Мама. Заметки взбалмошной девчонки

Поделись с подружками :
Наследный принц Эфиопии. Каждое мое утро начинается одинаково, с вопроса “Какие планы на сегодня?” Задает его мама. В интонации — оптимистичные нотки надежды на чудо. В “чуде” ничего сверхъестественного: у мамы, как у золотой рыбки, всего три желания.
Первое — чтобы я, наконец, устроилась на приличную работу. Второе — поскорее вышла замуж за опять же приличного человека. И третье — родила бы ей внуков. Не менее двух. Можно даже неприлично крикливых и капризных. Мое грядущее тридцатилетие пугает маму больше собственной пенсии. В этом возрасте у нее уже были я и мой брат Денис. А также пусть нелюбимая, но стабильная работа и пусть не очень успешный, но все-таки муж.

Восемь пятнадцать. Я открываю глаза и чувствую себя абсолютно счастливой. Ну, вы знаете, как это бывает утром, сразу после пробуждения... Несколько мгновений ты находишься в состоянии прострации, невесомости, сладкой амнезии. Нет ни прошлого, ни настоящего. Только ты, упругий луч солнца по диагонали и тишина. Нирвана, ускользающее тело мягкого сна, блаженная улыбка на губах... А потом все исчезает. Быстро и бесследно. Сначала ты слышишь запах бабушкиных пирожков. Он настойчиво просачивается во все дверные щели и щекочет ноздри. Казалось бы, вполне приятное ощущение, но нет, оно означает — добро пожаловать в реальность. Суровую, без всякой там легкомысленной невесомости и уж тем более нирваны. В реальности, как на гражданской войне, — никогда не угадаешь, кто враг, а кто друг. Поэтому не спешишь открывать глаза, натягиваешь одеяло до самого подбородка, тщетно силясь продлить состояние полусна, а за дверью уже бурлит жизнь.

— Кто-нибудь видел мою голубую рубашку? Лена!
— Она в стирке.
— Понятно.
Топ, топ, топ. Дзинь...  
— Петя, ты с ума сошел? Не бери, она же грязная!
— Так ведь чистой нет...
— Мама, папа, я в институт. Пока!
— Дениска, ты позавтракал?
— Да. Бабушка пирожками накормила.
Из кухни, выразительно:
— Он почти ничего не ел! И не хочет брать с собой.
Затем какая-то возня в коридоре, звук приближающихся шагов, скрип моей двери и:
— Дина, ты уже проснулась?
Лежу, как мумия, делаю вид, что не слышу. Мне некуда спешить. В редакции “Столичной жизни” меня ждут лишь после обеда. Завтракать я тоже еще не хочу...

— Ты спишь, Дина? — настойчиво выясняет мама.
Симулировать глубокий сон при подобных обстоятельствах глупо. Даже впавший в спячку медведь пробудился бы от ее пронзительного голоса.

— Доброе утро, — говорю зевая.
— Доброе. Ну, какие планы на сегодня?
— В девять ноль-ноль завтракаю с наследным принцем Эфиопии, потом нужно заскочить в Пулитцеровский комитет — получить премию, дать пару интервью на телевидении, в обед забежать на прием к президенту — хочет со мной посоветоваться кое о чем, а к вечеру собираюсь родить двойню. Мальчика и девочку. Как думаешь, успею?

Мама нервно закусывает губу и выходит из спальни, хлопнув дверью.
— Ма, это шутка! — кричу ей вслед.

И ведь совсем никого не хотела обижать... Думала, проскользну тихонько на кухню, выпью кофе и засяду в любимом кресле с книжкой в руках. Но вообще, было бы неплохо встретить принца. Пусть даже эфиопского. А что? Из меня бы получилась замечательная принцесса. Дети только будут мулатами, и мама сойдет с ума. Для нее же главное — чтобы все, как у людей. Хотя, королевская кровь, может, и смягчит ситуацию... Воображение отчетливо рисует двух забавных негритят в кисейных одеждах. На мальчике (он постарше) бархатный берет с мягко загнутым пером, на девочке — кружевные панталоны. А я... 

— С ней же совершенно невозможно разговаривать! — доносится из коридора раздраженный мамин шепот. — Сам иди!
В комнату заглядывает отец.
— Доброе утро, дочка!
— Доброе!
— Опять поссорились?

Он снимает очки и начинает тщательно протирать их салфеткой.
— Я всего лишь пошутила. А что бы ты сделал, если б тебе каждое утро задавали один и тот же вопрос, надеясь услышать правильный ответ. Мол, да, мамочка, прямо сегодня пойду устраиваться на работу. И буду сидеть восемь часов в сутки у монитора, испорчу зрение, приобрету сколиоз четвертой степени, но тебя не опозорю. Так что всем своим подругам ты сможешь с гордостью сказать: “Дина служит в приличном издательстве. Без нее там просто никуда!” Но я ведь и так работаю. Ты хоть это понимаешь? Да, я — свободный художник и пишу туда, куда хочу. Или где больше платят. Мне нравится такая жизнь, и я не знаю, почему она кому-то мешает. У меня скоро комплекс разовьется — боязнь не оправдать маминых надежд!
Отец нетерпеливо морщится:
— Очень ты боишься, как я посмотрю. Мама просто волнуется о твоем будущем... Ладно. Я не за этим пришел. Тут такое дело... Ты помнишь тетю Люсю?

Помню ли я тетю Люсю? Еще бы! В детстве, когда мне было лет восемь, она брала меня с собой и просила называть ее просто Люсей. Всегда ухитрялась знакомиться с какими-то сомнительными типами и на вопрос: “Кто это прелестное дитя?”, кокетливо отвечала: “Моя младшая сестричка”. Притом что разница у нас была почти в тридцать лет. Психология восприятия — мы перестаем верить глазам, когда в силу вступают цифры и факты.
— А почему ты спросил? 

Отец надевает отполированные до идеального сияния очки и начинает подбирать слова. Момент знакомый и ничего хорошего не предвещающий.
— Сегодня тетя Люся приезжает к нам в гости. Вместе с племянником по мужу — Мишей. Ты его не знаешь...
— И...
— Надо бы устроить ему культурную программу...
— Чего-чего?
— Ну, поводить по городу, показать центр, магазины, музеи...
— А почему я?
— Потому что ты — свободный художник. Только что сама сказала, — улыбается отец. — А мы все привязаны к работе.
— Бабуля не привязана. И дед...
— Ну как ты себе это представляешь? — доносится из коридора возмущенная реплика, и в комнату врывается мама, которая, вероятно, все это время подслушивала под дверью. — Мише тридцать лет! Разве ему будет интересно гулять с бабушкой или сидеть с ней в ресторане, например? О чем они станут говорить?   
— Так я еще и ужинать с ним должна? Нет уж, увольте. Во-первых, я этого вашего Мишу в глаза не видела. Во-вторых, у меня днем работа, а вечером — свидание с Андреем.

Мама пренебрежительно отмахивается.
— Это несерьезно. Ты встречаешься со своим Андреем уже полгода, и что? Предложение он тебе почему-то не спешит делать...
— Мама, не начинай.
— Его же кроме кино ничего не интересует. У него мозги набекрень! Недавно на лестничной клетке взял меня в кадр...
— Что сделал? — напрягается папа.
— Ладони кадром сложил, вот так, — показываю я.
— Шизофреник, — констатирует мама. — Поверь мне, я психиатр, и таких, как твой Андрей, насквозь вижу. Ничего серьезного с ним у тебя не выйдет, даже не стоит тратить время!

Я набираю воздух в легкие, чтобы дать достойный отпор, но мама резко меняет тактику — делает по-детски плаксивое лицо и говорит:
— Ну, пожалуйста, Диночка, ради меня. Не так уж часто я тебя о чем-то прошу...
— А надолго они приезжают? — сдаюсь я.
— На два дня. Пролетят — не заметишь!
Меня охватывает неожиданный приступ альтруизма, подкрепленный желанием доказать, что не такая уж я и плохая дочь.
— Ладно, — говорю, — давайте сюда вашего Мишу, буду его выгуливать... Только мне к двум — в редакцию. А после могу забрать его где-нибудь в центре. Да хоть возле Золотых Ворот...  

Племянник тети Люси
Я бессовестно опаздывала на сорок минут. Редактор “Столичной жизни” как всегда увлекся собственным красноречием. Он долго витийствовал по поводу общего падения нравов в условиях сурового экономического кризиса, гневно осуждал продажных селебрити, жалел бедных старушек, едва сводящих концы с концами... В итоге заказал хвалебный репортаж из пафосного ресторана и отпустил меня с богом.    
Описанный мамой как “высокий интеллигентный брюнет”, Миша оказался сутулым долговязым очкариком с копной действительно черных нечесаных волос. На нем был затрапезный синий свитер с белым орнаментом в виде северных оленей, коротковатые узкие брюки неопределенного цвета и начищенные до солдатского блеска узконосые туфли. Миша торжественно, словно первоклассник, держал в руках букет гвоздик и, оглядываясь по сторонам, близоруко щурился. Наконец, увидел меня, сделал шаг навстречу и улыбнулся.
 
— Здравствуйте, Дина! Вас легко узнать. Вы такая...
— Извините, что опоздала.
— Ничего страшного. Девушки всегда опаздывают.

Это было последнее, что я услышала. Дальнейшие два часа мой спутник таинственно молчал, громко сопел и не сводил с меня глаз. Даже когда мы шли рядом, косился в мою сторону, из-за чего два раза споткнулся и один — чуть не врезался в столб. Поэтому я с прилежностью начинающего гида не умолкала ни на секунду.
— Посмотрите налево. Это наш знаменитый Оперный театр. Его построили в тысяча девятьсот первом году на месте сгоревшего. Городская дума объявила тогда международный конкурс. В нем участвовало двадцать архитекторов из разных стран. Победил проект петербургского профессора Виктора Шретера. Я когда-то об этом статью писала. Вот... Сейчас мы выйдем на Крещатик...

— А можно мне пригласить вас на чашечку кофе? — вдруг спросил Миша.
— Легко! — улыбнулась я.
В кафе он снова умолк, не знал куда деть руки, поэтому бесконечно долго размешивал сахар в чашке. На вопросы отвечал односложно, опускал глаза и вздыхал, так что мне пришлось снова говорить за двоих. Я поведала Мише о журналах, с которыми сотрудничаю, о редакторе “Столичной жизни”, вынудившем меня опоздать, о бабушкиных пирожках, учебе брата Дениса и даже маминых пациентах психиатрической клиники. Чувствовала себя при этом крайне неуютно, так как не привыкла к длительным монологам в присутствии собеседника. Хоть бы кивнул или поддакнул... Когда фантазия моя окончательно иссякла, я спросила:
— А чем вы занимаетесь, Миша?
— Я биолог, — коротко ответил он и, неловко подавшись вперед, тихо сказал: — Спасибо вам, Дина.
— За что?
— За то, что согласились прийти ко мне на свидание. Я, как вы понимаете, не мачо и с обыкновенными-то девушками тушуюсь. А уж с такой красивой, как вы...
— Свидание? — уточнила я. — Вы сказали — свидание?

Влетев домой, я застала семейную идиллию. Мама и тетя Люся суетились у плиты, папа чистил картошку, дед резал лук, бабушка накрывала на стол. Они дружно повернули ко мне головы и почти хором спросили:
— А где Миша?
— Дина! Как же ты выросла и какая красавица! — не дав ответить, запричитала тетя Люся.
Сама она заметно сдала, располнела и вряд ли теперь могла претендовать на роль моей старшей сестры.
— Где Миша? — повторила мама упавшим голосом.
— В загсе. Собирайтесь, я приехала за вами. Роспись через полчаса.
Возникла пауза, которую принято называть мхатовской, после чего тетя Люся глупо хихикнула и пропела:
— Ну, милые мои, такого поворота даже я не ожидала!
— А чего ты ожидала? — поинтересовалась я. — Чего вы все ожидали?
— Дина, прекрати! — потребовала мама.
— Но это же смешно! Устраивать мне свидание с кем попало, извини, тетя Люся, за моей же спиной. Я что, по-вашему, совсем безнадежна?
— Мы просто хотели познакомить тебя с приличным человеком...
— Зачем?
— Затем, что сама ты сделать это не в состоянии! — взвизгнула мама. — Ты живешь, как трава в огороде! Мне обидно, что другие дети, не имея и десятой части твоих возможностей, уже давно вышли в люди, а ты... Ты ведешь себя, как инфантильный ребенок, и совершенно не думаешь о будущем. Ни своем, ни нашем!  
— Но это моя жизнь!
— Да? А мы, значит, не в счет? Ты всегда была эгоисткой!
— Я?! — задохнулась я и тут же вспомнила, как с детства прилежно исполняла все мамины просьбы, нянчилась с Денисом, убирала квартиру, мыла посуду. Как старалась получать пятерки, зная, что для мамы это очень важно. Как в девятом классе перестала встречаться с мальчиком только потому, что он также был рыжим, и мама переживала, что на нас станут показывать пальцами. Как на первую зарплату купила ей роскошную блузку и все равно не угодила. Как писала статьи в неинтересные  журналы только потому, что не хотела расстраивать маму, подсовывающую мне свои “полезные” связи. С кем угодно я могла не церемониться, быть резкой и категоричной, но только не с ней.

— Да! Ты — неблагодарная эгоистка! — твердо заключает она, став в позу Ермоловой со знаменитого портрета Серова.

Я разворачиваюсь, молча иду в комнату, достаю чемодан и начинаю складывать в него вещи. Под левым ухом у меня есть особая жилочка. Всякий раз, когда что-то сильно расстраивает или злит меня, она начинает отчаянно пульсировать. Так, что я перестаю слышать мир, только тяжелые гулкие удары невидимых тамтамов...

— Если ты сейчас уйдешь — можешь домой не возвращаться! — возникает в дверях мама.
Реплика, как из плохого кино. За ее плечом вырастает голова тети Люси.
— Динка, ты что, серьезно? Да мы же просто решили тебя развлечь!

Я хочу коротко и понятно объяснить, что причина не в Мише и этом идиотском свидании, а в последних маминых словах, но обида вулканической лавой растекается в моем теле, поднимается к самому горлу, и я захлебываюсь ею так, что просто не могу говорить. Тамтамы звучат все громче. Картинка плывет, и передо мной появляются размытые лица. Сначала бабушкино — встревоженное, она что-то говорит, пытаясь усадить меня в кресло. За ней — дед. Он повторяет: “Эх, девчата, ремня бы вам...” Потом папа: “Динка, не дури! Все утрясется”. Тетя Люся кудахчет что-то, как квочка, все суетятся, бегают, размахивают руками, и только мама монументально молчит. Ах, если бы вместо той заштампованной фразы она сказала просто: “Извини, дочка, я погорячилась”, — ничего бы не было. Ни чемодана, ни разбросанных по комнате вещей, ни всей этой суматохи. Но мама молчит. Не помню, как я вышла из квартиры. Как спустилась лифтом вниз. Как села в такси и приехала на другой конец города. Мысли назойливо роились вокруг короткого обидного эпизода, прокручивая его снова и снова.

— Вот это сюрприз, — расплывается в улыбке Андрей, открыв двери своей квартиры. Берет из моих рук чемодан. — Проходи.
— У тебя телефон отключен.
— Правда? Точно. А что случилось?
— С мамой поссорилась.
— Понятно...
— Что тебе понятно? — вспыхиваю я.
— Ладно, не горячись. Это просто слово такое “понятно”.
Мы проходим в кухню.
— Кофе будешь?
— Да.

Андрей усаживает меня на стул и начинает неспешно возиться с кофемолкой. Она у него ручная, аутентичная, со старинным орнаментом на медных боках. Мелет зерна тщательно, но крайне медленно. Сейчас это меня особенно раздражает.

— Слушай, у тебя электрической нет?
— Нет. А зачем?
— Затем, что с этой я до утра кофе ждать буду!
— А ты куда-то спешишь?
И снова на меня накатывает волна раздражения:
— Так, значит, если мне некуда идти, я должна подчиняться твоим правилам и помалкивать, да?!
— Вообще-то — это правила кофемолки, — чуть смущенно отвечает Андрей. — Она быстрее не может.
— Давно пора было купить нормальную, а не выпендриваться, — говорю я и почти сразу испытываю ужас. Тембр моего голоса, а главное, его интонация — мамины. Как будто это она произнесла, выглянув из-за моей спины.

— Да что с тобой? — растерянно спрашивает Андрей.
В самый раз сказать: “Извини, занесло”. Но вместо этого я по-маминому поджимаю губы и говорю:
— Скажи, почему ты на мне не женишься?

Он, как ребенок, хлопает ресницами и молчит.
— А хочешь, я скажу? — окончательно вступает в права мама. — Ты не женишься на мне потому, что я тебе не нужна. Тебе вообще никто не нужен. И ничто. Только кино. Ты же помешался на нем. Шизофреник!
Обнаруживаю себя уже внизу у подъезда, с чемоданом в руках. Мама-мама, какая же ты все-таки...

Умница-красавица
Вообще, это удивительное явление я наблюдаю не в первый раз. И что интересно, мама просыпается во мне именно тогда, когда я меньше всего этого хочу. Мало того, для вторжения она выбирает далеко не лучшие реплики или тон. А ведь у нее масса достоинств. Ну почему, допустим, я не переняла мамин певческий талант или хотя бы нежное мурлыканье, с которым она возится на кухне? Почему не взяла ее способность красиво читать стихи или говорить комплементы особенным лучистым голосом? Зачем мне ее въедливая педантичность и обидный сарказм? И уж тем более мне не нужен этот отвратительный мещанский тон!  

Сколько себя помню, мама всегда была мной недовольна. Говорила:
— Да, неплохо, но вот хорошо бы сделать так...
И предлагала свой альтернативный вариант. Это “хорошо бы” все детство не давало мне покоя. Мама никогда не называла меня умницей и красавицей. Ей постоянно чего-то не хватало или, наоборот, что-то мешало.

“Ну почему ты у меня такая рыжая? Вот уж прадедовские гены...” или “Лучше надень брюки, у тебя слишком худые ноги...”, “Не говори так громко!” или “Что ты там шепчешь, я ничего не слышу!”, “Не сутулься, посмотри, какая ровная спинка у Наташи” или “Чего ты вытянулась, как оловянный солдатик, расслабься”. В общем, я так и не смогла стать для мамы лучшей. Очень старалась, но не смогла.

— Привет! — обрадовалась мне Лерка. — Чемодан у тебя какой красивый... Куда-то едешь?
— Из дома ушла.  
— Ничего себе... Будешь теперь у меня жить?
— Если пустишь.

Так я поселилась у подруги, отключила телефон и решила начать новую жизнь. Я смутно представляла, что такого нового в ней будет, только твердо знала — домой не вернусь.
Но уже на следующий день в квартире подруги раздался звонок. Лерка долго кричала в трубку “Але-але!” затем протянула ее мне:
— Это тебя, Дин... Кажется, что-то случилось, связь плохая, еле слышно...
Я схватила трубку. На том конце оказался Денис. Голос его доносился как будто из глубокого колодца. Он кричал изо всех сил, но в трубке трещало, жужжало, свистело, и мне удалось лишь разобрать, что маме плохо и она в больнице номер восемь. Не то на втором, не то на третьем этаже. На этом связь прервалась. Мобильный Дениса тоже не отвечал. Сердце мое замерло, а потом вздрогнуло и бешено запрыгало в груди. Я метнулась к выходу. Выскочив из подъезда, рванула к стоянке такси.

— Восьмая больница, скорее!  
Машина понеслась по городу, за окном замелькали столбы и деревья. Почему-то вспомнился школьный выпускной. Мама стояла среди родителей серьезная, торжественно подтянутая. На ней было красивое голубое платье и брошь в виде ласточки. Найдя меня глазами, она улыбнулась и кивнула. Мол, все хорошо, я здесь. Вспомнился и жаркий июньский вечер на даче. Мама с бабушкой перебирали клубнику и пели “Синий платочек”. Красиво, в два голоса. А я писала реферат и тихонько любовалась ими. Мама осматривала каждую ягодку, выбирала самые спелые и откладывала их в сторону на блюдце. Потом протянула его мне. Вспомнилось и совсем далекое детство. Я разбила колено. Так, что кровь ручьем бежала по ноге. Было не столько больно, как страшно. Я закричала: “Мама! Мамочка!” и что есть духу побежала домой. Увидев рану, мама быстро промыла ее, достала йод, усадила меня на стул и сказала: “Сейчас немного попечет, но ты не бойся, я буду дуть. Возьми меня за руку, станет больно — сжимай”. Было не просто больно, рана пылала огнем, и я сжимала мамину руку что было сил. А она мазала коленку йодом, дула на нее и повторяла: “Вот и хорошо. До свадьбы заживет”. На маминой руке еще долго темнел синяк. “Надо же, какая ты у меня цепкая”, — смеялась она. Вспомнив все это, я вдруг поняла, насколько сильно ее люблю и как боюсь потерять. Старые обиды казались теперь глупыми и незначительными. Только бы с ней было все хорошо...   

Таксист остановил машину. Я выскочила и побежала к больнице. Неподалеку у центрального входа старушки продавали цветы, среди них были мамины любимые розы. Я купила букет, влетела в  приемное отделение. Там сказали: “Поднимайтесь на третий этаж, в травматологию”, и я понеслась по лестнице, не дожидаясь лифта. Воображение тем временем рисовало самые страшные версии. Неужели мама решила покончить с собой и выбросилась из окна? Нет, это полный бред! Тогда что?
Она лежала на высоких подушках. Загипсованная нога возвышалась над постелью. Увидев меня, встрепенулась.

— Дина! Ты пришла...
— Мамочка! — бросилась я к ней. — Что случилось?
— Да вот... Мы решили с папой сделать в твоей комнате ремонт. Я забралась на стол снять шторы и упала.
— Какой ремонт? Зачем? — засмеялась я, почувствовав невероятное облегчение.
— Ну, как же... Сюрприз хотели тебе сделать. Ты ведь вернешься домой? Или...
— Конечно, вернусь. Конечно... И внуков тебе нарожаю!
— От наследного принца Эфиопии? — улыбнулась мама.
— От кого захочешь. Хоть от Миши вашего. Ты только выздоравливай...

Поделись с подружками :