Мужчина для любимой. Глава 12

Поделись с подружками :
(Окончание. Начало в № 1–11, 2013 журнала “Натали”)
Все было до безумия красиво. Неизвестно откуда взявшаяся музыка нежными волнами растекалась по террасе, шумел прибой, вино искрилось в высоких бокалах, ветер пах цветами, и под бархатным сводом неба горели изумрудные звезды... 
Проснулась Лена от его голоса. Андрей говорил во сне, сбивчиво повторяя одну и ту же фразу: “Не уезжай больше, не уезжай...” Она наклонилась и, поцеловав его в нос, прошептала:
— Больше не уеду, не волнуйся. Я тебе еще надоем, Градов. 
— Яна, — протянул он со счастливой улыбкой, — Яна, Яночка.

Словно пронзенная током, Лена подскочила в постели, машинально зажгла свет, но тут же погасила его. Встала. Подошла к окну. Вернулась назад. Легла. Снова встала. За окном было еще темно, однако падающего на постель света оказалось достаточно, чтобы разглядеть его счастливое лицо. Андрей по-прежнему улыбался во сне, продолжая что-то шептать. 
“Значит, он, как и Данилов, был тоже влюблен в маму. Вот почему бабушка замялась, когда услышала его фамилию, — подумала она и ужаснулась. — Неужели это проклятие теперь будет преследовать меня всю жизнь?! А может, я и рождена только за тем, чтобы стать ее тенью? Кто я вообще такая?! Ошибка. Пустышка. Суррогат”.
Ощутив сильный, в одно мгновение охвативший тело озноб, Лена укуталась в плед, но это не помогло. Дрожь усиливалась, сердце бешено стучало, выпрыгивая из груди. Ее начало мутить, к горлу подкатил удушающий ком, захотелось срочно выйти на воздух, а еще лучше — окунуться с головой в прохладную воду. 
Лена быстро оделась и выскочила из номера. Очутившись на улице, она пошла в сторону моря. Во всяком случае, ей так думалось. Лабиринты улиц, еще недавно забавлявшие ее, стали напоминать ловушку, и чем дольше она шла, временами переходя на бег, тем запутаннее все становилось вокруг. В конце концов Лена выбралась на просторное место, оказавшееся дорогой. Но это она поняла, лишь когда увидела яркий, бьющий в глаза свет. Прямо на нее, слепя фарами, летела машина...

Из-за небывало густого тумана самолет кружил над портом больше получаса. За это время разговорчивая соседка Данилова — большая, как гренадер, женщина лет шестидесяти — успела признаться ему во всех своих грехах и довольно громко, так, что слышали все, включая стюардесс, покаяться в них же перед Господом. 
— Мы не падаем, — в который раз сказал ей Данилов, — просто внизу туман.
— Они всегда так говорят, — отмахнулась соседка. — А на самом деле у нас может быть что угодно! Например, отказали шасси. Или хвост отваливается... Господи, помоги нам! — воскликнула она, в очередной раз молитвенно сложив руки на груди. — Мне еще внука надо на ноги поставить и дочку с этим мерзавцем развести... 
“Вот уж действительно было бы глупо, — подумал Данилов, — выжить после стольких месяцев ожидания смерти, чтобы совершенно здоровым погибнуть в самолете с отвалившимся хвостом”. В том, что он здоров, Данилов уже не сомневался. Да и Борк, отпуская его домой, хоть и предупредил о необходимости соблюдать режим лечения, но сделал это без особого нажима, как будто речь шла о пустяке, обыкновенной формальности. Сейчас было важно совсем другое — найти Лену и рассказать ей правду. Она простит. Должна простить. Конечно, измена остается изменой, но обстоятельства, в которых она произошла, не могли не оправдать его.
Наконец объявили посадку. Самолет мягко коснулся земли, пассажиры зааплодировали. Большая женщина заплакала и прижала Данилова к своей пышной груди.

— Мы теперь почти родня, — сказала она, промокнув влажное лицо салфеткой.
Отделавшись от “родственницы” на выдаче багажа, где она переживала о своем драгоценном, набитом гостинцами чемодане, Данилов направился к стоянке. Барахлившая перед отъездом машина завелась с первого раза. Воскресный город приятно удивил пустыми дорогами, и через полчаса Борис был дома. 
— Лена! — позвал он, войдя в дверь, но ответа не получил. 
При беглом взгляде на покрытую пылью мебель стало ясно — квартира пустует не первую неделю. Скорее всего, жена живет у бабушки, — решил он и от одной мысли о вынужденной встрече с Еленой Петровной поморщился.  
Старуха, как мысленно называл ее Данилов, “не подвела” — даже не впустила в дом. Монументом застыв в дверном проеме, слово в слово повторила текст их телефонного разговора. Мол, мы в ссоре, поэтому знать не знаю, где твоя драгоценная Елена. Однако живое общение внесло свои коррективы. Глядя в глаза женщины, Данилов отчетливо понял, что она врет, и попробовал все исправить — коротко и предельно четко изложить причины своего конфликта с Леной.
— Я могу все объяснить, — сказал он. — Дело в том, что я был болен...
— Это точно! — не дав договорить, отрезала старуха. — Нормальный человек никогда не принесет столько страданий тому, кто его так любит. А если вы решили исповедаться, то пришли не по адресу. Идите в церковь. И любовницу с собой прихватите!

Последняя фраза была брошена уже через дверь, которую женщина демонстративно захлопнула перед самым его носом. Постояв немного, Данилов развернулся и пошел прочь. 
На улице поднялся сильный ветер, из низкой тяжелой тучи, как из вспоротой подушки, хлопьями повалил снег. Ранний, первый, не предсказанный ни одним прогнозом. Борис поднял лицо к небу и закрыл глаза. Он не знал, как быть дальше. Двух подаренных Борком дней вряд ли хватит для того, чтобы отыскать Лену, но возвращаться в Гамбург, не повидав ее, он не мог. 
Дождавшись, когда шаги на лестничной клетке стихнут, Елена Петровна вошла в квартиру. Руки ее дрожали, на щеках пылал девичий румянец. 
— Вот и хорошо, очень хорошо, — прошептала она, взглянув в зеркало на свое встревоженное лицо. Неожиданно для самой себя вместо вкуса победы она вдруг ощутила чувство вины перед этим “отвратительным, наглым и самоуверенным типом”. 

“Что он там плел про какую-то болезнь? Врал, наверное. Хотел разжалобить. Ну ничего, время пройдет, и Леночка забудет о нем, как о ночном кошмаре. У нее получится. Тем более теперь, когда столько хороших новостей...”
Вчера пришло письмо о том, что проект Лены вошел в пятерку лучших. Это было официальное приглашение для участия в конкурсе победителей — шанс, способный изменить всю ее жизнь. Елена Петровна, невзирая на роуминг (такое событие!) тут же позвонила внучке, но ее телефон молчал. Тогда она отправила sms. Целый час неумело и терпеливо набирала буквы, которые, словно нарочно, прятались от нее, подсовывая вместо себя другие. В итоге получилось: “Ты поведила вкоп курсе! Твоя побота огна изпяти луччих!”
Елена Петровна выглянула в окно, с удивлением сказала: “Снег...” и задумалась. На душе было тяжело, и это никак не относилось к визиту Данилова. Конечно, он оставил неприятное послевкусие, но тяжесть имела другую причину — непонятную, связанную с гнетущим предчувствием чего-то. Вот только чего? Достав из кармана вязаного жилета телефон, Елена Петровна еще раз проверила сообщения. Ответа от Лены не было. Может, sms не дошло?  
   
Бледная, с повязкой на голове, сквозь которую проступали потемневшие пятна крови, она лежала на высокой белой постели. Медсестра поменяла лекарство в капельнице, проверила катетер, смочила ее губы влажной салфеткой и вопросительно посмотрела на доктора.
— Можете идти, — сказал тот, листая бумаги с недавно пришедшими анализами.
Андрей покосился на него с недоверием. Доктор — долговязый сутулый грек был неприлично молод и больше походил на начинающего интерна. “Димитриос Алексакис, хирург”, — было написано на его бедже. 
— Не я принимал ее, — перехватив взгляд, сказал он. — Меня вызвали, так как я знаю русский. Родственники из Ростова постарались. Дед-казак с рождения учил, все мечтал свозить на родину. Не успел. Но я и сам хотел бы съездить.
— Что с ней? — прервав поток ненужной информации, спросил Андрей. 
— Черепно-мозговая средней тяжести.
— Когда она придет в сознание?
— Не могу сказать. Это знает лишь Бог.
— Но она выживет? 
Доктор отложил бумаги, устало потер глаза и неоднозначно кивнул. Давать обещания в таком деле было глупостью. Иногда самые оптимистичные прогнозы разбивались в прах неожиданной реакцией организма.
— Шансы высоки, — сказал он обтекаемо, извинился и, сославшись на занятость, покинул палату.  
Андрей пристально, словно видя впервые, вгляделся в бледное лицо Лены. О том, что именно произошло в эту злополучную ночь, он мог только догадываться. Ему приснилась Яна. Сон смешался с реальностью, и в какой-то момент он увидел ее совсем близко, почувствовал тепло маленьких рук, ощутил дыхание, кажется, назвал по имени и только потом, утром, понял, что это была Лена. Как же все глупо, нелепо вышло. 
Андрей достал телефон, немного подумал и, отыскав в контактах номер Данилова, нажал кнопку вызова.  
          
— Почему так много снега? Разве уже зима? — спросила она, но никто не ответил. 
Лена посмотрела вниз и увидела свои босые ноги. Удивилась, что не чувствует холода, пошевелила пальцами и ничего не ощутила. Она стояла посреди большого города на пустой аллее в длинной белой рубахе, с изумлением наблюдая, как  снежные хлопья, отрываясь от земли, медленно взлетают в небо. Словно хмельной киномеханик, забывшись, пустил пленку наоборот, и жизнь покатилась назад, к началу. 
— Ты все-таки пришла? — раздался за ее спиной знакомый голос.
Она обернулась и увидела мать. На ней была такая же рубаха, в волосах запутались снежинки. 
— Мама, — прошептала Лена и тихо заплакала, в одно мгновение почувствовав, насколько сильно соскучилась по ней. Вместе с этим пришло и осознание произошедшего.
— Значит, я тоже... Как и ты? Что со мной случилось?
— Ты выбежала на дорогу навстречу машине. Водитель не успел затормозить. 
— Кто он? — зачем-то спросила Лена.
— Старый грек, отец большого семейства. Пятеро детей, двенадцать внуков.
— Он жив? 
— Да. Только теперь его могут посадить, свидетелей не было, а ты выскочила прямо на пешеходный переход. Сбить человека — это все-таки преступление.
— Я расскажу им, как все было. 
Яна грустно улыбнулась и, протянув руки, обняла дочь. 
— Мамочка, — выдохнула та. — Мне так тебя не хватает...
— Я знаю. Я тоже тебя очень люблю. И всегда буду любить. А еще... Не злись на меня, ладно? Видит Бог, я не хотела этого.  
И вдруг Лена, словно подпрыгнув на батуте, оторвалась от земли и полетела вверх. Поднимаясь все выше и выше, она видела, как мамин силуэт стремительно уменьшается, превращаясь в маленькую темную точку на ослепительно белом снегу.
— Она очнулась, — тихо сказал кто-то. — Позовите врача.
— Ты меня слышишь? — спросил другой, также показавшийся ей знакомым, голос. 
Лена открыла глаза и мгновенно зажмурилась от бьющего в окно солнца. Когда зрачки привыкли к свету и мутные очертания комнаты приобрели устойчивые линии, она разглядела троих — худощавого сутулого доктора, Данилова и Андрея. 
— Ты узнаешь меня? — спросил муж, склонившись над кроватью.
— Не спешите, — сказал Димитриос. — Ей нужно время, чтобы адаптироваться. 
— Ты, вообще, как? — улыбнулся Андрей. — Голова не болит? Не кружится?
— А где мама? — тихо спросила Лена, в ту же секунду сообразив, что увиденное было лишь сном. 
Данилов и Андрей переглянулись. Лена вновь прикрыла глаза и попробовала восстановить видение, но оно ускользало, распадалось на мелкие хрупкие кусочки, как старая мозаика, по скудным фрагментам которой, как ни старайся, невозможно воссоздать картину целиком. От этого ей стало невыносимо тоскливо, будто только что она безвозвратно утратила что-то самое дорогое.  
— Ты меня узнаешь? — повторил свой вопрос Данилов. 
— Да. И тебя тоже, — тихо произнесла она, переведя взгляд на Андрея. — Я хочу, чтобы вы ушли. Оба. Ушли и никогда больше не приходили.

На следующий день Лена почувствовала себя значительно лучше, и доктор Алексакис, которому его коллега полностью поручил заботы о русской туристке, деликатно поинтересовался, не сможет ли она ответить на вопросы полицейского. В палату вошел толстяк с суровым лицом. Форменная одежда на нем, казалось, вот-вот расползется по швам. Вопросы касались аварии, и Лене пришлось во всех подробностях описать события того печального дня. 
— Я сама во всем виновата, — сказала она. — Было темно, так что я даже не поняла, как очутилась на дороге.
Толстяк вздохнул с явным облегчением. То ли из солидарности к соотечественнику, а может, тот был его хорошим знакомым.
— Тогда подпишите здесь и здесь, — перевел его слова доктор, протянув Лене протокол.
Когда все формальности были улажены и полицейский направился к выходу, Лена остановила его вопросом, который с самого начала разговора крутился в ее голове:
— А кто он — сбивший меня человек?
— Яннис Иоанну — владелец сувенирной лавки, — ответил толстяк.
— Пятеро детей и двенадцать внуков? — сама не понимая почему, спросила она.
Полицейский удивленно вскинул брови и утвердительно кивнул. Когда он покинул палату, доктор с интересом взглянул на Лену и спросил, откуда ей известны такие подробности.
— Не знаю, — пожала она плечами. — Возможно, кто-то говорил, а я услышала.

Незаметно подкрался декабрь, и снег уже вполне легально лег на землю. Он падал, таял и снова падал, латая черные спины истоптанных тротуаров. Витрины давно выставили напоказ искусственные елки всевозможных форм и расцветок. Гирлянды послушно сверкали огнями, зеркальные шары старательно отражали снующих по улице прохожих.   
Елена Петровна внесла в комнату большое блюдо с яблочным пирогом, и в воздухе запахло корицей. Свой день рождения она не любила, обычно он терялся в предновогодней суете и напоминал генеральную репетицию будущего веселья. Гости только и делали, что обсуждали, где и как встретят праздник, по сто раз пересказывая друг другу затертые до дыр байки о нетрезвых Дедах Морозах.
Но сейчас Елена Петровна решила никого не звать. У нее был план, к воплощению которого она подготовилась самым тщательным образом — “случайно” столкнулась с Мишей, позвала его в качестве “мужских рук” (кто еще поможет пожилой больной женщине передвинуть шкаф?), а потом с умилением наблюдала за “встречей старых друзей”. Ей была по душе и Мишина былая робость и искренняя радость Лены, и новая жизнь, в которой нет ни Данилова, ни Андрея, ни вечно встревоженного взгляда внучки. Немного огорчало, что ее девочка так и не попала на знаменитый дизайнерский конкурс, но, как говорится, что ни делается — все к лучшему. И день рождения, который они встретят втроем, станет тоже одним из лучших, в этом Елена Петровна нисколько не сомневалась.
— Ты видела, как он на тебя смотрит? — спросила она, когда Миша вышел в коридор поговорить по мобильному.
— Мы просто друзья, — улыбнулась Лена.
— Он тебя по-прежнему любит.
— Не думаю.
— А я тебе говорю! Миша будет прекрасным мужем и отцом. Евреи, они вообще очень семейные люди. Только ты не тяни. Почему до сих пор не подала на развод? Уверяла же, что все решила окончательно...
Лена не ответила. Она не знала, что сказать. Первые несколько дней после возвращения из Греции Данилов ждал ее под домом, и она, видевшая его в окно, была вынуждена сидеть в четырех стенах. Он оставлял на площадке перед квартирой цветы, звонил на домашний телефон, несколько раз через дверь убеждал Елену Петровну впустить его, а потом вдруг пропал.  
Вот это “вдруг” и выбило ее из равновесия. Появилась та самая недосказанность, которая требует финальной точки. Лена представляла ее множество раз. В один из дней она столкнется с ним на улице. Просто бросит случайный взгляд и увидит его — небритого, худого, измученного недосыпанием. Он сделает несколько шагов навстречу и остановится в нерешительности. Он будет совсем не тем Даниловым, которого она любила все эти годы, и ей даже покажется странным и непонятным — за что? Он скажет: “Прости меня, я такой дурак”, а она улыбнется и произнесет почти безразлично: “Все нормально. Проехали”. И пойдет дальше, к машине, где ее будет ждать другой. Ни Миша и ни Андрей, о котором ей даже не хотелось вспоминать, а совсем другой мужчина. И хоть он пока еще без лица, зато имеет отличную фигуру и новенький джип. Вообще, у нее все будет хорошо. И с прической, и с одеждой, и с настроением. Она сядет в машину и даже не посмотрит в сторону Данилова. Или нет, посмотрит, но так спокойно и равнодушно, как если бы улица была пуста. А потом уедет, уже через минуту думая о чем-то своем. И это будет прекрасная точка, самая лучшая из тех, которые только можно представить. 
Чего же она ждала? Ну уж точно не мужчину на джипе. Он был проходным персонажем, частью декорации. Она ждала, когда чувства остынут окончательно и сердце перестанет выпрыгивать лишь от одной мысли о Данилове. Когда на фразе “Все нормально. Проехали” не будет дрожать голос. Когда она сумеет спокойно смотреть ему в глаза и улыбаться без судорог лицевого нерва. Этим утром она почувствовала, что сможет, а он вдруг взял и пропал. 
  
— Мне пора, — сказал Миша. — Проводишь?
Они вышли во двор, Лена незаметно осмотрелась. Данилова нигде не было. Миша достал сигарету, долго лязгал зажигалкой, наконец сумел добыть огонь, с удовольствием затянулся.
— Ты начал курить? — удивилась она.
— А еще я пью, — улыбнулся он и, став серьезным, сказал: — Вам нужно помириться.
Лена внимательно посмотрела ему в глаза, но ничего не ответила. Они помолчали. Миша щелкнул пальцами, и окурок светящейся параболой опустился точно в урну.
— Ты ведь любишь его. И он тебя, наверняка, тоже. Тебя нельзя не любить. А вот этого гони. Он мне с самого начала не понравился. 
Проследив Мишин взгляд, в полумраке двора она увидела Андрея.  
— Нам нужно поговорить, — сказал тот и, предвидя отказ, добавил: — Это касается твоего мужа. 

Они расстались за полночь. Андрей собирался сам отвезти Лену домой, но она настояла на такси. Ей хотелось побыть наедине со своими мыслями. То, что Лена узнала сегодня, стало не просто потрясением, а перевернуло все с ног на голову. Услышав о смертельной болезни Данилова, она заплакала и больше не смогла остановиться. Слезы сами текли из глаз, и, казалось, их запасы были неисчерпаемы.  
Данилов, Данилов... Бедный, глупый, любимый Данилов... Как же он мог скрыть от нее такое? Решил, что не переживет. Самонадеянный дурак, не знающий, какой сильной может быть любящая женщина! Господи, сколько же ему осталось? А вдруг он уже... Нет, она себе этого никогда не простит.
Всю ночь Лена не сомкнула глаз, набирала его номер, но телефон мочал. Утром поехала к нему на работу. Старика Левицкого на месте не оказалось, остальные же были уверены, что Данилов в отпуске. И тогда Лена вспомнила о Марго. Возможно, он и сейчас у нее? Ну и что, что любовница? Перед смертью человек способен и не на такое. 
В кафе, где они встречались, Лене сказали, что Марго здесь больше не работает, но устоять перед напором не смогли и адрес, вопреки правилам, дали. Два дня Лена тщетно ходила по нему утром, днем и вечером, и лишь на третий ей повезло — Марго была дома. Сонная и недовольная, она очень удивилась, услышав о Данилове. Спросила: “С чего это ему здесь быть?” — “Ну как же, — растерялась Лена. — Вы ведь любовники...” Марго расхохоталась и объяснила, что никогда не была любовницей ее мужа, фотографии же сделала исключительно для шантажа, напоив Данилова до полусмерти. 
Она должна была радоваться, только это теперь не имело никакого значения. Борис исчез. Не оказалось его и в Гамбурге, о котором рассказал Левицкий. Воображение Лены создавало одну за другой ужасные картины, она перестала спать и есть, как вдруг накануне новогодних праздников раздался звонок. 
— Ты еще ищешь своего мужа? — спросила Марго. — Он здесь, в ресторане. Сидит через три столика от меня. Пьет. Скажи, зачем тебе этот алкоголик? Ладно, записывай адрес...
Лена вбежала в зал и сразу увидела его. Как она и предполагала, Борис был небритым, худым и измученным недосыпанием. Однако, несмотря на пустой графин из-под коньяка и отсутствие закуски как таковой, выглядел абсолютно трезвым.
— Пойдем домой, — сказала она, подойдя к столику.
Данилов поднял глаза, увидел ее и улыбнулся.
— Это, правда, ты? Как ты меня нашла?
— Интуиция...
Они вышли на улицу и очутились на заснеженной аллее. Было тепло и тихо. Лена с удивлением осмотрелась.
— Я уже приходила сюда. Во сне, — прошептала она. — Видела маму.
Данилов взял ее ладони в свои, поднес их к губам, стал греть и целовать попеременно.
— Прости меня, я такой дурак, — сказал он.
— Все нормально, — засмеялась она. — Про­ехали.
Поделись с подружками :