Любовница моего мужа. Глава 4

Поделись с подружками :
Значит так, Роман. Я — скромная, порядочная, старомодно воспитанная девушка и в обычной жизни не целуюсь с первыми встречными. Вас я поцеловала, так как думала, что вы — Эдуард.
 — Эдуард — это...
— Двоюродный брат моей подруги Ноны. Просто я его ни разу не видела, вот и перепутала...
— Ага.
— Что “ага”? Что вы вообще понимаете? Мне муж изменил! Правда, наверняка я этого не знаю, он все отрицает, но его любовница звонит мне каждый день. Говорит, что беременна...  
— Я потерял нить...
— Что же тут непонятного? У нас с девчонками был план. Я целуюсь с Эдуардом под окнами мужа, он видит это, начинает ревновать...
— Срочно бросает любовницу и возвращается к вам?
— Ну, вроде того...
Да уж, со стороны история выглядит еще более нелепой, чем изнутри. Роман улыбается. У него янтарные кошачьи глаза с брызгами лучиков вокруг зрачка. Взгляд живой и озорной, как у ребенка. Кажется, вот-вот не выдержит, прыснет, рассмеется в голос.
— Знаете, Лиза, — говорит он, став в одно мгновение очень серьезным. — Девяносто девять мужчин из ста предложили бы вам просто немедленно отомстить неверному супругу. Например, в гостинице “Салют”, в триста двадцать седьмом номере с прекрасным видом на парк. Но я не такой.
— Хотите сказать, что вам не интересен секс? — уточняю я.
— Почему же, очень интересен. Но только не из мести, а от любви.  
Мы умолкаем, глядя в окно. Пустое до этой минуты кафе начинает заполняться народом. Справа от нас поселяется шумная компания. Три девицы и юноша, страшно довольный собой. Ошалев от женского внимания, он блещет остроумием как может — громко и не смешно. Но девицы хохочут.
—  Пойдемте отсюда, — предлагает Роман.
— Куда? В гостиницу “Салют”, номер триста двадцать семь с прекрасным видом на парк?
— У вас отличная память...

* * *
Апрель, уже совсем апрель... Зачем его рифмуют с капелью, когда на деревьях вовсю набухают почки, из влажной земли пробивается налитая соком трава и хочется распахнуть пальто или даже снять его, сбросить с плеч, как ненужную формальность, раскинуть руки и кружиться, кружиться...

Вечером в парке необыкновенно хорошо. В ажурных кронах акаций путается солнце. На легком выдохе оно катится к горизонту и у самого края, словно старый актер, замирает в прощальном поклоне. Аплодисменты взметнувшихся ввысь голубей и музыка, сама собой рождающаяся внутри. Воздух окрашивается розово-желтым, в котором все линии нежны и живописны. Потом небесный холст тускнеет, деревья окутываются едва уловимой серебристой дымкой, вечер бархатным контуром обводит дома. Цвета меняются и каждую секунду приобретают новое звучание, как на картинах Камиля Писсарро, написавшего тринадцать полотен бульвара Монмартр из своего окна. Бульвар утренний, вечерний, ночной, залитый солнцем и дождем...

Апрель — тонкий художник. У него еще нет буйных красок мая, поэтому он берет их у неба. И как же я раньше не замечала такого неба? Или просто не смотрела вверх?
— Ты не замерзла? — возвращает меня на землю его голос.

Когда это мы перешли на “ты”? Когда он успел взять меня за руку и как мы вообще оказались у входа в гостиницу “Салют”? Дай-ка припомнить, о чем мы говорили? Об импрессионистах... О поэзии Серебряного века (мои познания расширил муж, готовящий по нему диссертацию)... О детстве. Свое Роман провел на Алтае, в маленьком городке, который тогда еще был поселком... О его бабушке, умеющей заговаривать кровь... О моей бабушке, которая даже к детям обращается на “вы”... О красных яблоках, разложенных на чердаке дедовского дома... О полевых травах и старых рецептах заваривания чая... О том, что в жизни должны быть только сильные чувства и настоящие эмоции...

Я узнала о нем так много и в то же время — ничего. Кто он? Женат или холост? Имеет ли детей? Зачем приехал в наш город? Надолго?  
— Поднимемся?
Он берет мои озябшие руки в свои, подносит к губам и начинает согревать дыханием.   
— В номер триста двадцать семь с прекрасным видом на парк? — улыбаюсь я. — Нет.

Роман замирает и внимательно смотрит мне в глаза.
— Что-то не так?
— Просто... Мы совсем мало знаем друг о друге...
— Понятно. Тебе нужны паспортные данные. Мой набор тривиальный и вполне предсказуемый. Итак, мне тридцать семь, я разведен, детей не имею. Дома воспитываю кота — рыжего вислоухого британца по кличке Сэм, временно переданного на попечение маме — профессору филологии. Здесь я в командировке, которая продлится еще две недели. Живу в гостинице, в номере триста двадцать семь с прекрасным видом на парк. Ну, последнее ты уже выучила наизусть...
— Ты филолог?
— Да. Надеюсь, у тебя нет на них аллергии?
— Как сказать... Мой муж — филолог.
— Совпадение не в мою пользу, — хмурится он. — Но у меня есть шанс реабилитироваться. По первому образованию я — полиграфист. Так как, мы поднимемся? Обещаю, что кроме чая ты от меня больше ничего не дождешься. Даже не надейся...    

— Звучит заманчиво, но... в следующий раз.
Я жму ему руку. Идиотский штамп всех романтических комедий — провести время с понравившимся мужчиной, а потом попрощаться неловким рукопожатием и быстро скрыться. Есть второй вариант — неуклюже поцеловать его в щеку, обязательно стукнуться при этом носами, ойкнуть, засмеяться и уйти с пунцовым, словно спелый помидор, лицом. Все. Надо ускорить процесс расставания...
— Увидимся, — говорю как можно беспечнее.
— Где и когда? — деловито уточняет он, не выпуская моей ладони из своей.
— Можно здесь же... А хочешь — приходи ко мне в гости.
Господи, зачем я это сказала? Сама же решила не торопить события!
— С удовольствием, — быстро соглашается он. — Но я не знаю твоего адреса.
— Записывай...
Мы прощаемся заново. На этот раз по второму сценарию — торопливо и неуклюже целуем друг друга в щеки, стукаясь носами, ойкаем и смеемся...

Такси, ночной город, пробка на неработающем светофоре, ворчание водителя, необыкновенно похожего на французского бульдога: “В этой стране никогда не будет порядка...”, неожиданный дождь горстями в лобовое стекло, мерное движение дворников, синяя в фонарном свете улица... Не Монмартр, конечно, но тоже красиво...

Я вхожу в пустую квартиру. Где-то на верхней полке кухонного шкафа у меня был мешочек с травами — бабушке привезли ученики-ботаники. Собрали в Приэльбрусье. Вот он. Запах до сих пор сохранился — алтей, душица, кориандр... Завариваю их в любимой чашке, вдыхаю раскрывшийся аромат и возвращаюсь туда — в парк.
У него удивительное лицо. Удивительное. Мужественный профиль, детские глаза — сочетание взрослой силы и мальчишеской непосредственности. И голос... Вибрации низких частот, отзывающиеся теплом где-то внизу живота. Однажды Нонка заявила, что голос — самый сексуальный инструмент мужского организма. Теперь я знаю, что это — правда. Надо бы завтра все рассказать девчонкам. Они ушам не поверят... 

* * *
   — Ушам не ве­рю! — вос­кли­ца­ет Эль­ка. — У те­бя бы­ло сви­да­ние с этим ти­пом?!
   — Его зо­вут Ро­ман.
   — Ро­ман с Ро­ма­ном! Как сим­во­лич­но... Вы це­ло­ва­лись?
   — Нет.
   — Ни ра­зу?! То­г­да это не ин­те­рес­но, — ра­з­о­ча­ро­ван­но го­во­рит она... Пря­мо как в вось­мом клас­се в школь­ной раз­де­вал­ке пе­ред физ­куль­ту­рой. 

   То­г­да я “на всю жизнь” влю­би­лась в маль­чи­ка Фе­дю. Его при­ве­ла Ве­не­ра Вя­че­сла­вов­на — наш за­вуч и учи­тель хи­мии по со­в­ме­с­ти­тель­ст­ву. То­щая, как щеп­ка, и чрез­вы­чай­но ко­со­гла­зая, она гип­но­ти­че­ски дей­ст­во­ва­ла на уче­ни­ков. Во-пер­вых, ни­ко­гда не бы­ло по­нят­но, на ко­го она смо­т­рит. Ка­ж­дый ду­мал, что на не­го, и всем ста­но­ви­лось не по се­бе. Во-вто­рых, ее го­лос — зыч­ный и скри­пу­чий — ка­ким-то не­ве­до­мым фи­зио­ло­гии спо­со­бом про­ни­кал пря­мо в серд­це, пе­чень, поч­ки и про­чие жиз­нен­но важ­ные ор­га­ны, ко­то­рые хо­ло­де­ли и сжи­ма­лись от стра­ха. Ве­не­ра не лю­би­ла кра­си­вых де­во­чек. Точ­нее — она их не­на­ви­де­ла. По­э­то­му, ко­гда в на­шем рас­пи­са­нии зна­чил­ся урок хи­мии, мы все — кра­си­вые и не очень (кто зна­ет, как она нас ви­дит?) друж­но на­де­ва­ли не­при­мет­ные коф­точ­ки, со­би­ра­ли во­ло­сы в ту­гие хво­сты, втя­ги­ва­ли шеи в пле­чи и, как або­ри­ге­ны про­сят у не­ба до­ж­дя, мыс­лен­но мо­ли­лись на зво­нок. 

   И вот Ве­не­ра при­ве­ла в класс Фе­дю — та­ко­го вы­со­ко­го, взрос­ло­го, с про­би­ва­ю­щей­ся впол­не муж­ской ще­ти­ной на ску­лах, в мод­ной то­г­да чер­ной во­до­лаз­ке, сквозь ко­то­рую чет­ко про­сту­пал рель­еф его уп­ру­гих мышц... Она ска­за­ла:
   — Зна­комь­тесь, Фе­дор Один­цов — кан­ди­дат в ма­с­те­ра спор­та по воль­ной борь­бе. Но и два­ж­ды по­бе­ди­тель го­род­ской олим­пи­а­ды по хи­мии. 
   “Но” оз­на­ча­ло: “хоть он и де­рет­ся, все же не ту­пой”. А даль­ше про­изош­ло то, что за­ста­ви­ло мои вы­ше­пе­ре­чис­лен­ные ор­га­ны по­хо­ло­деть и сжать­ся. Ве­не­ра об­ве­ла класс сво­им уст­ра­ша­ю­щим взгля­дом и (о, ужас!) ос­та­но­ви­ла его на мне. Пос­ле че­го мед­лен­но, очень не­до­б­ро про­скри­пе­ла:

первая любовь — лакмус, по которому можно сверять все последующие чувства

   — А не­ко­то­рых ба­ры­шень я хо­чу пре­ду­пре­дить от­дель­но. Фе­дор — серь­ез­ный и це­ле­уст­ре­м­лен­ный маль­чик. Не сто­ит от­вле­кать его от за­ня­тий, стро­ить глаз­ки и пи­сать за­пи­с­ки с бес­тол­ко­вы­ми при­зна­ни­я­ми в люб­ви. Это мо­жет пло­хо кон­чить­ся. 

   И хо­тя по­том ка­ж­дая из нас кля­лась, что Ве­не­ра смо­т­ре­ла имен­но на нее, я точ­но зна­ла — объ­е­к­том не­на­ви­с­ти бы­ла я. Как ни стран­но, но гроз­ное “по­сла­ние” за­ву­ча по­дей­ст­во­ва­ло на ме­ня с точ­но­стью до на­обо­рот. Мо­жет быть, сра­бо­тал эф­фект за­прет­но­го пло­да или про­сто де­ви­чье серд­це со­зре­ло для ро­ман­ти­че­ских чувств, но ме­ня в тот же день на­кры­ла су­ма­сшед­шая лю­бовь. Я не стро­и­ла Фе­до­ру глаз­ки и уж тем бо­лее не пи­са­ла лю­бов­ных за­пи­сок, все это де­ла­ли дру­гие. Я так силь­но ис­пу­га­лась но­вых ощу­ще­ний, что бо­я­лась да­же смо­т­реть в его сто­ро­ну. А он, ви­ди­мо, был на­сто­я­щим спорт­с­ме­ном и обо­жал пре­одо­ле­вать пре­пят­ст­вия. Очень ско­ро Фе­дя стал подавать мне вся­че­ские зна­ки: ис­кал по­вод за­го­во­рить, уго­щал мо­ро­же­ным, по­мо­гал раз­би­рать­ся в хи­ми­че­ских фор­му­лах, ко­то­рые бы­ли для ме­ня страш­ной аб­ра­ка­да­б­рой. Че­рез не­де­лю мы офи­ци­аль­но на­ча­ли встре­чать­ся. То есть по­с­ле уро­ков в при­сут­ст­вии од­но­класс­ни­ков Фе­дор взял мой порт­фель и по­шел про­во­жать до­мой. А на­ут­ро в раз­де­вал­ке пе­ред физ­куль­ту­рой Ма­ша Фи­ло­но­ва — са­мая лю­бо­пыт­ная де­воч­ка в клас­се, свер­кая гла­за­ми, спро­си­ла:
   — Вы уже це­ло­ва­лись?
   Я от­ри­ца­тель­но по­ка­ча­ла го­ло­вой.
   — Ну, это не­ин­те­рес­но, — ра­з­о­ча­ро­ва­но про­тя­ну­ла она. Точь-в-точь как те­перь Эль­ка... 
   И все же мы по­це­ло­ва­лись. Один раз, на про­ща­ние. От­ца Фе­ди — во­ен­но­го лет­чи­ка — сроч­но пе­ре­ве­ли на Се­вер, и мо­е­го лю­би­мо­го увез­ли. Я пла­ка­ла не­сколь­ко дней, по­те­ря­ла сон и ап­пе­тит, за­бро­си­ла уче­бу. 

   И вдруг ме­ня вы­зва­ла в свой ка­би­нет Ве­не­ра. Гля­дя ку­да-то в угол, она ска­за­ла, что из всех де­во­чек в клас­се счи­та­ет ме­ня са­мой ум­ной и че­ст­ной и со­чув­ст­ву­ет мо­им пе­ре­жи­ва­ни­ям. Но пер­вая лю­бовь — та­кая яр­кая и силь­ная, как пра­ви­ло, все­гда не­сча­ст­на. Нуж­но с этим сми­рить­ся и жить даль­ше.  
   — Ко­г­да-ни­будь ты ис­пы­та­ешь не­что по­хо­жее и пой­мешь, что сно­ва влю­би­лась, — про­из­нес­ла она ти­хо и мяг­ко. — Пер­вая лю­бовь — это лак­мус, по ко­то­ро­му мож­но све­рять все по­с­ле­ду­ю­щие чув­ст­ва, — и вдруг, вер­нув го­ло­су при­выч­ную скри­пу­честь, стро­го спро­си­ла: — Ка­кой цвет при­об­ре­та­ет лак­мус в ки­с­лой сре­де, Ли­за? 
   И без то­го рас­те­рян­ная от не­ожи­дан­ной че­ло­веч­но­сти Ве­не­ры, я окон­ча­тель­но впа­ла в сту­пор. 
   — А в ще­лоч­ной? — еще гром­че про­из­нес­ла она и на­хму­ри­лась. — А в ней­т­раль­ной? Ка­ким цве­том ок­ра­ши­ва­ет­ся лак­му­со­вая бу­ма­га в ней­т­раль­ной сре­де, Ели­за­ве­та? Не зна­ешь?! Бе­зо­б­ра­зие. Иди и учи. Зав­тра вы­зо­ву.
   Как же бы­ла пра­ва Ве­не­ра! Вче­раш­ние мои пе­ре­жи­ва­ния — вол­ни­тель­ная дрожь на кон­чи­ках паль­цев, му­зы­ка, са­ма со­бой ро­ж­да­ю­ща­я­ся вну­т­ри, тре­пет­ный за­кат над пар­ком (са­мый обыч­ный в лю­бой дру­гой день) — это был он, лак­мус. Не знаю, ка­кая имен­но воз­ни­к­ла реак­ция — ще­лоч­ная, да­ю­щая си­ний цвет, или ки­с­лот­ная — крас­ный, но уж точ­но — не ней­т­раль­ная, с ее  фи­о­ле­то­вым (по­с­ле раз­го­во­ра с Ве­не­рой я на всю жизнь вы­учи­ла эти цве­та). Мой лак­мус чет­ко ука­зы­вал — это чув­ст­во вер­ну­лось. Та­кое же не­по­сред­ст­вен­но дет­ское, го­ря­чее, неж­ное...
   — Ну хо­ро­шо, а о чем вы с ним го­во­ри­ли? — не уни­ма­ет­ся Эль­ка.
   — Обо всем. О му­зы­ке, жи­во­пи­си, сти­хах...
   — Дет­ский сад!
   — Мо­ло­дец! — одо­б­ри­тель­но ки­ва­ет Со­неч­ка. — Ду­хов­ное все­гда долж­но быть вы­ше плот­ско­го. И мне, ме­ж­ду про­чим, этот Ро­ман сра­зу по­нра­вил­ся. У не­го гла­за ум­ные...
   — У боль­шин­ст­ва со­бак то­же очень ум­ные гла­за, и что? 
   И тут в раз­го­вор всту­па­ет не­при­выч­но ти­хая се­го­д­ня Но­на.
   — Пе­ре­стань­те спо­рить, — пе­ву­че про­из­но­сит она. — Ли­за влю­би­лась, не­у­жели не вид­но? Ведь ты влю­би­лась?
   — Не знаю. Про­сто... Мне страш­но, и я сча­ст­ли­ва. 
   — Поз­д­ра­в­ляю. 
   — Да по­ка не с чем. Я ни­че­го не ре­ши­ла. Все так не­ожи­дан­но и стран­но... 
   Не­уже­ли на­ша жизнь — не бо­лее чем цепь слу­чай­но­стей? Ноч­ной зво­нок лю­бов­ни­цы, ссо­ра с Оле­гом, иди­от­ский спе­к­такль под ок­на­ми его уни­вер­си­те­та, про­спав­ший Эду­ард и шед­ший ми­мо Ро­ман... Вы­па­ди хоть од­но зве­но — ни­че­го не слу­чи­лось бы. Ни-че-го. И не бы­ло бы пу­та­ю­ще­го­ся в ака­ци­ях солн­ца, его боль­ших рук, те­п­ло­го ды­ха­ния на мо­их паль­цах...
   — Я не ве­рю в слу­чай­но­сти, — ка­ча­ет го­ло­вой Но­на, под­ку­ри­вая свою длин­ную си­га­ре­ту. — Он дол­жен был по­я­вить­ся, что­бы вы­тес­нить из тво­ей жиз­ни Ши­ло­ва. Эту без­дар­ность, по­хот­ли­во­го баб­ни­ка... 
   — Что-то ты се­го­д­ня не в ду­хе. Опять при­хо­дил Ге­ор­гий?
   — Ага. При­та­щил три тюль­па­на цве­та бед­ра ис­пу­ган­ной ним­фы...
   — Обо­жаю твой юмор! — хи­хи­ка­ет Эль­ка. 
   Но­на мор­щит­ся:
   — Ни­ка­ко­го юмо­ра. Это блед­но-ро­зо­вый. Наз­ва­ние при­шло к нам из Фран­ции. При им­пе­ра­то­ре Па­в­ле этим цве­том кра­си­ли под­клад­ки офи­цер­ских мун­ди­ров. Его же ис­поль­зо­ва­ли и для сол­дат­ских под­кла­док. Толь­ко ткань бы­ла по­про­ще, а со­от­вет­ст­вен­но, и от­те­нок ме­нял­ся. Сол­дат­ский с иро­ни­ей на­зы­ва­ли “цве­том ляж­ки ис­пу­ган­ной Маш­ки”. Наш на­род все­гда был ост­рым на язык... Ме­ж­ду про­чим, че­ло­ве­ку, гор­до име­ну­ю­ще­му се­бя сти­ли­стом, долж­ны быть из­вест­ны та­кие ис­то­ри­че­ские под­роб­но­сти.

   — Не мо­гу же я все­го знать, — по­жи­ма­ет пле­ча­ми Эль­ка. — Так что твой Ге­ор­гий? Сно­ва за­муж те­бя звал? 
   — Звал. Вот толь­ко мой лак­мус опять по­ка­зал фи­о­ле­то­вый...
   — Ка­кие вы все слож­ные, — взды­ха­ет Эль­ка. — А хо­ти­те, я вам рас­ска­жу смеш­ную ис­то­рию про од­но­го сво­его кли­ен­та? Ему ше­сть­де­сят три и зо­вут его Ма­к­си­ми­ли­а­ном. Тол­стый, лы­сый, с одыш­кой, но бо­га­тый. При­хо­дит ко мне в са­лон бо­ро­ду по­пра­в­лять, она у не­го су­пер­мод­ной фор­мы. Так вот, ме­ся­ца три на­зад он про­пал ку­да-то. А вче­ра по­с­ле обе­да в две­рях по­я­в­ля­ет­ся какой-то мод­ный хлыщ в бе­лом паль­то. На го­ло­ве ше­ве­лю­ра как у аф­ро­а­ме­ри­кан­ца, за­гар сре­ди­зем­но­мор­ский, в зу­бах си­га­ра. Ну, мои дев­чон­ки сра­зу грудь впе­ред: “Че­го же­ла­е­те, мо­ло­дой че­ло­век?” А он: “Кра­са­ви­цы, это же я, Макс! Ваш Ма­к­си­ми­ли­ан”. Пред­ста­в­ля­е­те? Ока­зы­ва­ет­ся, у не­го по­я­ви­лась два­д­ца­ти­лет­няя лю­бов­ни­ца! Так он ми­гом по­ху­дел, мыш­цы под­ка­чал, за­го­рел и да­же во­ло­сы се­бе вжи­вил. Те­перь про­сто звез­да. А ты, Лиз, сво­его Ши­ло­ва дав­но ви­де­ла? Смо­т­ри, а то встре­тишь — не уз­на­ешь... 
   — Эля! — воз­му­щен­но вос­кли­ца­ет Со­неч­ка.
   — Ой... Я, ка­жет­ся, сболт­ну­ла лиш­нее. Из­ви­ни, Лиз, хо­те­ла раз­ря­дить об­ста­нов­ку... 
   — “Есть толь­ко две бес­ко­неч­ные ве­щи: Все­лен­ная и глу­пость. Хо­тя на­счет Все­лен­ной я не впол­не уве­рен”, — улы­ба­ет­ся  Но­на. — Аль­берт Эйн­штейн. 

   Ес­ли бы под­ру­ги бы­ли му­зы­каль­ны­ми ин­ст­ру­мен­та­ми, то Но­не не­пре­мен­но до­с­та­лась бы роль ви­о­лон­чели. Звук глу­бо­кий, низ­кий, про­тяж­ный и очень лич­ный... Эль­ка бы­ла бы ли­тав­ра­ми в ру­ках ли­шен­но­го слу­ха, но чрез­вы­чай­но ста­ра­тель­но­го му­зы­кан­та. Все­г­да не в такт — за­то от ду­ши. Со­ня — ан­г­лий­ским рож­ком, с эк­зо­тич­ным и че­ст­ным зву­ча­ни­ем. 
   — Ли­за, за­будь о Ши­ло­ве и ду­май о се­бе, — на­ста­ви­тель­но го­во­рит она. — Иди за чув­ст­ва­ми, но не то­ро­пи со­бы­тий...
   — Со­ня, ты как про­гноз по­го­ды, — сме­ет­ся Но­на. — Бу­дет солн­це, но воз­мо­жен дождь. Не ис­клю­чен град, снег, шква­ли­стый ве­тер, но ес­ли все обой­дет­ся — от­лич­ный день вам га­ран­ти­ро­ван... 
   — Не ут­ри­руй. Про­сто мне не хо­чет­ся, что­бы Ли­за по­спе­ши­ла и обож­глась. От­но­ше­ния долж­ны раз­ви­вать­ся по­сте­пен­но.   
   — Позд­но. Зав­тра он при­дет ко мне до­мой, — при­зна­юсь я. — Так по­лу­чи­лось...
   — Уже! — хи­хи­ка­ет Эль­ка. — Бы­ст­ро же ты по­шла за чув­ст­ва­ми...
   — Са­ма в шо­ке.
   — Ни­че­го страш­но­го. Мож­но про­сто по­си­деть, вы­пить чая, по­слу­шать му­зы­ку, по­го­во­рить о чем-ни­будь ней­т­раль­ном, — ус­по­ка­и­ва­ет Со­неч­ка.
   — Ага. Толь­ко смо­т­ри, что­бы Ши­лов вас не за­сту­кал. Му­жья — как кри­ти­че­ские дни, все­гда при­хо­дят нево­вре­мя.
 

я бегу за ним, и мое сердце подпрыгивает в груди, как сумасшедший кролик 

* * *
  Толь­ко ни­ка­кой по­шлой ро­ман­ти­ки. Ни­ка­ких све­чей, му­зы­ки, фу­же­ров на тон­ких нож­ках. И уж тем бо­лее ни­ка­ко­го де­коль­те, чу­лок и шпи­лек. Все долж­но быть ес­те­ст­вен­но. Во­ло­сы со­бе­ру в хвост, вот так. Или нет — рас­пу­щу не­бреж­но, как бы с ут­ра не приче­сы­ва­лась, и во­об­ще ни­ко­го не жда­ла. Чай­ник все-та­ки по­ста­в­лю. А к чаю что? Мо­жет, ис­печь мин­даль­ное пе­че­нье? Изы­скан­но и по-до­маш­не­му. Это же не па­фос­ное ти­ра­ми­су. Мин­даль­ное пе­че­нье — лю­би­мое уго­ще­ние мо­ей ба­буш­ки. Его ре­цепт не най­ти в Ин­тер­не­те и да­же в са­мой до­ро­гой ку­ли­нар­ной кни­ге. Он до­с­тал­ся ба­бу­ле в на­след­ст­во от ее пра­баб­ки, а та, ес­ли ве­рить се­мей­ным пре­да­ни­ям, уз­на­ла его от са­мих со­з­да­тель­ниц ла­ком­ст­ва — двух се­с­тер, кар­ме­лит­ских мо­на­хинь. Они про­да­ва­ли его и этим оп­ла­чи­ва­ли свое жи­лье. В то вре­мя им жи­лось тя­же­ло, они тер­пе­ли го­не­ния, мно­го ски­та­лись по ми­ру, но ре­цепт не ут­ра­ти­ли. Го­во­рят, се­го­д­ня осев­шие в ис­пан­ском го­род­ке Ан­те­кра мо­на­хи­ни Кар­ме­лит­ско­го ор­де­на все так­же пе­кут мин­даль­ное пе­че­нье. По за­ко­нам мо­на­сты­ря ни­кто не дол­жен их ви­деть, по­э­то­му го­ро­жа­не по­лу­ча­ют свой за­каз при по­мо­щи ве­рев­ки с ко­ло­коль­чи­ком и ав­то­ма­ти­че­ски от­кры­ва­е­мых две­рей. В ре­цеп­те есть ма­лень­кий се­к­рет, ко­то­рый не из­ве­с­тен ши­ро­кой пуб­ли­ке. Ма­с­ти­тые ку­ли­на­ры все­го ми­ра пы­та­лись раз­га­дать его чуть ли не на мо­ле­ку­ляр­ном уров­не — все без тол­ку. У ме­ня то­же хо­те­ли ку­пить ре­цепт за при­лич­ные день­ги, но фа­миль­ный се­к­рет — это свя­тое. Шесть по­ко­ле­ний жен­щин мо­е­го ро­да бе­реж­но хра­ни­ли его, так не­у­же­ли я пре­дам их? 

   Че­рез пол­ча­са кух­ня на­пол­ня­ет­ся бо­же­ст­вен­ным аро­ма­том. Один толь­ко воз­дух мож­но ис­поль­зо­вать в ка­че­ст­ве те­ра­пии. Олег очень лю­бил мин­даль­ное пе­че­нье. За­пах слы­шал уже во дво­ре. Что это я о нем в тре­ть­ем ли­це? Чур ме­ня! Пусть бу­дет жив-здо­ров со сво­ей ис­пу­ган­ной ним­фой. По­ху­де­ет, за­го­рит, на­ра­с­тит мыш­цы и во­ло­сы... И во­об­ще, на­шла вре­мя ду­мать о му­же. Сей­час к те­бе при­дет са­мый луч­ший муж­чи­на из всех тех, ко­то­рых ты ви­де­ла за по­с­лед­ние не­сколь­ко лет. Джордж Клу­ни и Хавь­ер Бар­дем не в счет... 

   На­поль­ные ча­сы в при­хо­жей бьют семь раз, и тут же, как по ко­ман­де, раз­да­ет­ся зво­нок в дверь. На­до бы на­мек­нуть Ро­ме, что при­лич­ные гос­ти все­гда не­мно­го опаз­ды­ва­ют. Я бе­гу в ко­ри­дор, от­кры­ваю дверь и...

   — Ты?
   На по­ро­ге сто­ит Ши­лов. Ря­дом с ним — че­мо­дан. Вид у обо­их по­тре­пан­ный. Олег за­рос и по­ху­дел, ще­ки впа­ли, под гла­за­ми си­ние кру­ги. От че­мо­да­на от­ва­лил­ся хля­стик и на бо­ку боль­шая ца­ра­пи­на — как буд­то шрам.
   — Мин­даль­ное пе­че­нье? — тя­нет он но­сом. — Ты чув­ст­во­ва­ла, что я при­ду?
   — А ты при­шел...
   — На­сов­сем. Я жут­ко со­ску­чил­ся, Ли­за. Мож­но пройти? 
   Мне ни­че­го не ос­та­ет­ся, как от­сту­пить в сто­ро­ну. 
   — Ты за­ва­ри­ла боль­шой чай­ник? — до­но­сит­ся из кух­ни. — Ждешь ко­го-то? Но­ну? Элю? Со­ню? Или всех вме­сте? 
   Он опу­с­ка­ет­ся на стул, при­сло­ня­ет­ся спи­ной к сте­не.
   — Как же я ус­тал... Мне бы­ло так пло­хо без те­бя, так оди­но­ко. Еще эта дис­сер­та­ция, будь она не­лад­на. Ни­как не мог со­сре­до­то­чить­ся и нор­маль­но по­ра­бо­тать. Вре­мя идет, ча­сы ти­ка­ют... Но ни­че­го, я вер­нул­ся, и все у нас бу­дет хо­ро­шо.
   — А как же твоя лю­бов­ни­ца? Она зво­нит мне ка­ж­дый день...
   — Ли­за! Я не знаю, кто зво­нит те­бе, в сле­ду­ю­щий раз сам возь­му труб­ку, но уве­ряю — у ме­ня нет лю­бов­ни­цы.
   — То­г­да по­че­му ты ушел из до­ма?
  — Боль­ное са­мо­лю­бие. Хо­тел ус­лы­шать от те­бя из­ви­не­ния за то, что не по­ве­ри­ла мне. На­де­ял­ся, ты ис­пу­га­ешь­ся, при­бе­жишь... В об­щем, ду­рак. Про­сти ме­ня, Ли­за. Да­вай все за­бу­дем и ста­нем жить как пре­ж­де. Мы ведь бы­ли сча­ст­ли­вы, прав­да? По­че­му ты мол­чишь?  
  — Я не знаю, что ска­зать... Вер­нее, не так, я долж­на те­бе ска­зать од­ну очень важ­ную вещь. По­ни­ма­ешь, так по­лу­чи­лось, что...
   — По­до­ж­ди. Да­вай я сна­ча­ла при­му ван­ну, по­том мы вы­пьем чая с ба­буш­ки­ным пе­чень­ем, и ты мне все рас­ска­жешь. Ли­за, как я сча­ст­лив сно­ва быть ря­дом с то­бой! 
   Он про­тя­ги­ва­ет к мо­им во­ло­сам ла­донь, и в этот мо­мент раз­да­ет­ся зво­нок в дверь.
   — О, твои под­руж­ки! Я сам из­ви­нюсь пе­ред ни­ми, все объ­яс­ню, они не оби­дят­ся...
Ши­лов стре­ми­тель­но вы­хо­дит в ко­ри­дор. Я бе­гу за ним. Мое серд­це под­пры­ги­ва­ет в гру­ди как су­ма­сшед­ший кро­лик, а в го­ло­ве за­ев­шей пла­стин­кой кру­тит­ся пер­вая фра­за из­би­то­го и обы­гран­но­го со всех сто­рон анек­до­та: “При­е­хал муж из ко­ман­ди­ров­ки...”
   — Олег, по­до­ж­ди, я са­ма ок­рою...
Но он уже рас­па­хи­ва­ет дверь. На по­ро­ге — Ро­ман с ог­ром­ным бу­ке­том роз. Са­мый страш­ный сон лю­бой жен­щи­ны — двое близ­ких муж­чин сто­ят и смо­т­рят друг на дру­га. Оба уди­в­ле­ны и да­же оза­да­че­ны. Нуж­но что-то ска­зать. Что-ни­будь ней­т­раль­ное, как со­ве­то­ва­ла Со­неч­ка. Од­на­ко в мыс­лях толь­ко это: “При­е­хал муж из ко­ман­ди­ров­ки...”
   — Ро­ман Иго­ре­вич? — про­из­но­сит вдруг Ши­лов.
   — Да, — от­ве­ча­ет Ро­ма. — А вы Олег Ши­лов? Про­сти­те, не по­м­ню от­че­ст­ва...
   — Сер­ге­е­вич. Я — муж Ли­зы. 
   — Муж. По­нят­но...
А вот мне как раз ни­че­го не по­нят­но. Как Пе­т­руш­ка, вер­чу го­ло­вой из сто­ро­ны в сто­ро­ну.
   — Вы что, зна­ко­мы? 

 
Поделись с подружками :