Муки и творчество

Поделись с подружками :
Прозаик Бабушкин достал из позолоченной коробочки именной паркер дедушки, повертел его в руках и отложил в сторону.
Затем вставил в машинку белый лист бумаги формата А4 и бойко напечатал в начале строки: “Моросило...” Бабушкин принципиально не пользовался компьютером, предпочитая, как он говорил, проверенный веками инструмент — старинную дедовскую машинку фирмы “Ремингтон”. На точно такой же работал сам Лев Толстой. Пожалуй, именно этот официально умалчиваемый, но суеверно взлелеянный факт и заставлял упрямого прозаика стучать по допотопным, регулярно западающим клавишам. Бабушкину было чуть за сорок, и сей возраст он считал самым благоприятным для творчества. Сегодня, правда, оно как-то не шло. Прозаик посмотрел в угол. Пожевал губами. Наморщил лоб. Потер виски. Еще раз наморщил лоб. Затем сказал: “Да уж...” и забил напечатанное большой буквой “Х”.
— Дождило... Вот!

Бабушкин просиял и, настучав новое слово, сорвался с места. Пробежался по комнате. Сел. Встал. Снова сел. Потер руки. Сосредоточенно посмотрел в лист, выдул плотную струю воздуха и вновь положил на слово большую “Х”.

— А может, попробовать, как вчера?
Вчера он поставил в магнитофон диск с романтической коллекцией, открыл “Плейбой” и уже на третьей мелодии, кажется, “Калифорнии”, к нему пришла Муза. Упругая грудь, тонкая талия, длинные ноги, большие и влажные, как у лани, глаза, соблазнительно алые губы... Правда, ему не удалось написать и строчки, но девушка была чудо как хороша! Бабушкин потянулся к книжной полке за “Плейбоем”, однако не удержал равновесия, рухнул вместе с креслом и больно ударился затылком об пол.
— Что ж это такое?! — простонал он и лег на диван.

Голова гудела. Пелена, повисшая под потолком, переливалась фиолетовым. Бабушкин неожиданно подскочил и бросился к машинке. “Туманило...” — написал он и снова засомневался. Порылся в толковом словаре, гневно зашвырнул его в угол и забил привычной буквой новое слово. Подошел к окну. В доме напротив толстая тетка мыла стекла. Прозаик с тоской посмотрел на ее мускулистые ноги, затравленно оглядел собственную комнату и подумал: “Нужно как-то взбодриться”. Покусал губы. Похрустел пальцами. Больно ущипнул себя. Постучал пятками о пол и с блаженным просветлением на лице быстро напечатал: “Лило!!!” Затем, охваченный новой волной вдохновения, дописал: “Лило по всей земле, во все пределы!” Всмотрелся в строчку. Что-то показалось знакомым. Подумал минуту, затем стукнул себя по лбу, отчаянно вскрикнул: “Чертов Пастернак!” и нервно положил поверх строчки ненавистную “Х”. “А может быть, повеситься? Как Есенин...” — мелькнуло в голове. Бабушкин горестно усмехнулся. “Вешайся, не вешайся, а Есениным все равно не станешь... Да и зачем мне это? Я ведь прозаик, а не поэт...”

Бабушкин задумчиво повертел в руках именной паркер. Выдернул лист из машинки и театрально вознес над ним перо. Замер. Что-то мешало. Он поднял мутный взор на стену, туда, где в золотой раме висел портрет деда — прозаика Бабушкина-старшего. Бабушкин-старший нехорошо улыбался. Бабушкин-младший прищурился, показал деду энергичную фигу, сорвал портрет со стены и поставил его в угол. Снова сел за стол и уверенно написал: “Моросило...” Поморщился. Зачеркнул. “Дождило!” Зачеркнул. “Туманило!” Зачеркнул два раза. “Лило!”

— Черт! Опять!!! Что же это такое?!
Бабушкин в сердцах дернул себя за волосы и с чувством отправил паркер в угол, вслед за словарем и портретом.

“Еще утром, когда шел этот проклятый дождь, все казалось таким ясным, таким понятным! Слова роились, глаголы всякие, существительные, прилагательные. Черт...”
Трясущимися руками он взял лист и стал медленно рвать его на фигурные кусочки. Получилось облачко, зайчик, хобот слона...

За этим занятием его и застала жена — крупная статная девица с широким скуластым лицом. Она заглянула в бледное лицо мужа и расхохоталась.
— Мученик ты мой. Творец! Какие же вы, гении, все ненормальные...   
Распахнула окно.

— А я утром, представляешь, под ливень попала. Ты еще спал тогда. Вообрази: дождь лил колоннами. Серебряными колоннами! И я проскальзывала между ними. Правда-правда!
Бабушкина вновь засмеялась и стала вынимать из сумки продукты.
— Это потрясающее ощущение... Обмануть дождь! Только недолго получается. Он хитрее. Он накрыл меня на пятой секунде. Я сразу же стала похожа на соседского пуделя. Ну того, несчастного, с первого этажа, помнишь? Его купают каждый день, а он, бедняга, мокрый из окна выпрыгивает... Но, знаешь, я чувствовала себя такой счастливой... Бегала между колоннами, как ненормальная. А потом из этой дырявой тучи выглянуло солнце. Солнце и дождь... Столбами солнце — столбами дождь. Солнце! Дождь! Солнце! Дождь! Как трубы органа. Музыка из воды и света, представляешь?!
Она вздохнула.

— А потом я пошла на работу, и там уже все как всегда... Сводили баланс, нервничали, ссорились. У меня в отчете две ошибки нашли. Ужас. Ну а ты как? Наваял чего-нибудь сегодня?

Но Бабушкин уже не слышал. Он застрелился. В соседней комнате. Из дедушкиного револьвера с глушителем. Нет, не так. Дадим ему выбор. “Бабушкин задушил жену за то, что ей были неведомы муки творчества, а сам выбросился из окна, познав шесть секунд свободного полета”. Глупо. Лучше так: “Бабушкин дождался очередного ливня и час бегал под ним голышом. Простудился и умер”. На самом же деле все выглядело куда более прозаично. Бабушкин написал рассказ. О ливне, что лил серебряными колонами. О солнце из дырявой тучи. О соседском пуделе и босоногой красавице, бегающей под дождем. Упругая грудь, тонкая талия, длинные ноги, большие и влажные, как у лани, глаза, соблазнительно алые губы... Рассказ опубликовали. Новый лист формата А4 торчал из машинки. Дед был временно реабилитирован и возвращен на стену. Паркер — в стол, словарь — на полку. “Вот и снег пошел...” — подумал Бабушкин, стоя в трусах у окна. “Снежило...”

Поделись с подружками :