гилерович.
Наскоро попрощавшись с Лерой, он покинул библиотеку и, предвкушая будущий триумф, засеменил к машине.

***
Сначала Ева хотела воспользоваться своим ключом, но немного подумала и позвонила. Бабушка открыла тут же, словно стояла под дверью.
— Заходи, — сказала она тоном революционерки-подпольщицы и, окинув цепким взглядом лестничную клетку, закрыла за внучкой дверь.
— Опять мания преследования? — улыбнулась Ева. — Сколько их на этот раз?
— Один. Но точно филёр!
— Филёр? У тебя лексикон дамы девятнадцатого века...
— Шпион, ищейка, соглядатай... какая разница? — отмахнулась Елизавета Кирилловна. — Сначала он крутился под моими окнами, а потом я заметила его в аптеке. Покупал перекись водорода. Какой нормальный человек будет стоять в километровой очереди за бутылочкой перекиси?  
— Ну мало ли?
— Мало! Он шпик, говорю я тебе... Толстый такой, весь в складку, как шарпей, не замечала?
— Бабуля, это пунктик, — сказала Ева, подойдя к окну.
Внизу, на детской площадке, играли мальчишки. Справа на скамейке увлеченно общались две мамаши. Слева, чуть поодаль, курил молодой человек.
— Смотри, какой подозрительный тип...
— Где?! — Елизавета Кирилловна метнулась к окну.  
— Видишь, как он нервно курит? И глазами стреляет, видишь?
— Точно!
— Ну вот. Это и есть пунктик.
Из подъезда вышла девушка — маленькая, с веселым хвостиком на макушке, и тут же повисла на парне, обвив его шею руками. Он деланно нахмурился, выстрелил окурком в сторону, что-то сказал, сняв ее руки, и пошел. Впрочем, не очень быстро, так, чтобы девушка смогла догнать его без труда, что она и сделала.  
— Послушай... — наконец, решилась Ева. — Я хочу увидеть Веру.
— Кого?
— Твою дочь, мою тетку.
— Зачем?!
Елизавета Кирилловна растерянно завертела головой в поисках невидимой поддержки. Что-то подобное она предчувствовала, хотя и гнала плохие мысли прочь. Если все узнают, что тайна для Евы больше не тайна... На этом месте у Елизаветы Кирилловны перехватывало дыхание. Она представляла испуганное лицо Елены, растерянного Бориса, у которого наверняка случится инфаркт или инсульт... Представляла трагическую физиономию Таисии Семеновны... Нет, нет и нет! Да и какой смысл в этой встрече?
— Зачем, Ева? — повторила она, вложив в вопрос максимум страданий. Что ни говори, Елизавета Кирилловна была отменной актрисой и, если бы не цирк, возможно, снискала бы всемирную экранную славу.
— Я хочу поговорить с ней о Лане... И потом, это моя родная тетка.
— Не понимаю!
Елизавета Кирилловна по-сиротски присела на край дивана и вздохнула.
— Наши ничего не узнают, — пообещала Ева. — Мы им не скажем.

***
В считанные минуты ветер собрал стаю чернильных туч, и во всем городе померк свет. Ливень грянул мгновенно, зазевавшиеся прохожие не успели сделать и двух шагов к спасительным козырькам, как промокли до нитки. Гилерович съехал на обочину и остановился. Уже месяц у него не работали дворники, а починить руки не доходили, да и денег было в обрез. Дождь барабанил по крыше с такой силой, словно собирался пробить ее насквозь. До клиники Бельского оставался какой-то километр. Гилерович достал примятую пачку сигарет и закурил. Опаздывать не хотелось, заказчик этого не прощал, невзирая на объективность причин. Заказчик... Интересно, как он отреагирует на информацию о Лане? Если ее вообще зовут Ланой... Скорее всего, захочет продолжить расследование, ведь по сути пока что в этом деле одни вопросы. Почему она скрыла от него свое настоящее имя и родителей? Почему резко изменила поведение? Возможно, что-то задумала? Нужно будет удвоить гонорар ввиду особой сложности расследования и масштабов разоблачения...    
Салон заполнился дымом, Гилерович попробовал опустить стекло, но был вынужден поднять его снова — упругие косые струи тут же отхлестали его по щекам. Он посмотрел на часы — до встречи оставалось три минуты.
“Три минуты”, — мысленно отметил Бельский, глядя на стену с большими, беззвучно идущими часами — уже третьими по счету. Их предшественников он приказал заменить из-за громкого хода, который невероятно раздражал. Особенно ночью, когда слух обострялся, а звуки усиливались так, будто доносились из колодца. Вообще, отношения со временем у Бельского совсем испортились. Казалось, оно мстило ему за былую скупость, когда с хладнокровной расчетливостью он пытался уместить в один час сразу несколько дел, не тратясь на чувства и эмоции. Теперь, даже работая с бумагами или общаясь с подчиненными, Бельский ощущал тягучесть времени, даже научился видеть и осязать его мягкое бесформенное тело, обволакивающее пальцы прохладной жижей. Он давал распоряжения, в которых больше не видел смысла, требовал отчетов, которые потеряли всякое значение, и с каждым днем все яснее понимал, что им управляет инерция — чистая физика: свойство тела сохранять какое-то время равномерное прямолинейное движение. Не то чтобы он потерял вкус к жизни, просто тот изменился неожиданным образом.
В лучшие мгновения полусонного забытья Бельский видел себя и Лану в саду увитого виноградником дома где-то на юге Франции. Солнце пробивалось сквозь листву и ажурным узором ложилось на белоснежный стол. На столе — голубой фарфоровый чайник с изящно выгнутой ручкой, в такт ему — две высокие чашки, в центре возвышалось большое серебряное блюдо с ореховым печеньем... Они сидели в плетеных креслах, пили чай и слушали какую-то незатейливую французскую песенку, доносящуюся из соседнего двора. И было так хорошо, так спокойно... А потом он просыпался и видел часы на белой стене. В первую секунду казалось, что они остановились, и, от природы не будучи суеверным, Бельский тут же вспоминал о всяких роковых знаках и прочей мистической ерунде. Затем стрелка лениво, словно играя с ним, сдвигалась, следуя привычному кругу, и бесформенное время невыносимо медленно растекалось по комнате. Он снова закрывал глаза, надеясь вернуть хотя бы узорное солнце на белом столе, но ничего не выходило, под веками дрожали бессмысленные зеленовато-бурые пятна.
И вдруг в дверь постучали. Пять коротких, осторожных ударов — ее стиль. Именно в эти секунды, пока еще дверь была заперта и до встречи оставался всего один шаг, он с пронзительной отчетливостью понимал, как сильно ждет ее. Так было уже много раз, но только не теперь. С минуты на минуту должен был прийти Гилерович, и их встреча могла разрушить все планы.
— Привет! Я сегодня на час раньше, извини, если помешала... — бесшумно проскользнула в комнату Лана. — Зато я с букетом. Шла мимо цветочного рынка, а тут ливень. Пришлось прятаться между хризантем. Пока ждала — выбрала вот эти. Красивые, правда?
— Правда.
Бельский невольно улыбнулся. Именно такую, домашнюю, в майке и джинсах, с цветами в руках ее легче всего было представить в той французской деревушке. Он тут же в воображении поискал место для букета и водрузил его в самом центре узорного стола, в услужливо материализовавшуюся вазу.
— Ты голоден?
— Не очень. Меня кормили диетическим супом и салатом для кроликов — без соли и перца. Все не съедобно, но жутко полезно...
— А я принесла фруктов. Те, что доктор разрешил... Сейчас схожу за блюдом и вазу заодно возьму. Зачем они уносят посуду, вот же есть прекрасный шкаф... Нужно сказать им.
Ева вышла из номера. Она наконец-то изучила запутанную планировку клиники. Первый поворот направо, третья дверь, милая консьержка с аккуратно уложенными назад волосами...    
Когда она покинула комнату, Бельский быстро набрал номер на мобильном и почти сразу услышал ответ.
— Владислав Николаевич, я уже в клинике, — отрапортовал Гилерович, задыхаясь от торопливого шага. — Начался ливень, поэтому я...
— Разворачивайся назад, — бесцеремонно перебил его Бельский. — Придешь вечером, когда я позвоню.
Сыщик остановился и почувствовал неприятную горечь во рту.
“Какая сволочь, мать твою... — мысленно выругался он. — Я ему что, крепостной? Ни “здрасьте”, ни “извини”... Нет, рассчитывать на прибавку гонорара бессмысленно. Скорее, будет наоборот — получив зацепки, Бельский найдет кого-то пошустрее, а мне даст отставку. Без всяких объяснений. Хорошо, если еще заплатит то, что обещал...”
Гилерович шумно вздохнул и уже собрался уходить, как вдруг увидел Лану. Та шла по коридору, озираясь по сторонам, словно искала что-то на стенах.
А она действительно искала. В подсобке консьержки не оказалось, зато на двери Ева обнаружила записку: “Я в 315-м номере”. Можно, конечно, было обойтись без блюда и вазы, но ей стало жаль цветов. Словом, она отправилась разыскивать указанный номер и, как всегда, заблудилась.  
— Конечно! — едва ли не выкрикнул сыщик, проводив ее взглядом. На него снизошла спасительная идея. Долой диктатора Бельского! Пусть умоется своим гонором и гонораром. Ха! Гилеровичу не нужны подачки, он получит плату из других рук, и это будут совсем другие деньги. Да-да-да! Как же он сразу-то не додумался? Шантаж? Пусть так. Плевать! Тем более что Лана его заслуживает. Она ничем не лучше своего муженька, но ее интерес будет шкурным в прямом смысле этого слова... Гилерович, ты гений! Гений!   
От этих мыслей сыщик не просто приободрился, а ощутил невероятный прилив энергии так, что сам не заметил, как оказался у машины. Сев в нее, смачно закурил. Ему предстояла кропотливая работа. А как же иначе? Сбор компромата не терпит суеты...
Тем временем Ева нашла консьержку, и та, испуганно лопоча извинения, принесла в номер целую гору посуды. Поставив цветы в воду и разложив фрукты, Ева подошла к окну.
— Здесь очень душно...
Распахнула створки и впустила солнце. Именно впустила. Так вышло, что стоило ей открыть окно, тучу разорвал тугой ослепительный луч. Он выстрелил прямо в комнату, заставив Бельского блаженно прищуриться. Это походило на чудо, а может, чудом и было. Тонкий солнечный силуэт жены показался ему невесомым. Не хватало крыльев... впрочем, он не удивился бы, увидев их.  
— Так лучше?
Легкий порыв ветра качнул прозрачную занавеску. Пролетев над полом, Лана приземлилась на край постели. Бельский стряхнул наваждение и коснулся ее руки.
— Что-то не так?
— Нет, все так... и даже лучше, — улыбнулся он, — просто мне показалось, что ты... Ерунда...
— Доктор говорит, динамика выздоровления хорошая. Еще одна операция и...
— И я стану ходить? Ты в это веришь?
— Верю. Ты уже сейчас можешь попробовать. Просто организм слишком ослаблен. Пока ослаблен. Но мы восстановимся.
— Мы?
— Да. Что тебя удивляет?
Вместо ответа он взял ее ладонь и осторожно приложил к своим губам. Прикрыл глаза и как будто заснул.
И Еве вдруг стало невыносимо жаль этого человека, такого слабого и беззащитного перед болезнью. Ей захотелось погладить его по голове, поцеловать в макушку, сказать: “Ничего, ничего, все обойдется...” Но вряд ли так делала Лана. Бог мой, как же сложно играть чужую роль, не зная прототипа... Как трудно сдерживать себя, контролировать каждое движение и слово... Как страшно отмечать в собственном голосе непривычные интонации... Но больше всего ее пугали мысли, являющиеся без спроса. Чужие мысли. Иногда казалось, что они почти незаметно, но, увы, неотвратимо сводят ее с ума.
— Может, останешься сегодня со мной? — спросил Бельский. — Поужинаем на террасе, посмотрим какой-нибудь фильм...
— Сегодня не получится, — вздохнула она. — Я как раз собиралась тебе сказать...
...Да, лучше сказать правду, точнее, полуправду, ведь ложь рано или поздно выплывет наружу...
— ...в общем, мне нужно съездить к маме...
— Ты это серьезно? — удивленно приподнялся с подушек Бельский. — К маме?! Ты никогда не называла ее мамой... В лучшем случае — “мать”. Ты же ненавидишь ее, Лана. Да и не виделись вы уже миллион лет...
— Ненавидела, — мягко поправила его Ева. — Но теперь я смотрю на наши отношения совсем иначе. Тебя ведь тоже изменила эта авария...
— Да, я стал калекой, — холодно произнес он.
— Не в этом суть. Ты стал другим...
Когда за женой закрылась дверь, Бельский набрал номер на мобильном.
— У тебя есть новости? — без предисловий сухо спросил он.
— Особых нет. Все, как обычно, — магазины, рестораны, модные салоны, — выдал Гилерович заранее отрепетированный текст.
— Любовник?
— Нет. Точно нет.
— Ладно, посмотрим. Сегодня Лана сказала, что собирается поехать к матери. Проследи за ней. Глаз не спускай, понял?
— Все сделаем, — бодро ответил сыщик, выхватив взглядом появившуюся на ступеньках хрупкую фигурку. — Объект как раз вышел из клиники и я... — но Бельский уже отключил связь.
Выругавшись в очередной раз, Гилерович завел машину и тронулся с места.

***
В электричке было душно. Густо пахло прелой травой, беляшами, лекарством и еще чем-то неприятно едким, накатывающим волнами из тамбура. К счастью, ближайшее свободное место оказалось у открытого окна, Ева быстро заняла его, в надежде на свежий воздух потянула носом и разочарованно вздохнула. Погода была безветренной, жара стояла плотной стеной, заставляя людей двигаться вяло, как в полусне. Ева посмотрела в окно. Перрон качнулся и начал медленно уплывать назад, отчего ей вдруг стало грустно, словно она навсегда покидала свой город, а впереди ее ждала пугающая неизвестность. Чтобы как-то отвлечься, Ева принялась рассматривать пассажиров и с удивлением отметила общую для всех черту — какое-то фатально-гнетущее настроение. В поисках хотя бы одного счастливого человека она скользнула взглядом по лицам. Ей было очень важно найти его, как подтверждение, что поезд едет не в черную дыру, а в обыкновенную провинцию. Что он не сойдет с рельсов, не загорится, не столкнется с другим, ошибочно несущимся навстречу по их колее... Пожалуй, один из пассажиров мог бы унять разбушевавшееся воображение. Безмятежное выражение на абсолютно спокойном, хотя и неприятном лице. “Похож на старого больного пса”, — отметила Ева и тут же вспомнила бабушку. “Толстый такой, весь в складку, как шарпей, не замечала?”
Мужчина так же сидел у окна, только с другой стороны вагона, в трех рядах от нее. Он читал газету, задумчиво оттопырив нижнюю губу, и, казалось, был полностью погружен в текст. И все же Ева почувствовала какое-то едва уловимое разногласие между его внешним обликом и поведением, хотя никак не могла понять, в чем именно оно выражалось... Ну, конечно! Ему было невыносимо жарко. Капельки пота стекали по вискам, дрожали над губой и падали со лба на тяжелые веки, однако мужчина даже не пытался убрать их, будто не замечал или боялся пошевелиться. Дискомфорт, который он испытывал, никак не сочетался с блаженной, почти показной расслабленностью. “Да нет же, это пунктик, доставшийся в подарок от бабули”, — рассудила Ева и решила больше не смотреть в его сторону. Лучше хорошенько продумать предстоящую встречу. Конечно, она не станет обманывать мамину сестру, прикидываясь ее дочерью, как не станет и рассказывать о трагической гибели последней. Она просто познакомится с ней, поговорит о Лане, попросит показать фотографии... Зачем? Этот вопрос имел два ответа. Первый — официальный — звучал так: “У меня слишком мало информации. Я играю чужую роль на ощупь и каждую минуту боюсь провалиться”. Второй Ева тщательно скрывала даже от самой себя. Ей не хотелось признавать, что все это время она как бы соревновалась с Ланой. Сперва выискивала у той достоинства, а не найдя, расстраивалась. За что-то же Бельский полюбил ее? Вот это навязчивое “за что?” и не давало покоя. Еве нужно было найти хотя бы маленькую зацепку, тонкий крючочек, на который она смогла бы нанизать то лучшее, что сделало бы Лану достойной соперницей. Так как соперницы уже не было в живых, желание выглядело крайне эгоистичным, но, к своему удивлению, Ева не испытывала ни грамма стыда...
Электричка со вздохом остановилась. Народ оживился, потянулся за корзинами и сумками. Выйдя из душного вагона, Ева направилась к стоянке такси. Завидев ее, сразу три водителя вышли навстречу.
— Куда едем, красавица? — спросили они почти одновременно.
— Улица Виноградная, двадцать три, — ответила она тому, кто внушал больше доверия, — пожилому коренастому мужчине с шевелюрой благородно-седых волос.
— Садитесь, — пригласил он ее жестом к машине, сам открыл дверцу и, явно гордясь собой, неторопливо прошествовал мимо коллег.
Почти сразу Ева пожалела о своем выборе. Водитель не умолкал ни на секунду, сыпал вопросами: “кто?”, “откуда?”, “зачем приехала в их милую, но все же глухомань?” Потом начал читать стихи собственного сочинения и даже петь. Стихи были чудовищными, слух отсутствовал. Впрочем, Ева, еще с детства научившаяся пропускать мимо ушей ненужную информацию, быстро переключилась на собственные мысли. Она смотрела на убогий промышленный пейзаж за окном и думала о том, как сильно должна была наказать жизнь Веру, чтобы та променяла дивный Ленинград на безрадостную глушь. А еще — здесь выросла Лана. Каждый день она видела вот эти покрытые копотью заводские трубы, покосившиеся заборы, серые коробки однотипных пятиэтажек... Ева тут же вспомнила военный городок своего детства, и он показался ей сказкой. Вскоре безликие коробки сменились частными домиками, увы, такими же убогими.
— Спасибо, жизнь, за мудрость, что подарила мне. Спасибо за удачу, спасибо, жизнь, тебе! — торжественно закончил таксист, видимо, одно из лучших своих произведений и, сияя улыбкой, спросил. — Ну как?
— Гениально, — ответила Ева. — А долго нам еще добираться?
— Так мы уже приехали! Вот она, ваша Виноградная, двадцать три. На калитке написано...
Расплатившись, она вышла из машины и осмотрелась. За неровным дощатым забором стоял маленький домик. Когда-то он был выкрашен розовой краской, которая теперь местами проступала на облупившихся стенах. Покрытая шифером крыша была залатана в трех местах, рамы на окнах потемнели от воды, и даже запущенный, но вполне живой сад, окружавший дом, не сумел украсить эту унылую картину.
Калитка оказалась закрытой на самодельную проволочную петлю. Справившись с ней одним движением, Ева вошла во двор, поднялась по ступенькам и постучала в дверь. Потом еще раз и еще. “Надо бы спросить у соседей”, — решила она и тут же услышала громкий женский голос:
— Приехала? С чего бы это?!
Ева обернулась и увидела худую, небрежно напомаженную женщину в аляповатом брючном костюме. Она совсем не была похожа на маму, лишь глаза — большие, слегка раскосые, смотрели с таким же удивленным прищуром.
— Зачем приперлась-то? — грубо спросила Вера. — Ну, чего молчишь? Неужели о сыне вспомнила, кукушка?! Глаза б мои на тебя не смотрели...

(Продолжение следует.)
Поделись с подружками :