Титикака. Глава 7-8

Поделись с подружками :
(Продолжение. Начало в № 1-6, 2014 журнала “Натали”)
Повертев головой, я увидела себя в стеклянной витрине сбоку. Торжественность наряда нелепо контрасти­ровала с унылым лицом. “Здравствуй, грусть!” И мне вдруг стало обидно до слез. Ну почему все так по-дурацки складывается? Почему нельзя жить просто, как все? Выйти замуж за нормального парня, родить ему троих детей, летом семьей выбираться к морю, по вечерам ужинать на террасе и смотреть на закат... Почему у меня все не как у людей?
И тут ко мне подошел мальчик лет пяти. Черные кудряшки прилипли ко лбу, наверное, бегал перед этим или прыгал на батуте.
— Не плачь, пожалуйста, — сказал он. — На вот, возьми, — и протянул мне синий игровой жетон.  
Не то, чтобы я сразу полюбила все человечество с его неработающими банкоматами, но мне вдруг стало очень хорошо.
— Спасибо, оставь его себе, — улыбнулась я. — Тебя как зовут?
— Саша.
— Понятно. Видимо, это карма.
— Чего? — не понял он.
— Ничего. Ерунда. Скажи лучше, где твои родители? Ты случайно не потерялся?
— Я никогда не теряюсь, — оскорбился Саша. — Я же взрослый. Я на велосипеде умею. И английский учу. Ван, ту, фри, фо, файв, сикс, севен... А еще на турнике подтягиваюсь пять раз.  
— Сашка, вот ты где! — раздался за нашими спинами мужской голос. Я повернулась и увидела своего “жениха”. Вот уж действительно карма... Он был легок, красив и немного взъерошен. Наверное, совсем недавно играл с... Стоп. Этот мальчик — его сын? Внешне очень даже может быть. Получается, что у меня “жених” с приданым, да? Лева ничего подобного не рассказывал...
Увидев меня, он поморщился, как от зубной боли.
— Ты что, следишь за мной?
Получилось довольно бесцеремонно.
— А вы что, знакомы? — оживился мальчик.  
— Иди, покатайся на машинках, — сказал Саша-старший.
— Мне надоели машинки.
— Тогда поиграй с кем-нибудь.    
— Не хочу, там одни малявки.
— Ладно, вот тебе деньги, пойди, купи себе мороженого. Мне надо с этой теткой поговорить.
— Разве она тетка? — удивился Саша-младший. — Она еще девушка.
Спасибо, милое создание! Как заметила одна моя знакомая: дети — самый точный определитель возраста. Они мгновенно улавливают грань между периодами в цепочке “девочка-девушка-тетя-бабушка-ой!” (последнее означает, что вы похожи на любимый персонаж русских народных сказок и единственный вопрос, который возникает в детской голове, касается метлы и ступы, а точнее — их отсутствия).
— Хорошо, с девушкой, — с трудом сдерживая раздражение, сказал Саша. — Иди уже!
Мальчик внимательно посчитал деньги и двинулся в глубину игрового зала.
— Ну? И что вы здесь делаете в столь экзотическом виде? — спросил он. — Только не говорите, что у вас свидание в детском центре. Или, может, вы тут работаете? Судя по зеленому платью и жуткому гриму — лесным чудовищем. Угадал?

Из блога Титикаки
Дух соревнования — самый гадкий из всех возможных. В нем есть то, чего человек, как правило, в себе не признает — и отполированное до блеска тщеславие, и уязвленное эго, и черная зависть к тем, у кого получатся лучше (выше, сильнее). Я с детства не люблю соревнований. И не оттого, что принадлежу к категории счастливчиков, плюющих на чужие победы, а именно из-за всего выше перечисленного. Ведь если заразиться этим духом, позволить втянуть себя в игру, все — прощай, разум. Только и думаешь о победе. Любой ценой. И когда проигрываешь (что наиболее вероятно), чувствуешь себя безнадежно тупым (слабым, невезучим). Короче, полным ничтожеством. Чем выше ставка — тем больнее поражение. Проиграв, ты впадаешь в депрессию, не хочешь ни с кем разговаривать, обязательно заболеваешь какой-нибудь ангиной и говорить уже не только не хочешь, но и не можешь. Выздоравливаешь медленно и безразлично. По вечерам достаешь из самого дальнего шкафа припрятанную бутылку коньяка и маленькими глотками запиваешь остатки самоуважения... У меня было такое однажды, когда человек, с которым я собиралась состариться и умереть в один день, предпочел мою подругу...     
Соревнование с самим с собой — наивысшая степень идиотизма. Что-то из разряда психопатологии. “А слабо тебе это сделать?” — как бы спрашиваешь ты себя. “Мне? Слабо? Да легко!” — как бы отвечаешь себе ты. “Кишка тонка...” — как бы издеваешься, но тут же парируешь: “Посмотрим!”. И, приняв низкий старт, рвешь с места с невиданным энтузиазмом, откуда только силы берутся... А не начни соревноваться с собой, ничего ведь не получится. Подуешься немного, попыхтишь и отступишь. Не очень-то и хотелось...
Человек, ради которого я написала столько букв, не стоит ломаного гроша, я его почти ненавижу, но не могу отделаться от желания заставить себя уважать (в идеале он целует мои следы и умоляет простить за все-все-все). Дух соревнования, противный мне с детства, разрастается внутри с пугающей скоростью. Воображение требует сатисфакции, рисует сюжеты один глупее другого и никуда от этого не деться...

***
— Значит так! — сказала я Саше, глядя в его отвратительно красивое лицо. — Я за вами не только не слежу, а еще и доплатила бы кому надо, чтобы никогда в жизни не видеть вашей самодовольной физиономии. Вы мне неинтересны и неприятны, как изжога, ясно? До свидания. А лучше — прощайте!
Жаль, не удалось хлопнуть дверью — она открывается автоматически. Затылком чувствую его насмешливый взгляд. Ну и пусть. Будет! Как миленький будет целовать мои следы и умолять простить его!
А на улице, оказывается, была гроза, и ливень успел вымыть пыльные тротуары. Ну хоть здесь свежо и приятно. Только неизвестно, куда идти...  
И вдруг в мерном городском шуме раздался женский крик: “Мальчик, стой!” Повернув голову на звук, я увидела маленького Сашу, бегущего через дорогу. И машину, которая была просто не в состоянии сбросить скорость. И кричащую на противоположной стороне улицы женщину...
Один из самых популярных штампов кино — когда фатальные моменты замедляют в два-три раза, дабы зритель сумел до мельчайших подробностей насладиться (ужаснуться) процессом. Оказывается, все взято из реальности — я вижу движение в каждой миллисекунде. Саша подпрыгивает и, зависнув в воздухе, поворачивает голову навстречу машине. Лицо водителя в ужасе вытягивается, пышные усы становятся дыбом... “Куда-а-а-а ты-ы-ы-ы!” — медленно артикулируя, говорит он. Машина плавно врезается в лужу, и брызги мутным веером разлетаются из-под колес, но торможение не в силах остановить инерцию. Расстояние между мальчиком и автомобилем неотвратимо сокращается. “Ма-а-а-альчи-и-и-ик, сто-о-о-о-ой!” — кричит женщина...
А дальше все ускорилось, будто кто-то щелкнул тумблером, и я, проявив невиданную доселе прыгучесть, оказалась на дороге, выдернула Сашу из-под колес и обратным прыжком вернулась на тротуар.
— Дура, следить за ребенком надо! — выкрикнул из окна водитель. — Вот из-за таких мамаш честные люди в тюрьму садятся...
— Эй, поставь меня на ноги! — потребовал Саша и, как ни в чем не бывало, стал снимать обертку с зажатого в руке мороженого. — Ну вот, растаяло...
— Ты как здесь оказался? — спросила я.
— За мороженым пошел. А то там у них шоколадного не было... Потом тебя увидел и побежал...
— Испугался?
— Чего это? Я никого не боюсь.
— Ты хоть понимаешь, что мог под машину угодить? Нельзя бегать через дорогу! Тебя разве не учили?
— Учили. Только ты маме не рассказывай, ладно? А то она меня больше не отпустит. Хочешь мороженого? Вкусное...
И как ему удалось проскользнуть на улицу мимо нас? Господи, каких-то две секунды — и мальчика могло бы не стать... От этой мысли меня пробрал озноб. Я присела на корточки и убрала с его лба слипшиеся кудряшки, но они тут же вернулись на место. И вдруг чья-то рука больно дернула меня за плечо. Передо мной возник Саша-старший.
— У тебя что, совсем крыша поехала? — заорал он. — Отпусти пацана! Чего тебе вообще от нас надо, сумасшедшая?
— Не трогай ее, она хорошая! — возмутился Саша-младший.
— Хорошая?!
Последующего текста я предпочла бы не слышать, но он следовал за мной по пятам до подземного перехода и даже внизу настиг отдельными обидными словами. Не дойдя до дома квартал, я приземлилась на скамейку и набрала бабулин номер.
— Ты где, бестолочь? — грозно спросила она. — Быстро домой, если не хочешь лишиться последней бабушки!
Весь вечер пришлось выслушивать тираду о том, как мне не повезло с мозгами, в которых явно имеется брак, а иначе как объяснить всю абсурдность моих поступков. Бабуля курила одну за другой свои пахнущие вишней сигареты, временами вставала с кресла, прохаживалась по комнате и величественно замирала у окна. Свет уличного фонаря неоновыми бликами падал на ее седые волосы, придавая им необыкновенно красивый оттенок. Все линии были мягкими, словно размытыми нежной акварельной кистью, и в эти мгновения мне хотелось броситься к столу, достать камеру и снимать, снимать ее безостановочно.  
— Такой человек за тобой ухаживает! — басила она, выпуская под потолок упругую струю дыма. — Не какой-нибудь босяк, а целый бизнесмен. На лимузине приехал, в Париж хотел отвезти, а ты...
— Бабуля, хватит курить. С твоим сердцем...
— С моим сердцем все в порядке. У меня с внучкой проблема. Как ты могла пообещать поехать с ним, а потом взять и сбежать?!
— Я никому ничего не обещала. Он просто поставил меня перед фактом: “Буду в семь”.
— Настоящий мужик! Такой быстро бы тебе психическое здоровье поправил.
— Ба, ну что ты такое говоришь? Я ему совсем не нужна, дело в принципе. Мол, как это обычная барышня — не Мисс Вселенная и вообще не модель — не бросилась к нему на шею с криком “Олежек, я ваша навеки!” Дух соревнования, будь он неладен...
— Много ты понимаешь, — отмахнулась бабуля. — Я хорошо знаю мужиков и могу с уверенностью сказать — этот в тебя втюрился! Эх, Таська, прос...ла ты свое счастье...
***
— Римма Андреевна права, ты идиотка, — сказал Лева, раскладывая на столе фотографии очередной блондинки. Ты хоть знаешь, какие связи у Бондарева? Это тебе не Саша-фотограф, личность хоть и известная в определенных кругах, но не влиятельная.
— А причем тут его связи? — не поняла я.
— А притом! Ты же его обидела своим побегом. Можно сказать, унизила, пренебрегла. Он теперь в два счета кислород тебе перекроет. Сделает так, что ни одна приличная контора не станет пользоваться твоими услугами. Будешь пенсионерок в баклажановый цвет красить и дедушкам усы стричь. Ты даже представить себе не можешь, на что способен оскорбленный мужик...
— И что теперь?
— Ничего. Суши сухари. А еще лучше — беги в сторону границы.
— Дурак ты, Лева...
Первая неделя после побега прошла в ожидании возмездия, но оно не настало. Наоборот, работа искала меня на каждом шагу. Телефон разрывался — клиенты становились в очередь.
В конце недели знакомый режиссер пригласил меня на съемки своего нового сериала, где из славянских пышногрудых Ксюш, Валь и Маш нужно было сделать Люси-Мадлен, Луиз-Жюли и Полин-Фелиситэ — утонченно-томных француженок — фавориток Людовика XV. Аристократическая бледность далась легко, с прическами тоже проблем не возникло, чего не скажешь о манерах. В перерывах между съемками фаворитки дружно закуривали и начинали упражняться в ненормативной лексике. Обширный тезаурус поражал новизной, благодаря чему я узнала много незнакомых ранее слов. Обсуждали какого-то Даниэля — страшного человека, переспавшего с каждой из них и скрывшегося в неизвестном направлении. С энтузиазмом планировали кастрацию и прочие изощренные акты возмездия.
Потом помреж кричал: “Перерыв окончен!”, фаворитки тушили сигареты, “надевали” лица и ангелами входили в кадр.
— О, Ваше Величество, если бы я могла взять вашу боль... Прикажите, и я приму смерть не задумываясь! Потому что моя жизнь... потому что моя миссия... потому что я... потому что мы... Твою мать!!!
— Ну что такое, Ксюша?! Опять слова забыла? Василиса, что там у нее за текст?
Ассистент Василиса листала сценарий и выдавала, вкладывая в реплику максимум души: “Потому что моя жизнь принадлежит вам, мой король!”
— Ну вот, едрена матрена! Неужели трудно запомнить? — орал режиссер.
— Да, елкин дрын! — громко огорчалась Ксюша. — Не знаю, почему на этом месте торможу, блин...
— Потому что тупая, — тихо говорила Луиза-Жюли.
— И толстая, — нежно добавляла Люси-Мадлен.
Да уж, да уж...

Из блога Титикаки

Иногда мне кажется, что я неплохо вписалась бы в восемнадцатый век. Для нашего времени я неприлично старомодна. Мне нравятся словесные реверансы, всякого рода церемонии и политесы, чрезвы­чайная обходительность, изысканная вежливость, недосказанность и полутона. Нравится высокий слог и некоторая вычурность манер. Мне однозначно пошел бы галантный век с его куртуазностью и преклонением перед женщиной. С изысканностью флирта — языком вееров, цветов и мушек — всех этих знаков любви и томительного ожидания счастья. Три лепестка на веере — “встретимся в полночь в саду”. Улыбнулась, распахнула на мгновение и тут же закрыла. Загадочная улыбка — лучшая вуаль для тайных желаний...
Почему все так быстро изменилось? Ведь в масштабах истории два века — не срок — мгновение. Почему, например, больше никто не отстаивает честь дамы на дуэли? Нет, я не сторонница узаконенного убийства, просто интересно... Раньше достаточно было как-то не так взглянуть на женщину — в лицо наглеца летела перчатка. Сейчас это вообще не повод. Смеетесь, что ли? Вот если кто-то ее ударит или начнет громко оскорблять в присутственном месте, то в лучшем случае обиженная сторона может подать на хама в суд, в худшем — мирно договориться о компенсации морального и физического ущерба. А что? Может, она вообще сама виновата? Спровоцировала...
Дуэль — это невероятно романтично. “Ах, милая кузина, господа гусары опять дрались из-за меня. Уже в седьмой раз! Безумцы...”  Что интересно, дуэлянты не только стрелялись. В ход шли трости, бритвы, бильярдные кии... Был случай, когда оружием стали католические распятия (могу представить себе этот арт-хаус), канделябры (наверное, выглядело забавно) и даже воздушные шары. Двести лет назад летать на шарах было жутко модно, стреляться, правда, додумались только двое. Печальная история. Первый промахнулся, а второй оказался хитрым и выстрелил в шар. Чтобы наверняка. Понятно, что проигравший не выжил — рухнул с километровой высоты на крыши парижских домов. А победитель, вполне удовлетворенный результатом, женился на мадемуазель, из-за которой и разгорелся весь сыр-­бор. Но я сейчас о другом.
Знаете, почему эти парни выбрали воздушные шары? Вот ни за что не догадаетесь. Потому что таким символическим способом хотели подчерк­нуть возвышенность своих чувств к прекрасной даме, ради которой не страшно умереть даже в небесах. Красиво...
Когда я училась на третьем курсе своего эко­номического, два моих сокурсника — Леха Матюхин и Ромка Баранович поссорились из-за Оли Коротковой — первой институтской красавицы, умницы-отличницы с безупречной репутацией. Леха хотел с ней встречаться, а Ромка сказал, что она — шлюха. Тот оскорбился и вызвал противника на дуэль. Это была первая и единственная дуэль, свидетелем которой мне довелось стать. Леха предложил стреляться, но пистолет был один, и тот стартовый. Боря настаивал на нунчаках, которыми владел с детства, но это было бы нечестно по отношении к Лехе. Остановились на ножах — больших страшных, остро наточенных кухонных ножах. Посвященные дали клятву хранить тайну, но через день о дуэли гудел весь институт. Слух дошел до проректора — грозного деда, которого боялись все. Ребят вызывали на ковер, грозили исключением, пугали родителями и милицией.
— Я вам покажу дуэль, засранцы! — кричал старик. — Я вас лично по очереди пристрелю! Чтобы друг к другу ближе чем на километр не подходили, понятно?!
“Мы все равно сделаем это!” — гордо заявил Леха. И вот в один из дней по институтским коридорам пронесся слух: Матюхин с Барановичем дерутся в триста сорок седьмой комнате общежития, там море крови и уже как минимум один труп. Сбежавшиеся на новость друзья долго ломали дверь, взывая соперников к разуму. Наконец она поддалась, толпа спасателей ввалилась в комнату и увидела неожиданную картину. Леха и Ромка сидели за столом. На столе стояла почти пустая литровая бутылка водки, рядом лежали те самые страшные ножи, меленький кусочек сала и два сухарика. Дуэлянты не вязали лыка, но все же один из них — более крепкий Леха — поднял голову и сказал заплетающимся языком: “А вы думали, мы идиоты — из-за бабы резать друг друга будем? Да пошла она, шлюха...”

***
— Снято! — довольно прокричал режиссер. — Всем спасибо!
Я сложила грим в свой волшебный чемоданчик и стала собираться домой.
— Вообще-то они совсем неплохие девки, — вздохнул он, подойдя ко мне ближе. — Просто не раскрученные еще. На “медийные” лица бюджета нет, вот и приходится... Ну ничего, следующий свой фильм я, знаешь, о ком сниму? О куртизанках! Это будет бомба, вот увидишь!
— Не сомневаюсь, — сказала я. — Зови, если что.
— Само собой.
И тут в моей сумке зазвонил телефон. Номер был незнакомым.
— Слушаю, — ответила я, ожидая услышать что-то вроде: “Здравствуйте, мне вас порекомендовали...”, но в трубке раздался знакомый, хотя и подзабытый голос:
— Таисия Юрьевна? Как хорошо, что я вам дозвонилась!     
Это была Оксана — секретарь Карины Витальевны — генерального директора Anthology style.
— Я ваш номер долго найти не могла, потеряла резюме, представляете? Пришлось всех знакомых на уши поставить, и знаете, о вас говорили столько хорошего, столько хорошего...
“К чему бы такой подозрительно сладкий тон?” — подумала я, но Оксана опередила мой вопрос.
— Карина Витальевна очень хочет вас видеть, — сказала она. — Когда вам удобно? Завтра сможете?
Смогу ли я завтра? Да хоть сейчас, несмотря на усталость и практически ночь, до которой затянулись съемки.
— Не возражаете, если это будет в десять утра? Не рано?
— Нет, в десять хорошо, — едва сдерживая ликование, ответила я.
— Тогда до завтра? Ждем вас и спокойной ночи, Таисия Юрьевна.
Вот так поворот... Неужели Саша принял их предложение и меня зовут именно поэтому? После всех наших стычек маловероятно. Тогда что?
— А что тут думать? — сказала бабушка. — Они просто поняли, что лучшего стилиста им не найти. Они же там не дураки, знают, что почем...
— Нет, здесь что-то другое...
Без пяти минут десять я переступила порог приемной.
— Таисия Юрьевна! — поднялась мне навстречу Оксана. — Карина Витальевна уже ждет вас.
Мы прошли в кабинет. Он ничуть не изменился — все те же сверкающие под потолком лампы, в центре — массивный стол из розового дерева и во главе его — эффектная рослая директриса. Но картинка все же отличалась от той, которую сохранила моя память после первой встречи. Я давно заметила, что объективной реальности не существует. Один и тот же пейзаж в зависимости от настроения может быть мрачным и веселым, туск­лым и ярким, торжественным и будничным. Сегодня кабинет генерального директора Anthology style струил радость. И сама Карина Витальевна в отличие от прошлого раза излучала благодушие. Она вышла из-за стола и, протянув ко мне руки, произнесла со своим очаровательным армянским акцентом:
— Как же я рада вас видеть, Таисия Юрьевна!
И обняла меня, по-отечески похлопав по плечу. Я улыбнулась в ответ, на всякий случай ущипнув себя за бедро.
— Присаживайтесь, дорогая моя! Чай? Кофе? Может, коньячку?
— Нет, спасибо, я по утрам не пью.
— Конечно, конечно! — засмеялась она. — Это я так, в шутку... Ну что ж, перейдем к делу. Надеюсь, вы не передумали поработать с нами? Должность ведущего стилиста компании по-прежнему в вашем распоряжении.  
— А что происходит? — не выдержала я всей этой фантасмагории. — Помнится, вы предлагали мне ее в обмен на конкретную услугу — я должна была переманить к вам от конкурентов своего жениха. Нет Саши — нет работы. Ведь так?
— Ну что вы, Таисия Юрьевна! — замахала руками директриса. — Видимо, мы друг друга не поняли. Жених — такая мелочь... Сегодня он есть, завтра нет... Разве можно ваш профессионализм ставить в зависимость от случая? Я сразу решила, что вы и только вы можете занять кресло ведущего специалиста Anthology style. Даже когда еще не знала, кто за вами стоит...
— А кто за мной стоит?
— Ах, Таисия Юрьевна, не будем лукавить... Кто бы ни стоял — речь идет о вашем таланте и только о нем. Итак, мы готовы подписать с вами контракт. Я понимаю, вам нужно время ознакомиться с ним... Если интересуют цифры, то они вот здесь, — не затя­гивая, перешла она к главному аргументу, ткнув ка­рандашом в строку оплаты моего труда. Подобные суммы я видела только в кино.
— Карина Витальевна, к вам пришли, — заглянула в кабинет Оксана и, как мне показалось, подмигнула директрисе.
— Прекрасно! — оживилась та. — Приглашай...

(Продолжение следует.)
Поделись с подружками :